Никто из них больше не проронил ни слова, пока к отелю не подъехал микроавтобус. Точнее, это был даже не микроавтобус — это был небольшой автобус, который использовался на королевской площади минувшим вечером. За рулем сидел Ромеро Ангелли. Он опустил окно, сдвинул, открывая, дверцу позади себя. Васко, Джордж и вал Эффен стояли у входа в отель.

— Дай завяжу, — сказала я.

— Садитесь! Покажете мне, куда ехать.

— Выходите! — предложил ему ван Эффен. — Нам надо с вами поговорить.

Он, видимо, был удивлен, но не стал возражать. Я взяла его правую ногу и, поставив себе на колени, завязала шнурок двойным узлом. То же самое проделала я и с левой ногой. Он не поблагодарил меня, не сказал ни слова, вероятно, мы оба не понимали причины моего поступка. Он надел пиджак, вынул из кармана бумажник и протянул мне деньги.

— Вы хотите поговорить? Что-то случилось?

— Просто нам надо поговорить.

— Нет, нет, — порывисто сказала я, — не давай мне ничего… не надо.

— Мы можем поговорить в автобусе.

— Возможно, мы никуда не поедем в этом автобусе.

— Почему?.. Разве мои деньги хуже денег других? — спросил он изменившимся от гнева голосом.

— Вы не достали...

— Мы все достали. Мы что, будем весь день здесь стоять и кричать друг другу?

Мне показалось странным, что он не понял моего отвращения к деньгам, взятым, быть может, из кармана еще не остывшего трупа. А возможно, он понимал, но хотел сделать меня своей сообщницей и одновременно проверить мое истинное отношение к нему. Я возразила:

. Ангелли задвинул боковую дверцу, открыл свою и вышел. За ним последовали Леонардо, Даникен и О\'Брайен. Они поспешно поднялась по ступенькам крыльца.

— Черт возьми! Что, по-вашему, вы сейчас делаете? — спросил Ангелли. Его показной лоск дал трещину. — И что, черт возьми...

— Не надо… ведь я даже не думала о деньгах, когда позвала тебя… кончим этот разговор.

— А с кем, по-вашему, вы разговариваете? Вы нас не нанимали. Мы с вами партнеры. Во всяком случае нам так казалось.

— Вы думаете, что вы... — Ангелли осекся, нахмурился, потом улыбнулся. К нему вернулась его прежняя любезность. — Бели мы должны поговорить, а мы, кажется, действительно должны это сделать, почему бы не сделать это в гостиной отеля?

Он успокоился и сказал:

— Разумеется. Кстати сказать, это — Лейтенант. — Ван Эффен представил Васко, который извинился за состояние своего горла.

— Ну, ладно… возьми вот это на память.

Было ясно, что Ангелли не догадывается, кто перед ним. Васко выглядел настоящим армейским офицером.

В отеле они прошли в дальний конец гостиной. Ван Эффен развернул газету и разложил ее на столе перед Ангелли.

Он вынул из кармана какой-то предмет и положил его на мраморную доску тумбочки. Взглянув на подарок издали, я сразу узнала золотую пудреницу, которую несколько месяцев назад украла у хозяйки Джино. Я пробормотала:

— Видите эти заголовки?

— Ну да.

— Что это такое?

Вряд ли можно было не заметить подобных заголовков — крупнее газеты просто не в состоянии напечатать. Текст был довольно прост:

«FFF шантажирует две страны». После этого следовали заголовки помельче. Они касались, главным образом, вероломства FFF, решительности голландского правительства, твердости британского правительства. Не обошлось и без чистого вымысла.

— Это мне дал Джино, та самая вещица, которую я собирался продать… торговец хотел заполучить ее совсем даром… но я полагаю, она кое-чего стоит… ведь она золотая.

— Мы предполагали, что вы читали нечто подобное. — Ангелли не удивился. — Мы так же предполагали, что это вас немного обеспокоит. Но только немного. Лично я, вообще, не вижу причин для беспокойства.

Разве это что-либо меняет? Вы знали, зачем мы вас наняли — извините, зачем мы с вами вступили в партнерские отношения. Так что же изменилось за ночь?

Справившись с волнением, я сказала:

— Спасибо.

— Многое изменилось, — сказал Джордж. — Изменилось состояние дел. — Сейчас ясно, что это дело совершенно другого масштаба, чем предполагалось ранее. Я голландец, мистер Ангел ли. Наш Лейтенант — тоже голландец. Стефан Данилов может не быть голландцем по рождению, но он в большей степени голландец, чем поляк. Мы не собираемся сидеть сложа руки и смотреть, как затопят нашу страну. А страна, мистер Ангелли, это люди. Из нас троих никто не зарабатывает на жизнь законным способом, это правда. Но в своей деятельности мы не вредим человеческим жизням. Мы не мелкие преступники, но и не действуем в международных масштабах. Нам многое непонятно. Что ваши люди хотят от Северной Ирландии? Почему вы хотите, чтобы британцы ушли? Почему вы шантажируете наше правительство или правительство Великобритании? Почему вы угрожаете взорвать королевский дворец? Или вы газет не читаете? Вы что, сумасшедшие?

— Не стоит, — ответил он. Затем надел плащ и затянул на талии пояс. — Ну, до свидания, — бросил он, оглянувшись с порога.

— Мы не сумасшедшие, — голос Ангелли звучал почти устало. — Это вы сумасшедшие, если верите всему, что пишут в газетах. Газеты напечатали то, что ваше правительство приказало им напечатать. Когда дело касается национальной безопасности, власти имеют право это сделать. Правительство передало в газеты то, что мы велели им передать. Газеты в точности выполнили инструкции. Мы не собираемся навредить ни единой живой душе.

Спустя минуту я услышала, как хлопнула входная дверь.

— Северная Ирландия все еще далека оттого, чтобы шантажировать голландское правительство с целью получения наличных денег. Нам кажется, что именно такими были ваши намерения, и против этого мы ничего не имеем. Тут мы вам охотно посодействуем. У нас нет оснований любить правительство. — Джордж посмотрел куда-то вдаль. — У меня нет оснований любить и многие другие правительства.

Оставшись одна, я подошла к тумбочке и взяла в руку пудреницу. Я была растеряна, но, пожалуй, еще больше поражена. Пудреница блестела на моей ладони, а круглый красный рубин, вправленный в запор, вдруг стал расти, и мне почудилось, что он заслонил все золото. На моей ладони лежало круглое и сверкающее кровавое пятно и давило на нее всей своей тяжестью. Я встряхнула головой, красное пятно исчезло, и я снова увидела обыкновенную золотую пудреницу с рубином. Я опять положила ее на тумбочку, легла на кровать, закутавшись в халат, погасила лампу и начала размышлять.

— На основании того, что бы мне говорили, я так и понял, — примирительно заметил Ангелли. Он улыбнулся и достал мундштук из черного дерева, вставил в него сигарету и прикурил от отделанной золотом зажигалки из оникса. Этим самым Ромеро давал понять, что он в хорошем настроении, совершенно спокоен и все у него под контролем.

— Конечно, причина всему — деньги, джентльмены. Я не имею права рассказать вам как и что, но могу вас уверить, что деньги — мой основной мотив. Так же как я могу вас заверить, что мы не собираемся никого лишать жизни. Возможно, соображения гуманности значат для нас не так много, как для вас, господа. Организованная преступность в крупном масштабе — это серьезный бизнес, господа. Мы ведем наши дела исключительно на деловой основе. Эмоции — ерунда, расчет — это все. Убийства не приносят дивидендов, они не продуктивны, скорее наоборот, Грабеж преследуется законом, но лишь в определенных пределах. Однако если в процессе грабежа человек убивает, его преследуют по закону. Нет, нет, джентльмены, наш бизнес — чисто психологическая война.

Если бы кто-нибудь рассказал мне эту историю с пудреницей, думала я, то я посмеялась бы, как обычно смеются люди, услышав рассказ о чем-то необыкновенном и невероятном. Она относилась к таким историям, о которых говорят: «Смотри, как здорово закручено!» — а такие женщины, как мама, пожалуй, могли бы даже «поиграть» в этот случай, как в лотерею: такой-то номер выпадет на убитого, такой-то — на золотую вещицу, такой-то — на вора. Но на сей раз все произошло со мной лично, и я не без удивления поняла, что, когда ты сам замешан и участвуешь в какой-нибудь истории, тут уже не до шуток. Со мной приключилось то, что случается с человеком, который бросил в землю семена, потом забыл о них, а спустя какое-то время увидел пышное растение, покрытое листьями и бутонами, готовыми вот-вот раскрыться. Вопрос только в том, с чего все началось: что было семенами, что — растением и что — бутонами. Я мысленно отступала все дальше и дальше в прошлое и никак не находила истоков. Я отдалась Джино, потому что надеялась выйти за него замуж, но он обманул меня, и я, чтобы досадить ему, украла пудреницу. Потом я призналась в своем преступлении, он очень испугался, и я, чтобы его не уволили, отдала ему украденную вещь и просила вернуть хозяйке. Но Джино не вернул пудреницу, оставив ее себе, и из боязни попасться засадил в тюрьму ни в чем не повинную служанку, а ту в тюрьме били. Джино меж тем отдал пудреницу Сонцоньо, чтобы он ее продал; Сонцоньо пошел к ювелиру, а тот обидел Сонцоньо, и он в припадке ярости убил его, так ювелир погиб, а Сонцоньо стал убийцей. Я понимала, что не могу брать на себя вину за происшедшее, иначе получилось бы, что мое желание выйти замуж и обзавестись семьей стало первопричиной стольких злоключений; но, несмотря на это, я никак не могла заглушить угрызения совести и смятение. Наконец в результате долгих размышлений я пришла к выводу, что виной всему мои ноги, грудь, бедра, моя красота, в общем, то, чем так гордилась мама и что не носило на себе печати преступности, как все, что создано природой. Но подумала я так от отчаяния и растерянности, ухватившись за эту мысль, как хватаются за любой вздор, лишь бы разрешить какой-то еще во сто крат более сложный и абсурдный вопрос. В конце концов, я знала, что никто не виноват и все произошло так, как и должно было произойти, хотя все это было ужасно; и если уж требовалось найти виноватых, то все люди в равной мере и виновны и невиновны.

Джордж протянул руку и указал на другой заголовок:

— Похищение девушек — это тоже психологическая война?

— Ну, конечно. Это один из самых эффективных видов шантажа. Как вы понимаете, он касается струн сердца отдельных людей.

В мою душу медленно просачивался мрак, как просачивается вода, которая во время наводнения сначала затопляет нижние этажи дома, а потом поднимается все выше и выше. Первым, конечно, затонуло мое благоразумие. Однако мое воображение, зачарованное рассказом Сонцоньо, все еще продолжало работать. Я смотрела на это преступление без осуждения и без ужаса, в моих глазах оно казалось непостижимым и от этого по-своему увлекательным. Мне чудился Сонцоньо, идущий по улице Палестро, заложив руки в карманы плаща; вот он входит в дом и ожидает ювелира в маленькой гостиной. Я видела, как в комнату входит ювелир, здоровается с Сонцоньо за руку. Ювелир стоит возле своего письменного стола, Сонцоньо протягивает ему пудреницу, тот разглядывает ее и с притворным пренебрежением качает головою. Потом поднимает свою лисью мордочку и называет до смешного низкую цену. Сонцоньо пристально смотрит на него полными гнева глазами и грубо вырывает пудреницу из его рук. Потом обрушивает на торговца обвинения в мошенничестве. Тот грозит донести на Сонцоньо и требует, чтобы он немедленно ушел. А затем с видом человека, окончившего разговор, он отворачивается, а может быть, нагибается. Сонцоньо хватает бронзовое пресс-папье и наносит ему первый удар по голове. Тот пытается убежать, и тогда Сонцоньо настигает его и снова еще несколько раз ударяет его. Убедившись, что ювелир мертв, Сонцоньо отшвыривает труп, открывает все ящики, забирает деньги и бежит. Но прежде чем уйти, он, как я читала в газетах, снова охваченный злобой, бьет мертвеца, лежащего на полу, каблуком ботинка прямо в лицо.

— Вы хладнокровный негодяй, — добродушно сказал Джордж. А он умел сочетать добродушие с угрозой. И в тех случаях\" когда этот великан излучал добродушие, угроза была особенно велика. Судя по слегка поджатым губам Ангелли, он это почувствовал.

Я подробно перебирала все детали преступления. Почти с удовольствием я следила за действиями Сонцоньо: вот его рука протягивает пудреницу, вот она хватает пресс-папье и наносит удар ювелиру, а вот его нога в порыве гнева уродует лицо мертвеца. Рисуя в воображении все эти картины, я не испытывала ужаса, я не осуждала, но и не одобряла содеянного. Меня охватило то самое чувство особого наслаждения, которое переживают дети, слушая сказки: они сидят в тепле, прижавшись к матери, и с восторгом следят за приключениями сказочных героев. Однако моя сказка была мрачной и кровавой, героем ее был Сонцоньо, а к чувству восхищения невольно примешивались изумление и грусть. И, как бы желая проникнуть в тайный смысл этой сказки, я вновь с тем же смутным удовольствием начинала перебирать все подробности преступления и вновь сталкивалась с неразрешимой загадкой. Потом я неожиданно заснула, словно провалилась в пропасть, как человек, который, прыгая через нее, не рассчитал прыжка и внезапно рухнул в пустоту.

— Как бы вы себя чувствовали, если бы вашу жену, сестру или дочь держали с пистолетом у виска или приставили нож к горлу? И не изображайте притворный ужас. Шантажисты никогда не берут заложников просто так. Они угрожают их жизни — в случае, если шантаж не удастся. И порой эти угрозы осуществляются. А как будет в вашем случае? Передадите в руки своих подручных для нескольких часов невинных развлечений? А может, будете пытать? Или убьете? Как мы вам уже говорили, мы не связываемся с насилием. Однако в случае, если эти невинные молодые леди, никому не причинившие вреда, пострадают, то мы предпримем действия, которые вы сможете расценить как акты насилия. Хотел бы я, чтобы вы мне поверили, мистер Ангелли.

Должно быть, я проспала часа два, а потом проснулась. Вернее, начало просыпаться мое тело, а рассудок, охваченный каким-то оцепенением, все еще дремал. Как слепая, я вытянула вперед руки, не узнавая места, где нахожусь. Я заснула на постели, а теперь стояла в каком-то тесном углу, зажатая внутри гладких, вертикальных, наглухо запертых стен. И в ту же минуту я подумала о тюремной камере, я вспомнила о служанке, которую Джино засадил в тюрьму. Я оказалась на ее месте, моя душа болела от несправедливости, жертвой которой стала она. И от этой боли я почти физически ощущала себя той самой служанкой, мне казалось, что боль преобразила меня, наделила меня ее лицом, заключила меня в ее телесную оболочку, вынудила совершать ее поступки. Закрыв лицо руками, я оплакивала себя, думая о несправедливости моего заточения, и знала, что мне ни за что не выбраться из тюрьмы. Но в то же время я чувствовала себя прежней Адрианой, по отношению к которой никто не был несправедлив и которую никто не заключал в тюрьму; и я понимала, что достаточно мне сделать один жест, чтобы освободиться и перестать быть служанкой. Но чтó именно я должна сделать, я не знала, хотя несказанно мучилась, желая выйти из этого заточения жалости и тоски. Потом внезапно имя Астариты вспыхнуло в моем мозгу, так после сильного удара в глаз человека вдруг, словно молния, ослепляет острая боль.

Ангелли ему поверил. Атмосфера в гостиной была прохладной, но на лбу Ангелли выступили капли пота.

— Зачем, например, вы похитили Анну Мейджер? Из-за того, что ее папочка крупный промышленник и пользуется влиянием в правительстве? — поинтересовался Джордж.

«Пойду к Астарите и попрошу освободить ее», — подумала я, потом протянула руки и тотчас же почувствовала, что стены тюремной камеры раздвинулись, образовался узкий проход и я могу выйти. Я проделала несколько шагов в темноте, нащупала выключатель и судорожно его повернула. Комнату залил яркий свет. Тяжело дыша, я стояла голая возле двери, тело и лицо были покрыты холодным потом. То, что я приняла за тюремную камеру, оказалось всего-навсего пространством между шкафом, стеною и комодом, которые, отгораживая часть спальни, образовывали узкий закуток. В полусне я встала, прошла вперед и забилась в этот угол.

Ангелли молча кивнул.

Я снова погасила свет и, осторожно ступая, пошла к постели. Прежде чем заснуть, я подумала, что воскресить ювелира я, конечно, не смогу, но могу спасти или по крайней мере попытаться спасти служанку и сейчас нет ничего важнее этого. Теперь, когда я поняла, что я не такая уж добрая, какой считала себя, я обязана была сделать это во что бы то ни стало. Во всяком случае, моя доброта прекрасно уживалась с наслаждением, которое я испытывала от кровопролития, с восхищением перед насилием и даже с тем непонятным удовольствием, с которым я слушала рассказ о совершенном преступлении.

— А Жюли ван Эффен? Она всего лишь сестра полицейского. В Нидерландах тысячи полицейских.

— Но только один Ван Эффен, — с чувством произнес Ангелли. — Мы знаем, что за нами охотятся по всей стране, но мы также знаем, кто эту охоту возглавляет. Имея в своих руках сестру ван Эффена, мы немножко подрежем ему крылышки.

— Вы так говорите, словно сам он не слишком вас интересует.

Ангелли ничего не ответил, но по его глазам было ясно, что он думает.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— И вы все еще хотите, чтобы я поверил, что вы не собираетесь подвергать этих, девушек никаким формам принужденна?

— Меня не слишком заботит, верите вы или нет, — в голосе Ангелли снова чувствовалась усталость. — Я уверен, что в случае, если мы вас обманем, вы в состоянии сделать то, о чем вы говорили. Не сомневаюсь, что вы основательно вооружены. Я предлагаю вам самому посмотреть и убедиться. Вы сможете взглянуть на наших заложниц сегодня после обеда. Если вам не понравится то, что вы увидите, вы можете уйти и принять те меры, которые сочтете нужными. Больше мне нечего вам сказать.

На следующее утро я тщательно оделась, положила пудреницу в сумку и вышла из дома с намерением позвонить Астарите по телефону. Как ни странно, но я чувствовала себя очень легко, тоска, которую накануне вечером навеяла на меня исповедь Сонцоньо, окончательно исчезла. Позднее мне не раз приходилось убеждаться в том, что тщеславие — самый страшный враг человеколюбия и доброты. Именно тщеславие, а не ужас и страх испытывала я при мысли, что я — единственный человек во всем городе, которому известно, как произошло убийство и кто его совершил. Я говорила себе: «Я знаю, кто убил ювелира», и мне казалось, что я смотрю на людей и на вещи совсем иными глазами, чем вчера. Я подумала даже, что во мне, очевидно, тоже произошли перемены, я боялась, что на моем лице можно прочесть тайну Сонцоньо. Одновременно я испытывала сладкое, непреодолимое желание поведать кому-нибудь все, что я знала. Эта тайна переполняла мою душу, готовая вылиться наружу, как вода из тесного сосуда, и мне хотелось перелить ее в чью-то чужую душу. Думаю, что именно такое состояние толкает преступников на исповедь, они рассказывают о своих преступлениях любовницам или женам, а те в свою очередь делятся секретом с близкими друзьями, те — со своими, и так далее, пока слух не дойдет до полиции, и тогда всему конец. А кроме того, сознаваясь в своих грехах, преступники пытаются таким образом взвалить часть невыносимой тяжести на других людей. Словно вина — это ноша, которую можно делить и делить на части и взваливать на плечи разных людей, пока она не станет совсем легкой и незначительной. А в действительности все происходит иначе: бремя неделимой ноши отнюдь не уменьшается от того, что его взваливают на чужие плечи, а, наоборот, становится все тяжелее, чем большее число людей принимают его на себя.

Джордж спросил:

— Стефан?

Шагая по улице в поисках телефона-автомата, я купила несколько газет, в которых впервые прочла сообщение об убийстве на улице Палестро. Но с того времени прошло уже несколько дней, и в газетах я обнаружила всего пять-шесть строк под заголовком: «Ничего нового об убийстве ювелира». Я поняла, что если Сонцоньо не наделает глупостей, то он может спать спокойно: преступление не раскроется. Полиции, которая ведет расследование, не так-то легко найти убийцу, поскольку ювелир сам занимался темными и незаконными сделками. Ювелир, как сообщали газеты, вел по большей части тайные дела с людьми всех слоев и всех сословий; убийца мог оказаться совсем незнакомым ему человеком и совершить преступление неумышленно. Это предположение было ближе всего к истине. И именно оно давало всем понять, что полиция вынуждена отказаться от поисков виновного.

— Думаю, мы поладим. Объяснения мистера Ангелли мне кажутся не вполне удовлетворительными, но если верить самой сути им сказанного — а я не вижу основании ему не верить — то мы многое потеряем, если выйдем из этого дела из-за мнимых опасностей. Мы можем остаться с весом. Как сказал мистер Ангелли, давай пойдем и посмотрим,

Я зашла в кафе, где был телефон-автомат, и набрала номер Астариты. Прошло по меньшей мере месяца полтора, как я звонила ему в последний раз, и, должно быть, я застала его врасплох, потому что сперва он не узнал моего голоса и начал говорить тем непринужденным тоном, каким обычно разговаривал у себя в кабинете. В первую минуту у меня даже мелькнула мысль, что он вообще не хочет больше знать меня, и, откровенно говоря, сердце мое ёкнуло при мысли о служанке, сидевшей в тюрьме, и о роковом для меня стечении обстоятельств: именно теперь, когда я так нуждалась в Астарите, который мог вмешаться и спасти эту бедную женщину, он разлюбил меня. Однако я обрадовалась, что всерьез беспокоюсь о судьбе служанки, ведь это свидетельствовало о том, что я не утратила свою доброту, и доказывало, что я, несмотря на мою связь с убийцей Сонцоньо, в общем-то, осталась прежней Адрианой, кроткой и отзывчивой, как всегда.

— Благодарю вас, джентльмены! — облегченно вздохнул Ангелли. Он не стал вытирать пот со лба — то ли потому что ему это не нравилось, то ли по политическим соображениям. — Я не уверен, что вы в состоянии взглянуть на это дело с моей точки зрения. Мне кажется, с вами исключительно трудно вести переговоры. Но я рад\" что мы договорились. — Теперь Ангелли мог проявить любезность и дружелюбие, ведь, по его мнению, он получил, что хотел. — Так где же грузовик?

— В гараже неподалеку.

Я робко назвала Астарите свое имя, и тотчас же, к великой моей радости, услышала, как изменился его голос, как он стал запинаться и что-то мямлить. Признаюсь, что я почувствовала к нему дружеское расположение, ведь такая любовь всегда льстит женщине, а сейчас она внесла в мою душу успокоение и наполнила чувством благодарности. Я говорила с ним непривычно ласково, назначила ему свидание, он пообещал непременно прийти, и я вышла из кафе.

— В гараже? Это безопасно?

— Гараж принадлежит мне. Господи, вы же не думаете, что я делаю это впервые?

— Конечно. Это был глупый вопрос с моей стороны.

Всю прошедшую кошмарную для меня ночь беспрерывно лил дождь. Сквозь сон я слышала, как назойливый шум дождя сливался со свистом ветра, отгораживая наш дом завесой непогоды, отчего еще безнадежнее становилось мое одиночество, еще сильнее сгущался вокруг меня мрак. Но к утру дождь прекратился, а ветер, собрав последние силы, разогнал тучи, и сразу же проглянуло прозрачное небо, свежим стал воздух, застывший в неподвижности. Поговорив по телефону с Астаритой, я пошла прогуляться по платановой аллее, любуясь первыми лучами солнца. После дурно проведенной, беспокойной ночи у меня осталось легкое головокружение, но от свежего воздуха оно скоро прошло. Я от души наслаждалась прекрасным утром, и все предметы, на которых задерживался мой взгляд, казались мне особенно привлекательными, очаровывали меня и радовали. Я любовалась влажными бороздками, которые окаймляли уже подсохшие каменные плиты мостовой; любовалась стволами платанов, их корой из белых, зеленых, желтых, коричневых чешуек, блестевших издали, как золото; любовалась фасадами домов, еще хранившими следы ночного омовения — большие мокрые пятна; я с удовольствием поглядывала на утренних прохожих, на мужчин, спешивших на работу, женщин с хозяйственными сумками, детишек с книгами и ранцами, их вели в школу родители или старшие братья. Я остановилась и подала милостыню старому нищему, и, пока я шарила в сумочке, ища мелочь, глаза мои с жалостью разглядывали его потертую военную шинель, заплаты на локтях и на вороте. Заплаты были серые, коричневые, желтые, ярко-зеленые, и я загляделась на них и на крупные черные стежки, которыми были крепко пришиты заплаты; я вдруг подумала о той работе, которую этот нищий проделал в один из таких вот утренних часов: он вырезал ножницами порванный кусок, выкраивал заплату из какой-нибудь старой тряпки, прикладывал ее к дыре и старательно пришивал. Мне было приятно смотреть на эти заплаты, как приятен голодному вид только что испеченного хлеба, и, уходя, я оглянулась еще раз и посмотрела на нищего. В эту минуту я подумала: как было бы прекрасно, если бы вся жизнь стала похожа на это утро, такое ясное, чистое и радостное, если бы наша жизнь была отмыта от темных пятен и мы могли бы с любовью глядеть вокруг, пусть даже нашему взору открывались бы самые обыденные картины. От этих дум ко мне вернулось желание, так долго и молчаливо дремавшее в моей душе, желание спокойной семейной жизни с мужем в новом, светлом и чистом доме. Я поняла, что не люблю свое ремесло, хотя благодаря своей противоречивой натуре выбрала именно это занятие. Я подумала, что мое ремесло никак не назовешь чистым: вокруг меня, на моем теле, на моих пальцах, на моей постели как будто оставались следы пота, мужского семени, порочной страсти, липкой испарины, которые, сколько бы я ни мылась и как бы тщательно ни убирала комнату, казалось, всегда присутствуют здесь. И еще я подумала, что мои ежедневные раздевания и одевания на глазах разных клиентов мешают мне воспринимать свое тело с тем чувством радости и интимности, которое испытывала я еще девушкой, когда купалась или разглядывала себя в зеркале. До чего же приятно смотреть на свое тело как на нечто вечно новое, незнакомое, которое само по себе развивается, наливается силой и красотой; а я, стараясь каждый раз поразить этой новизной своих любовников, навсегда лишила себя этого удовольствия.

— У нас есть пара вопросов, — сказал ван Эффен. — Сейчас мы связаны обязательствами, но рисковать мы любим не больше, чем вы. Я полагаю, что мы не узнаем место назначения груза до прибытия на место. У вас есть, где спрятать грузовик?

— Да.

— Сколько людей туда поедет?

Под влиянием таких мыслей преступление Сонцоньо, коварство Джино, несчастье, случившееся со служанкой, и сеть интриг, опутавших меня, вновь показались мне прямыми последствиями моей неправедной жизни; последствия эти были лишены особого смысла, отнюдь не возлагали на меня вины, но с ними можно было покончить лишь в том случае, если бы я сумела осуществить все мои прежние мечты о семейной жизни. Мне ужасно захотелось быть праведной во всех отношениях: жить в мире с моралью, которая не позволяет заниматься моим ремеслом; жить в мире с природой, которая требует, чтобы женщина моего возраста имела детей; жить в мире с эстетическим вкусом, который требует, чтобы люди окружали себя красивыми вещами, одевались в новые изящные платья, жили в светлых, чистых и уютных домах. Но одно исключало другое, и если я хотела жить в мире с моралью, то не могла бы жить в мире с природой, а эстетический вкус одновременно противоречил и морали и природе. И при этой мысли я испытала привычную досаду, преследовавшую меня всю жизнь, я имею в виду вечное сознание своей нищеты, которую можно побороть, лишь только принеся в жертву самые светлые чаяния. Но кроме того, я поняла, что еще не окончательно примирилась со своею судьбой, и это вселило в меня новую веру в будущее; я подумала, что, как только мне представится случай переменить жизнь, он не будет для меня неожиданностью и я вполне сознательно воспользуюсь им без колебаний.

— Кроме вас? Поедут три человека. Мистер Риордан, с которым вы пока не встречались, но о котором читали, а также Йооп и Иоахим. А почему вы спрашиваете?

— Сейчас моя очередь задавать вопросы. Вы поедете в маленьком автобусе?

Я назначила свидание с Астаритой на полдень, в это время он как раз уходил со службы. В моем распоряжении было еще несколько часов, и я, не зная, чем заняться, решила навестить Джизеллу. Я уже давно не виделась с нею и подозревала, что в ее жизни кто-то занял место Риккардо, игравшего роль не то жениха, не то любовника. Джизелла, как и я, надеялась рано или поздно упорядочить свою жизнь, думаю, что это общая мечта всех женщин моей профессии. Меня вела к этому природная склонность, а Джизелла, которая придавала непомерно большое значение мнению людей, главным образом заботилась о соблюдении внешних приличий. Она стыдилась, что другим известно, кто она такая — в этом все дело, — хотя в отличие от меня привела ее к этому ремеслу более сильная, чем моя, склонность к такой жизни. Я же, наоборот, не испытывала никакого стыда, а лишь иногда, в редкие моменты чувствовала себя униженной и оскорбленной.

— Ну, нет. Мы наделись, что в грузовике будет достаточно места.

Дойдя до дома Джизеллы, я стала подниматься по лестнице. Но меня остановил голос привратницы:

«Только не это, — подумал ван Эффен. — Они хотят следить за нами и за содержимым грузовика».

— Вы к синьорине Джизелле? Она здесь больше не живет.

— Сколько машин?

— Машин? — переспросил Ангелли. — Никаких машин. Зачем они нам?

— А куда она переехала?

— Зачем? — Ван Эффен посмотрел сначала на потолок, потом на Джорджа, потом на Ангелли. — Зачем? Скажите, мистер Ангелли, вам когда-либо приходилось транспортировать государственную собственность?

— На улицу Касабланка, номер семь.

— Это для меня совершенно новое дело.

— Мне нужны две машины. Одна будет следить за грузовиком, на расстоянии пары сотен метров, другая пойдет позади первой на таком же расстоянии.

Улица Касабланка размещалась в новом районе.

— А, понимаю! Это очень разумно. Вы не хотите, чтобы за вами следили.

— Приехал какой-то блондин на машине, они взяли вещи и уехали.

— Я категорически возражаю против того, чтобы за нами следили. Вероятность слежки — один на миллион. Но даже такой риск нам не нужен.

— Хорошо, хорошо. Йооп и Иоахим. Я им сейчас

Я тотчас же подумала, что пришла сюда именно за тем, пришла услышать эти слова: Джизелла уехала с каким-то синьором. Не знаю почему, но я вдруг почувствовала сильную усталость, ноги подкосились, и я схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Но я постаралась взять себя в руки и, подумав, решила разыскать Джизеллу по новому адресу. Я села в такси и попросила шофера отвезти меня на улицу Касабланка.

позвоню.

Машина увозила нас все дальше от центра города, от его узких улочек, где, тесно прижавшись друг к другу, стоят старинные дома. Улицы постепенно расширялись, разветвлялись, стекались воедино, образуя площади, затем опять расширялись, дома здесь были сплошь новые, и между ними проглядывали зеленые полоски бывших полей. Я понимала, что моя поездка к Джизелле носит невеселый, даже тягостный характер, и от этого мне делалось все грустнее и грустнее. И вдруг я вспомнила, как старалась Джизелла совратить меня с пути истинного и сделать такой, какой была сама; я невольно так же естественно, как кровоточит незажившая рана, начала плакать.

— И последний вопрос. Мы вчера забыли его обсудить. Мы сегодня возвращаемся в город?

— Нет.

Когда я вышла из такси в самом конце улицы, глаза мои блестели и щеки еще были мокры от слез.

— Вам следовало нам об этом сказать. Нам нужно взять кое-какие мелочи, вроде зубных щеток. Слава Богу, мы догадались и кое-что упаковали. Встречаемся через три минуты в вестибюле.

— Не надо плакать, синьорина, — сказал шофер.

Вернувшись к себе в комнату, ван Эффен похвалил друга:

Я только покачала головою и пошла к дому Джизеллы.

— Джордж, я уже тебе говорил и снова скажу. Ты зарыл свой талант в землю. Ты был великолепен, просто великолепен!

Джордж насмешливо махнул рукой.

— Это все пустяки!

Передо мной выросло ослепительно белое современное знание, построенное совсем недавно, о чем свидетельствовали бочки, бревна и лопаты, сваленные в кучу в маленьком с жидкой растительностью садике, и пятна известки на решетчатых воротах. Я вошла в белый и пустой вестибюль, лестница тоже оказалась белой, а сквозь матовые стекла проникал мягкий свет. Привратник, молодой рыжий парень в рабочем комбинезоне, ничуть не похожий на обычных старых и грязных привратников, распахнул дверцы лифта, я вошла, нажала кнопку и начала подниматься вверх. В лифте приятно пахло свежим деревом и лаком. Даже в шуме лифта слышалось что-то новое, как в моторе, который работает недавно. Я поднималась на последний этаж, и по мере того, как лифт шел вверх, становилось все светлее и светлее, будто в доме вообще не было крыши, а лифт летел прямо в небо. Потом он остановился, я вышла в очутилась на ослепительно белой площадке, залитой ярким солнцем. Прямо передо мной была светлого дерева дверь с блестящей медной ручкой. Я позвонила, дверь открыла худенькая миловидная служанка, брюнетка в кружевной наколке и вышитом переднике.

— Вот пример того, как одним махом можно установить моральное превосходство. Теперь наши партнеры постараются не наступать нам на ноги. А тебе не кажется, что мы нужны им больше, чем они нам? У тебя не создалось впечатление, что они так думают?

— К синьорине Де Сантис, — произнесла я, — скажите ей, что пришла Адриана.

— Создалось. Да, интересная ситуация.

— Даже очень. Второй интересный момент — теперь преступники знают, что за ними не будут следить. Это было наше предложение. Значит, мы достойны доверия?

Служанка оставила меня одну, а сама направилась в конец коридора к двери с матовыми стеклами, такими же, как в окнах на лестнице. Этот коридор тоже был весь белый и пустой, как и вестибюль; я решила, что в квартире комнаты четыре, не больше. От калорифера шло приятное тепло, поэтому еще сильнее чувствовался резкий запах свежей штукатурки и масляной краски. Наконец стеклянная дверь в конце коридора распахнулась и служанка сказала, что я могу войти. Сперва, как только я вошла в комнату, я ничего не могла разглядеть, так как сквозь широкое окно, которое, казалось, занимало всю противоположную стену, врывался поток ослепительно ярких лучей зимнего солнца. Квартира находилась на самом верхнем этаже, и в окно глядело сверкающее голубое небо. На мгновение я словно забыла о цели своего визита и испытала такое удовольствие, что даже зажмурилась от этого золотистого, как старое вино, солнечного света. Но голос Джизеллы вывел меня из оцепенения. Она сидела возле окна у столика, уставленного флакончиками, а маленькая седая женщина делала ей маникюр. Джизелла с обычной своей наигранной непринужденностью воскликнула:

— Это очевидно. Будем надеяться, что Ангелли и компания немного расслабятся и утратят бдительность.

— Ах, это ты, Адриана… садись… обожди минуточку.

— Будем надеяться. Третий момент — и опять благодаря тебе. Сейчас ясно, что Ангелли не подозревает, кто я такой. Мне кажется, Ангелли не помешало бы пройти у тебя инструктаж. Он плохо умеет скрывать свои чувства и порой слишком бурно реагирует. Этот тип не смог бы, зная кто я, сидеть со мной за столом и ничем себя не выдать. Я очень надеюсь, что FFF не удастся выяснить, кто мы такие. В этом случае, пока мы нужны этим людям, мы будем в относительной безопасности — пока они не достигнут своих целей. Но последнее мне кажется очень маловероятным. Злоумышленники могли бы захотеть от нас избавиться, если бы опасались, что мы можем их выдать. Но это нам не грозит: те, кто был вчера вечером в доме Дессенса, сегодня утром попали во все крупные европейские газеты или попадут в них к вечеру. Их прославит радио и телевидение. Я специально спрашивал об этом мистера Виерингу, чтобы убедиться. И мне совершенно не понравились разговоры Ангелли по поводу того, что он и его люди якобы ограничивают себя исключительно рамками психологической войны. Ромеро утверждает, что их интересуют только деньги. Ты им, конечно, поверил?

— Такому человеку, как мистер Ангелли, всегда можно доверять.

Я села возле двери и огляделась вокруг. Комната со стеклянной стеной была длинная и узкая. По правде говоря, мебели в ней было немного: только стол, буфет и несколько стульев светлого дерева, но зато все новое, а главное, все залито солнцем. Солнце придавало окружающему какое-то великолепие, и я невольно подумала, что только в богатых домах бывает такое солнце. Испытывая почти чувственное наслаждение и ни о чем не думая, я прикрыла глаза. Вдруг что-то тяжелое и мягкое вспрыгнуло ко мне на колени, я раскрыла глаза и увидела огромного кота неизвестной мне породы, с длинной и мягкой шелковистой шерсткой, серого, даже, пожалуй, голубоватого цвета, с крупной мордочкой, сердитое и важное выражение которой мне не понравилось. Кот принялся тереться о мое плечо, задрал кверху пушистый, как плюмаж, хвост и хрипло мяукнул. Наконец он свернулся у меня на коленях и замурлыкал.

Когда ван Эффен и Джордж спустились вниз, Ангелли, О\'Брайен и Даникен уже ждали их в гостиной. Ван Эффен спросил:

— Все готово?

— Какой красавец, — сказала я, — что это за порода?

— Это персидский кот, — гордо ответила Джизелла, — они очень дорогие… цена на них доходит до тысячи лир.

— Да. Но кое-что мы упустили из виду. Я обещал перезвонить. Я не знал, приезжать ли ребятам сюда или нет.

— Никогда еще не видела такого, — сказала я, гладя кота по спинке.

— Мы дадим им знать, когда выедем на грузовике.

— Почему бы не позвонить им отсюда?

— Знаете, у кого точно такой кот? — вмешалась маникюрша. — У синьоры Радаэлли… и видели бы вы, как она за ним ухаживает… прямо как за ребенком. На днях она даже опрыскала его духами из пульверизатора… а педикюр будете делать?

Ван Эффен слегка озадаченно посмотрел на Ангелли.

— Вы что, два раза подряд пользуетесь одним и тем же телефоном?

— Нет, Марта, на сегодня хватит, — сказала Джизелла.

— Ну... -Ангелли покачал головой. — А я-то

думал, что я из нас самый подозрительный человек и острее других чувствую опасность. Мы едем сейчас?

Маникюрша собрала свои инструменты и пузырьки в чемоданчик, попрощалась с нами и вышла из комнаты.

— С обогревом в армейских грузовиках плоховато. Я предлагаю выпить шнапсу. У нас есть время?

Мы остались одни и посмотрели друг на друга. Джизелла показалась мне тоже какой-то новой, как и весь дом. На ней был красивый красный свитер ангорской шерсти и бежевого цвета юбка, этих вещей я раньше у нее не видела. Она немного располнела, особенно в груди и бедрах. Веки у нее чуть-чуть припухли, и это придавало ей несколько угрюмый вид. Она была похожа на человека, который хорошо ест, много спит и ни о чем не думает. Она некоторое время разглядывала свои ногти, а потом в упор спросила:

— Есть. Очень хорошо. Полагаю, время у нас есть, пока не придет Лейтенант.

— Он не придет. Мы придем к нему. Поэтому я и предложил выпить. Чтобы дать ему время.

— Ну, что скажешь? Как тебе нравится мой дом?

— Понимаю. Или, скорее, не понимаю. Он не собирается...

— Наш друг ушел через запасной выход. Он обожает нетрадиционные решения. Лейтенант у нас очень застенчивый — не любит привлекать к себе внимания.

Я никогда не была завистливой. Но на сей раз впервые в жизни позавидовала и удивилась, как это некоторые люди могут всю жизнь таить в душе подобное чувство, которое казалось мне не только неприятным, но и унизительным. Мое лицо начало подергиваться, словно от нервного тика, оно сразу будто осунулось, и я не могла даже улыбнуться и сказать Джизел-ле обыкновенные вежливые слова. А сама Джизелла внушала мне непреодолимое отвращение. Мне хотелось сказать ей что-нибудь обидное, унизить ее, уколоть, в общем, хоть как-то омрачить ее радость.

— Нетрадиционные решения. Застенчивый. Теперь я понимаю. — Ангелли стоял у недавно выкрашенного армейского грузовика в маленьком, ярко освещенном гараже. Гараж был практически пуст — кроме грузовика, в нем ничего не было, Ромеро окинул взглядом внушительную фигуру Васко в новенькой, с иголочки, капитанской форме. — Да, теперь я понимаю. Служащие отеля могли обратить внимание на смену формы. Но я думал, что Лейтенант — это лейтенант.

«Что это со мною? — подумала я растерянно, машинально продолжая гладить кота. — Неужели это я?»

— От старых привычек трудно избавиться. Обычно мы не меняем имя при смене костюма. А его повысили в прошлом месяце. За службу стране и королеве.

К счастью, это состояние продолжалось недолго. Из глубины души уже поднялось и бросилось на борьбу с завистью мое обычное добродушие. «Джизелла — моя подруга, — думала я, — ее судьба не может оставить меня равнодушной, я должна за нее радоваться». Я представляла себе, как Джизелла впервые вошла в этот новый дом и захлопала от радости в ладоши, и в ту же самую минуту холодное и сковывающее чувство зависти покинуло меня, я вновь ощутила тепло ласкового солнца, будто оно проникло в самую глубину моей души.

— За службу... понимаю, — было ясно, что Ангелли нечего не понимает. — А что означает этот оранжевый знак на радиаторе?

Я сказала:

\" Маневры. Не приближаться \".

— И ты еще спрашиваешь! Чудесный дом, просто душа радуется… но как все это произошло?

— Вы все предусмотрели, — сказал Ангелли. — Можно мне заглянуть вовнутрь?

Очевидно, я произнесла эти слова искренне и даже улыбнулась, скорее себе, чем Джизелле, в награду за то, что преодолела свою зависть. Джизелла ответила важным, доверительным тоном:

— Естественно. Не нужно думать, что вы приобрели

— Помнишь Джанкарло, этого блондина, с которым я сразу же сцепилась? Ну, так он вернулся ко мне… он оказался куда лучше, чем можно было предположить с первого взгляда… потом мы встречались… много раз… несколько дней тому назад он сказал: пойдем, я хочу сделать тебе сюрприз… я, признаться, решила, что он хочет купить мне какой-нибудь подарок, сумочку там или духи… но он посадил меня в машину, привез сюда, ввел в этот дом — он еще не был заселен… Я подумала, это его квартира… а он спросил меня, нравится ли мне тут. Я ответила «да», но, разумеется, ни о чем даже не подозревала… а он мне говорит: эту квартиру я купил для тебя… можешь себе представить, что со мною было!

кота в мешке — идите и смотрите.

Она рассмеялась и с гордостью огляделась вокруг. Я порывисто встала, подошла к ней и обняла:

— Это, мистер Данилов, самый необычный кот, которого я когда-либо видел, — Ангелли осмотрел аккуратно сложенное вооружение и теперь радостно потирал руки. — Великолепно, просто великолепно. Господи, мистер Данилой, Джорджу достаточно дать список, и он все поставит. Это просто невероятно! Джордж махнул рукой.

— Я так рада… очень рада… По-настоящему рада за тебя.

— Лейтенант мне немножко помог. В следующий раз заказывайте, пожалуйста, что-нибудь потруднее!

— Великолепно, просто великолепно! — Ангелли заглянул в кабину грузовика. Он обратил внимание, что окна у заднего сиденья плотно занавешены.

Эти слова и жест окончательно рассеяли мою неприязнь. Я приблизилась к окну и выглянула наружу. Дом стоял на возвышении, внизу без конца и края тянулись ровные поля, пересеченные извилистой рекой, там и тут раскинулись рощи, риги, невысокие холмы. Только с одной стороны стояло несколько белых зданий, последний кусок городской окраины. Там на горизонте, где светлое небо сходилось с землей, четко вырисовывались голубые горы. Обернувшись к Джизелле, я сказала:

— Вы даже это предусмотрели? Я вижу, мистер Данилов, вы разделяете мою любовь к уединению.

— Не я. Старшие офицеры голландской армии на маневрах.

— Какой отсюда прекрасный вид!

— Это неважно. Я уверен, что мистеру Риордану это понравится. Когда вы с ним встретитесь, вы поймете почему. У него довольно-таки запоминающаяся внешность, которую трудно скрыть, что очень жаль, потому что он не любит быть на виду.

— Тебе правда нравится? — спросила она, потом подошла к буфету, вынула два маленьких бокала, пузатую бутылку и поставила на стол. — Выпьешь немного ликера? — спросила она небрежно.

Ангелли немного помолчал, потом прочистил горло и осторожно спросил:

— В связи со всеми предпринятыми вами предосторожностями, мистер Данилов, мне неловко вас об этом просить, но все же... вы бы не возражали, если бы мистер О\'Брайен все осмотрел более тщательно?

Чувствовалось, что роль хозяйки дома доставляла ей огромное удовольствие.

— Я часто спрашивал себя, каковы могут быть функции мистера О\'Брайена? — улыбнулся ван Эффен. — Но это... Вы меня слегка удивляете. Если мистер О\'Брайен знает о вооружении больше нас троих, то он, вероятно, ведущий специалист Европы и наши услуги излишни.

— Что скажете по поводу взрывчатки, мистер Данилов? — О\'Брайен охотно улыбнулся. У него были именно такие Глаза, которые представляешь, слушая песню «Ирландские глаза». — Я ее немного побаиваюсь. Я больше специалист по части электроники.

Мы сели за стол и молча начали тянуть ликер. Я понимала, что Джизелла смущена, и мне захотелось помочь ей выйти из затруднительного положения. Я ласково сказала:

— Мистер О\'Брайен скромничает, — заметил Ангел ли. — Он эксперт по электронике, причем один из лучших в своем деле. Системы сигнализации. Установка. Отключение.

— Однако ты не очень хорошо поступила со мною… почему ты мне ничего не рассказала?

— А, системы против грабителей! Фотоэлементы, пластинки, чувствительные к нажиму и так далее. Всегда хотелось познакомиться с таким специалистом. Было бы интересно посмотреть на вас за работой. В военном грузовике для такого специалиста не слишком много дел. Минуточку! — Ван Эффен улыбнулся. — Можете начинать, мистер О\'Брайен! Могу поспорить, что вы его не найдете.

— Что вы имеете в виду, мистер Данилов?

— У меня времени не хватило, — торопливо ответила она, — потом, знаешь, в связи с переездом я была очень занята покупками, пришлось покупать самые необходимые вещи, мебель, белье, посуду… у меня не было ни одной свободной минутки… обставлять квартиру — это ведь не шутка.

— Один из этих крошечных вонючих передатчиков. Ангелли и О\'Брайен обменялись взглядами. Ромеро повторил следом за ван Эффеном:

— Крошечных вонючих... — Как, черт возьми...

Разговаривая, она жеманно поджимала губы, подражая синьорам из хорошего общества.

— Потому что сегодня утром я уже снял один. Точнее, его нашел Лейтенант.

Как уже давно понял ван Эффен, «Оскара» за актерскую игру Ангелли не видать, как своих ушей. Он был поражен, озадачен и встревожен.

— Я тебя отлично понимаю, теперь, когда ты получила все это и устроилась хорошо, тебе неприятно встречаться со мною… ты меня стыдишься, — сказала я без всякого ехидства и обиды, будто речь шла о вещах, которые меня совершенно не касались.

— Но зачем кто-то станет... Я хотел сказать, почему вам пришло в голову проверить...

— Да вы не расстраивайтесь! — улыбнулся ван Эффен. — Все очень просто. Вы понимаете...

— Ничуть я тебя не стыжусь, — ответила она с раздражением, и мне показалось, ее обидели не столько мои слова, сколько мой спокойный тон, — если ты так думаешь, значит, ты просто дурочка… Конечно, теперь мы не сможем встречаться, как раньше… я хочу сказать, не сможем ходить вместе и все такое прочее… если он узнает, мне придется худо.

— Но это же армейский грузовик!

— Именно! Такие жучки не редкость в военных грузовиках. Военные используют их в своих дурацких военных играх, особенно ночью, когда нельзя включать фары и запрещена связь по радио. Тогда эти штучки — единственный способ узнать, где кто находится. Лейтенант знает, где их обычно прячут. Он нашел «жучок» и отключил его.

— Будь спокойна, — все так же ласково сказала я, — больше ты меня не увидишь. Сегодня я пришла лишь для того, чтобы узнать, что с тобою случилось.

Васко сунул руку в отделение для карт, достал оттуда крошечный металлический предмет и передал его ван Эффену, который, в свою очередь, передал его О\'Брайену.

— Да, это он и есть, — подтвердил О\'Брайен. Он с сомнением посмотрел на Ангелли. — В таком случае Ромеро...

Она сделала вид, что не расслышала мои слова, и тем самым я укрепилась в своих предположениях. С минуту мы обе молчали. Потом она спросила меня с деланным участием:

— Нет, нет, — возразил ван Эффен. — Идите, ищите. — А вдруг вам повезет! Этот чертов грузовик может быть напичкан ими, насколько я понимаю. Лично я не знал бы, с чего начать поиск.

Ангелли, как всегда безуспешно, пытался скрыть облегчение. Он кивнул О\'Брайену. Ван Эффен и Джордж вылезли из грузовика и прохаживались вокруг, обмениваясь довольно бессвязными замечаниями. Они видели, что Ангелли проявляет большой интерес к работе О\'Брайена, но не к ним. Когда ван Эффен и Джордж были в дальнем конце гаража, ван Эффен заметил:

— Ну, а как ты?

— Взламывать, системы сигнализации — это, должно быть, интересная профессия.

— Пожалуй. И очень полезная. Особенно если забраться к какому-нибудь миллиардеру, в частную коллекцию произведений искусства. Хорошо также побывать на секретной военной базе. Или я подвалах банка.

И тотчас же я почему-то подумала о Джакомо и сама удивилась своим мыслям. Прерывающимся голосом я ответила:

— Эта специальность может пригодиться для взрыва плотины?

— Нет.

— Я? Ничего… как всегда.

— Я тоже так думаю.

Хотя грузовик покинул гараж в час дня, но, судя по освещению улиц, можно было подумать, что уже вечер. Ещё недавно казалось, что дождь не может лить сильнее, но теперь его интенсивность заметно возросла. На грузовике были двухскоростные стеклоочистители, но с тем же успехом он мог бы быть и без них — они совершенно не справлялись с потоками воды. Северный ветер также усилился. Изредка по пустынным улицам проезжали трамваи из трех вагонов. Можно было подумать, что FFF напрасно угрожает затопить страну — она уже затоплена собственными дождями.

— Как Астарита?

Из гаража Ангелли позвонил по телефону своим людям. Вскоре после выезда из гаража Васко, который сидел за рулем, по знаку Ангелли остановился у неприметного кафе на улице Утрехсестрат. Там были припаркованы два «рено». Ангелли вышел и побеседовал с водителями, которых не было видно из грузовика. Ромеро торопился и не взял с собой зонтика, а габардиновый плащ никак не мог его защитить от дождя.

— Виделась с ним несколько раз.

— Здесь Иоахим и Йооп, — сказал он по возвращении. — Они последуют за нами до ресторана по этой стороне Амстелвен. Даже FFF должна есть. Судя по голосу, Ангелли снова улыбался, но лица его не было видно. Внутри грузовика было темно.

— Если только ваши люди сумеют следовать за нами. В такой дождь наши предосторожности могут оказаться излишними. Я думал, мы встретим здесь вашего брата и мистера Риордана. Если газеты не врут, мистер Риордан должен быть неординарной личностью. Хотелось бы на него взглянуть, — заметил ван Эффен.

— А Джино?

Джордж ткнул его локтем в бок, но его друг проигнорировал этот выпад.

— С ним все кончено.

— Да, Риордан — человек незаурядный. Ребята решили остаться в машинах — не хотят промокнуть. Мы все встретимся в ресторане «Де Гроене Лантерне».

При мысли о Джакомо сердце мое сжалось. Но Джизелла по-своему поняла мое смущение, она, видимо, объясняла это тем, что я огорчена ее удачей и ее пренебрежительным отношением ко мне. После недолгого размышления она сказала преувеличенно озабоченным тоном:

Риордан действительно оказался личностью неординарной. Из каких-то своих соображений он предпочел надеть Широкий, наглухо Застегнутый пастушеский плащ в черную и белую клетку и войлочную шляпу в тон. Подобные шляпы любили шотландские помещики и сыщик Шерлок ХОЛМС. Плащ Риордана дюймов на шесть не доставая до колен, отчего его обладатель казался еще выше и еще больше, чем обычна, походил на скелет. Вероятно, из-за этого Риордан старался не привлекать к себе внимание. Сейчас, когда ему не надо было отмежевываться от ИРА, он был совершенно нормальным человеком — серьезным и вежливым. Риордан любезно поздоровался со всеми, удивленно посмотрел на военную форму Васко, охотно принял его объяснения и все остальное время молчал. Не потому что не хотел общаться с присутствующими, а потому что при нем был большой и, по всей видимости, очень дорогой радиоприемник, который он слушал через наушники. Ангелли сказал, что его друг слушает сводку погоды в выпусках местных и международных новостей, хотя и не объяснил, зачем это нужно.

— И все же я уверена, что, если бы ты только пожелала, Астарита устроил бы тебе такой же дом.

Когда обед был закончен, Риордан сообщил, что решил путешествовать на грузовике. Наушники он так и не снял. В машине Риордан устроился в правом углу заднего сиденья. Плотная занавеска на окне Явно пришлась ему по душе. Он подвинул ее как можно дальше вперед. В хмурых сумерках Васко вел грузовик на юг, стараясь обеспечить максимальную скорость передвижения. Но из-за нулевой видимости скорость движения также приближалась к нулю. На ван Эффена произвело большое впечатление то вежливое внимание, которое Васко проявил к подробным указаниям Ангелли о том, как проехать через Утрехт. Поскольку Васко родился, вырос, жил и работал полицейским в Утрехте, ван Эффена особенно поразило героическое терпение, которое его друг проявил, трижды следуя заведомо неверным указаниям.

Ближе к вечеру Риордан снял наушники.

— Но я не собираюсь иметь дело ни с Астаритой, ни с кем-либо другим, — спокойно ответила я.

— Есть определенный прогресс, джентльмены. Сегодня в полдень голландский министр обороны — этот несравненный мистер Виеринга и министр юстиции прибыли в Лондон для встречи с министрами иностранных дел и юстиции Великобритании. Ожидается коммюнике. Нас явно воспринимают всерьез.

— А вы полагали, что после всех этих огромных заголовков в газетах, после передач по радио и телевидению, вас могут не воспринять всерьез?

Джизелла недоверчиво взглянула на меня.

— Я не сомневался в успехе, но всегда приятно получить подтверждение. Очень приятно! — Риордан снял наушники и откинулся назад на сиденье. На его лице было смешанное выражение ожидания и блаженства.

Риордан считал себя человеком, у которого есть в жизни своя миссия. И не собирался быть в курсе всех событий.

— Почему? Ты не хочешь иметь такую же квартиру?

Двадцать минут спустя грузовик свернул вправо, на шоссе районного значения, а еще через пару километров — влево, на совсем пустынную дорогу. Вскоре машина остановилась у здания с ярко освещенным крыльцом.

— Конец путешествия, — объявил Ангелли. — Это наша штаб-квартира. Во всяком случае одна из них. Мы здесь переночуем. Надеюсь, что вам здесь будет удобно.

— Квартира прекрасная, — ответила я, — но я решила быть свободной.

— Это ветряная мельница, — сказал ван Эффен.

— Вас это удивляет? Довольно распространенное явление в этой части страны. Она уже не используется, но все еще в рабочем состоянии, в чем тоже нет ничего необычного. Мельница была модернизирована. К тому же это очень уединенное место. Посмотрите сюда. Вот здесь мы спрячем грузовик. Это сарай, которым уже не пользуются.

— Я и свободна, — сердито бросила она, — свободнее тебя… целый день что хочу, то и делаю.

— А вон то, другое строение, тоже похожее на сарай?

— Я имею в виду не такую свободу.

— Военная тайна.

— А какую же?

— Вертолет.

— Конец военной тайне! Местные жители уже знают, что мы делаем снимки с воздуха, снимаем район севернее Алкмара и район канала Нордхолландс.

Я поняла, что обидела ее уже тем, что мало восхищалась домом, предметом ее гордости. Но объяснять ей, что дело не в доме, что в действительности я не желаю связывать свою жизнь с нелюбимым человеком, значило бы снова обидеть ее, и даже сильнее прежнего. Я предпочла переменить разговор и поспешно сказала:

— Значит, вы теперь счастливый обладатель армейской собственности и собственности военно-воздушных сил?

— Нет, только не собственности военно-воздушных сил. Хотя наш вертолет от военного не отличить. Чуть-чуть подкрасили там и сям, аккуратно выбрали регистрационный номер... Но все это неважно. Давайте пройдем в дом и проверим, ждет ли нас там традиционное голландское гостеприимство.

— Покажи-ка мне лучше квартиру… сколько у тебя комнат?

Сейчас, когда Ангелли считал, что выполнил свою миссию на все сто процентов, он просто излучал сердечность и дружелюбие. Ван Эффен подумал, что эти качества вполне могли быть естественными свойствами характера этого человека. Природа не предполагала, что в жизни Ромеро придется наносить удары и уклоняться от них, ведя довольно напряженную жизнь.

— Это не для меня, — сказал Джордж. — Я бизнесмен, а бизнесмены всегда любят...

— А тебе-то на что? — огрызнулась она. — Ты сама же говорила, что не хочешь иметь такую квартиру.

— Если вы имеете в виду оплату, то, уверяю вас...

— Оплату? Я имел в виду не оплату. — По голосу Джорджа чувствовалось, что это замечание его задело. — Я имею в виду обычную процедуру, которая всегда используется в деловых операциях. Лейтенант, нельзя ли включить верхний свет? Спасибо!

— Я вовсе этого не говорила, — спокойно возразила я, — у тебя прекрасный дом, дай бог, чтобы у меня был такой.

Джордж достал из внутреннего кармана пачку бумаг и передал их Ангелли.

— Вот список поставленных вам товаров. Вы должны расписаться, но только после того, как я проверю состояние всех изделий. Вы понимаете, что сегодня утром у меня на это не было времени. Нужно посмотреть, как товары перенесли перевозку. Это стандартная деловая этика.

Она молча сидела, опустив голову.

Казалось, никого не удивило слово «этика» по отношению к украденным боеприпасам.

— Значит, ты не будешь показывать мне свой дом? — вяло проговорила я спустя минуту.

— Но гостеприимство, конечно, не помешает. Как насчет пива для меня?

Джизелла подняла глаза, и я с удивлением увидела, что они полны слез.

— Конечно, — согласился Ангелли и деликатно спросил:

— Какая же ты подруга? Видно, только прикидывалась, — внезапно воскликнула она, — ты… ты… готова лопнуть от зависти… и теперь хочешь опорочить мой дом, чтобы сделать мне больно!

— Вам потребуется помощь?

— Нет. Но при проверке должен присутствовать покупатель или представитель покупателя. Я предлагаю это сделать мистеру О\'Брайену. Специалисты по электронике привыкли иметь дело с хрупкими и мелкими предметами, а детонаторы как раз таковыми и являются. Стоит по неосторожности уронить детонатор, и от вашей ветряной мельницы, мистер Ангелли, ничего не останется. А также от людей.

Она захлебывалась рыданиями, все лицо ее было мокро от слез. Плакала она от досады, на сей раз мучилась завистью она сама, и эта бессмысленная зависть Джизеллы невольно оскорбляла мою безнадежную любовь к Джакомо и наш разрыв, который я так переживала; но именно потому, что я хорошо понимала Джизеллу, я пожалела ее. Я встала, подошла к ней, положила руку ей на плечо.

Ангелли кивком выразил удовлетворение и вместе с Васко, ван Эффеном и Риорданом направился к крыльцу, которое явно было пристроено к мельнице совсем недавно. Высокий, небритый молодой человек с торчавшими во все стороны волосами загородил им дорогу. Самой замечательной чертой этого типа был удивительно узкий лоб. Парень поигрывал пистолетом, который держал в правой руке.

— С дороги, Вилли! Это я! — резко сказал Ангелли.

— Зачем ты так говоришь… я вовсе не завидую… мне просто хотелось другой жизни… вот и все… но я рада, что тебе хорошо, а теперь, — добавила я, обнимая ее, — покажи мне остальные комнаты.

— Вижу! — Вилли злобно посмотрел на Ромеро. Его лицо было просто создано для таких взглядов. Парень сердито уставился на Ван Эффена. — А это кто?

Джизелла высморкалась и, уже успокаиваясь, сказала:

— Вот это гостеприимство! — воскликнул ван Эффен. — А это, несомненно, наш радушный хозяин! Помола нам, Боже! Вот какие у вас здесь помощники!

Вилли сделал угрожающий шаг вперед и одновременно поднял пистолет. Неожиданно он тихо охнул и осел, схватившись за живот. Удар парень получил совсем нешуточный. Ван Эффен взял его пистолет, вынул магазин и положил его на сопевшего Вилли. Ван Эффен посмотрел на Ангелли. На лице Ромеро было смешанное выражение ужаса и непонимания.