- Зачем тогда возня с квитанцией?
– Что «но»? Знаешь, что, дорогая. Если ты пришла ко мне за советом, то вот он. Бог дал – значит, так надо. Рожай. А боишься остаться без денег – напиши отцу ребенка. Может, он согласится помогать.
Новая тревожная нотка появилась в голосе Лолы.
– Ага. Он согласится. Как же! У него и так есть ребенок, да еще и жена, которая его лишила квартиры. Он наверняка решит, что я пытаюсь его ограбить с помощью ребенка.
- Боюсь интересовалась не я одна. В пяти магазинах мне говорили, что я уже вторая, кто ищет эту камеру.
– Знаешь, выпей вина. Потом езжай домой и ложись спасть. Тебе нельзя волноваться, – Тамара все говорила и говорила, убаюкивая меня своим спокойным бархатным голосом. У грузинок удивительно красивый выговор, мягкий, округлый, журчащий, как морская галька. Так бы слушала и слушала.
Холодок прошел у меня по спине.
– Значит, считаешь, надо рожать? – в последний раз спросила я, одевая босоножки.
- Ну?..
– Решай, как тебе подсказывает сердце. Скажи, ну почему ты не хочешь, написать этому твоему Диме.
- Я решила, что, кто бы это ни был, он пользуется тем же методом-идет по списку из телефонной книги. Тогда я начала с конца списка и нашла первая.
– Мите, – поправила ее я. – Потому что Митя уж точно не обрадуется, узнав, что его случайная мимолетная связь имеет такие далеко идущие последствия.
Вошел мистер Берин и предложил мне хайбол. Я с благодарностью кивнул и сделал маленький глоток.
– Как знать! Ну, тебе виднее.
- Продолжай.
– И потом, я даже адреса его там не знаю. Нет, Митя мне в этом деле не подмога.
- Я боялась оставлять квитанцию у себя. Вложила ее в конверт и послала с мальчиком к тебе в контору.
- Умница. Я люблю тебя, всю до капли. Ты не представляешь, как я тебя люблю.
– Береги себя, – Тамара поцеловала меня в щечку и заперла за мной дверь. А я пошла по улице в сторону Курской. Если честно, то эффект от нашей с ней беседы был ровно обратным к тому, которого она добивалась. Я вспомнила, как ужасна была моя жизнь в этой огромной, набитой людьми коммуналке. А ведь именно это меня ждет, если Полина Ильинична не захочет принять меня с ребеночком. Как, я вас спрашиваю, мне купать новорожденного, если ванна стоит прямо на кухне и в ней моется целая рота чернорабочих и проституток? Нет, воля ваша, а если уж на то пошло, то спрашивать мнения о моих родах надо именно у Полины Ильиничны. А если я до сих пор этого не сделала, то только потому, что не хотела ее заранее волновать.
– Полина Ильинична, скажите, могу я задать вам один теоретический вопрос, – издалека начала я, чтобы с порога не испугать мою старушку. Я приготовила ее любимые щавелевые щи, пропарила котлетки, накрутила пюре, так что бабуля в весьма благостном настроении потягивала чаек из чашки с коровой.
– Теоретический? Ты всегда была крепким практиком, – ухмыльнулась она.
– Как вы считаете, если я к примеру… решу… ну…
– Ну, не тяни ты кота за хвост! Что за ерунда! Тебя переманивает эта Степанида Васильевна, будь она неладна?
– Кто? Степанида? Какая? – растерялась я.
– С третьего подъезда. Она мне давно завидует! – поджала губки Полина Ильинична.
- Майк, пожалуйста...
– А, да нет, ну что вы. Как вы могли подумать! – шумно запротестовала я. – Дело совсем не в этом.
Я засмеялся - свободно, радостно, захлебываясь от счастья, которого не испытывал уже очень давно.
– А в чем тогда? – удивилась она.
- Брось, Лола. Скоро все будет кончено, а у нас целый мир и вся жизнь, чтобы им наслаждаться. Скажи мне, Лола, скажи... - Майк, я люблю тебя, я люблю тебя! - Она всхлипнула.
– Ну, если вдруг у меня родится ребенок. Как вы на это посмотрите? – скороговоркой выговорила требуемое я и выпучилась на бабку. Бабка в ответ выпучилась на меня.
- Запомни, милая: я скоро приду. Подождешь меня?
– Что значит «вдруг»? Это не может быть «вдруг»!
- Конечно... Только поторопись - я так хочу тебя видеть!
– Ну, как? Через девять месяцев, естественно, – внесла ясность я. Бабушка замолчала и надолго задумалась. Даже чай перестала пить. Потом спросила:
Положив трубку, я залпом опорожнил бокал - если бы я мог передать мистеру Берину хоть частицу своего счастья...
– Ты что, беременна? – я кивнула. – Ну дела. И что, хочешь рожать? Одна?
- Кончено, - сказал я.
Ответа не было - лишь медленный наклон головы.
- Очевидно, мне следует радоваться. Но я не могу примириться со смертями... В них доля и моей вины. - Он содрогнулся и поставил бокал. Хотите еще?
- Да, пока есть немного времени.
– Ну, я пока еще ничего не решила. Вот, думаю как раз.
Он взял поднос и, выходя, откинул крышку проигрывателя. Я слушал мерный ритм оперы Вагнера и следил за завитками дыма, поднимающегося от кончика тлеющей сигареты.
– А не страшно? На работе не может быть проблем? – конструктивно зрила в корень она.
На этот раз мистер Берин принес с собой бутылку виски, ликер и ведерко со льдом.
– Может, конечно. Но главное – что вы думаете по этому поводу, – серьезно заявила я.
- Расскажите мне, Майк, без подробностей, только самое главное, попросил он, опустившись в кресло. - Причины... почему такое случается? Может быть, когда я все узнаю, то смогу успокоиться.
– Я? Почему я? Главное – что ты думаешь?
- В этом деле подробности - самое главное, их нельзя опускать. Мы искали имя, а нашли преступление. Мы расследовали преступление, а нашли имена. На сей раз не зевает и полиция. Каждую минуту, которую мы здесь сидим, какой-нибудь сволочи в городе прищемляют хвост. Вы можете гордиться, мистер Берин. Я - горжусь, я дьявольски горжусь. Я потерял Нэнси, но нашел Лолу... и какую-то частицу самого себя.
– Но вы примете моего ребенка, если он родится? – поставила предельно понятный вопрос я. Полина Ильинична судорожно хлебнула чай.
- Если бы мы только сделали что-нибудь для этой девушки...
– А где ж он будет жить? У тебя в комнате? Так она маленькая. Вы там не поместитесь.
- Нэнси?
– Ребенок тоже маленький, – возразила я.
- Да. Она умерла в таком одиночестве!.. Но ведь каждый сам выбирает себе путь. Если, как вы говорите, она действительно имела внебрачного ребенка и шла по стезе греха - кого тут винить? - Он грустно покачал головой. - Если бы они имели хоть немного гордости... хоть малейшее представление о чести, ничего бы этого не было. И дело не только в Нэнси сколько еще подобных ей?
– А, ну да, ну да… А он не будет кричать? А то у меня бессонница, ты же знаешь, – бабушка явно пыталась представить себе все последствия моих воображаемых родов.
- Жизнь сложная штука, мистер Берин. Кто не допускает ошибок? Но так жестко расплачиваться...
– Этого гарантировать не могу, – я пожала плечами. – Я, конечно, не эксперт, но, говорят, что дети иногда орут.
Бутылка опустела наполовину, прежде чем я взглянул на часы и поднялся.
– Да, брат мне часто жаловался… – растерянно развела руками старушка. Я вспомнила, что она-то тоже никогда не имела дел с грудными младенцами. Представляю, какие сюрпризы ждут нас обеих. Если, конечно, я решусь на это безумие.
- Уже поздно. Вельда меня съест.
– Я не хочу навязываться вам. Если вы не готовы, так и скажите!
- Я был рад вашему приходу Майк. Вы хороший человек. Приходите ко мне завтра. Я хочу знать, что происходит.
– Не знаю, что и сказать, – протянула она. – Я вроде и не против. Дети – это хорошо, если, конечно, не брать за образец моих племянниц. Но ты-то сама чего хочешь?
На пороге мы пожали друг другу руки и, спускаясь по лестнице, я слышал, как закрылась дверь. Портье был на месте: прижимал палец к губам и умолял меня сохранять тишину - я, черт побери, не мог не свистеть! \"Осталось совсем немного\", - подумал я, выводя машину со стоянки.
– Пока не поняла, – честно ответила я. – Не знаю, имею ли я право взять на себя такую ответственность. Все-таки, у меня ведь ничего нет, абсолютно ничего. Я ничего не могу дать ребенку! Я даже не представляю, с кем его буду оставлять, когда буду уезжать на смену. Не могу же я бросить работу!
Вельда отчаялась меня дождаться. Я заметил ее, когда она переходила улицу, как тростью размахивая своим зонтиком.
– А если тебя увезут в больницу, кто будет делать мне уколы? – вставила шпильку бабка.
- Кто-то обещал прийти через полтора часа! - гневно сказала Вельда.
– В какую больницу? – опешила я.
- Извини, радость, замешкался.
– Говорят, что иногда женщина всю беременность проводит в больнице. На сохранении! – поделилась невесть откуда взявшимися познаниями Полина Ильинична. Я окончательно загрустила.
- Ты всегда мешкаешь.
– Значит, не стоит, вы считаете.
Она становилась дьявольски хорошенькой, когда выходила из себя.
– Нет, я так не считаю, – не согласилась с формулировкой она. – Я в целом не против. Даже интересно, как это все будет. Я просто не представляю, как ты все это потянешь.
Мы расписались в книге ночных посетителей, и сонный лифтер вознес нас на четвертый этаж. Вельда искоса поглядывала на меня, стараясь сдержать любопытство, и, наконец, не выдержала:
– Если честно, я и сама не представляю, – вздохнула я. Итак, если подвести итог, я живу с инфантильной старухой, за всю жизнь не слышавшей ни единого детского вопля. Она, конечно, не против, ей даже ИНТЕРЕСНО, но что она запоет, когда я буду с высунутым языком бегать по квартире и готовить бутылочки с молоком. Или что там готовят! А когда Полина Ильинична будет заходить в ванну, чтобы принять душ, там будут висеть целые ряды стираных пеленок. Далее, мой шеф высказался категорически против моего декрета.
– Ну что, решила? Будешь рожать? – сквозь зубы спросил меня наш главврач Карлик, когда узнал новость о моем внебрачном позоре.
- Обычно я знаю, что происходит, Майк.
– Даже не знаю. А вы как считаете? – невинно поинтересовалась я. А что, как ни крути, а мой начальник в этой ситуации для меня что отец родной. Вернее, что муж. Ведь именно ему, по логике законодательства, предстоит обеспечивать мое продолжение рода, если я на него решусь.
– Я? – от удивления он оттолкнул от себя ежедневник. – А при чем здесь я. Кажется, я в этом никак не участвовал.
- Камера. Рыжая фотографировала.
– Кажется? – не поняла я. Уверена, что с ним я не спала. Впрочем, может, он меня чем-то опаивал? Бред!
- Естественно.
– Знаешь, я скажу честно. Мы берем на работу иногородних, чтобы они работали, а не чтобы дома живот растили.
- А фотографии можно было использовать для шантажа. Из-за этого и заварилась каша... И нам они понадобятся как доказательства.
– Значит, не рожать, – кивнула я.
- Ага.
Она не поняла, но решила, что все ясно. Позже мне придется рассказать ей подробно. Позже, но не сейчас.
– Решать, конечно, тебе, – пространно протянул он. – Ты знаешь, как хорошо я к тебе отношусь.
Мы дошли до конторы, и Вельда своим ключом открыла дверь и включила свет. Я так давно здесь не был, что комната показалась мне чужой. Пока Вельда поправляла перед зеркалом прическу я подошел к столу.
- Где квитанция, крошка?
– О, да! – причмокнула я. Хорошо – это не то слово. Карлик всегда, с самого первого дня прекрасно ко мне относился. Всегда разрешал работать на две ставки и выходить в выходные, если того просила моя душа. И кошелек.
- На самом виду, у тебя под носом.
- Не вижу.
– Не дерзи! Я имею в виду, что, конечно, мне не хочется терять ценного работника. Но, решать тебе. Вдруг ты готова оставить все ради ребенка.
- О-ох, ну вот же... - Ее взгляд медленно скользнул со стола на меня, глаза расширились. - Она пропала, Майк.
- Пропала! Как это?!
– Оставить все? И на что я тогда буду жить? – задохнулась от возмущения я. Фактически Карлик в завуалированной форме поставил ультиматум. Если я рожу – он меня уволит. Красота!
- Отлично помню, что перед уходом положила ее на стол. У меня всегда все в порядке...
Вельда замолчала. Ее рука опустилась на чистую записную книжку. Лицо утратило всякий оттенок.
– Иди и хорошенько подумай, – сбавил обороты он. – Вопрос-то серьезный.
- Говори же!
- Вырвана страница... та, где я записала телефон и адрес Лолы.
- Боже!
Я распахнул настежь переднюю дверь, рассматривая ее на свету. Вокруг замочной скважины блестели мелкие царапины, оставленные отмычкой. Я, наверное, закричал, потому что в ушах стоял пронзительный звук\" когда я мчался но лестнице. Ступеньки прыгали перед глазами, сливаясь в дрожащий серый ряд.
– Конечно! – вздохнула я. Однако стало очевидным, что вряд ли на работе мне окажут поддержку и понимание. Если Карлик скажет «ату!», меня заклюют и фамилии не спросят. Не только я одна боюсь потерять это место. А на то, что беременность пройдет незаметно и не создаст мне проблем, надеяться бесполезно и легкомысленно. Уже сейчас я падаю в обморок и питаюсь плавленым сырком. Сохранение? Почему нет? Возможно все. Что еще? Подруга советует мне рожать. Отлично! Прекрасно! ВЕЛИКОЛЕПНО! Но ведь ей никак не придется отвечать за такого рода совет. Она не станет содержать меня, если я потеряю работу. И вряд ли поселит нас с малышом у себя, если Полина Ильинична возьмет да и передумает держать меня на Песчаном. Митя в Ямбурге, причем даже неизвестно где. Так что спросить, что он об этом думает, я не имею возможности. А подождать, пока он вернется, более чем затруднительно, поскольку к тому моменту мне уже будет вполне пора в роддом, к акушеру. И вопрос «сохранять ребенка или нет» будет уже неактуален. И к тому же, с чего я взяла, что Митя воспоет от радости, узнав, что наш маленький эпатаж не прошел без последствий? И последнее. За всеми этими многочисленными разговорами я ни разу не спросила, что я думаю обо всем этом сама. А ведь это тоже довольно важный вопрос. Так что я думаю? Только честно! А вот что: конечно, я очень хотела бы заиметь маленького красивого ребеночка, которого можно было бы любить и баловать. В моей жизни как раз недостает кого-то, чтобы любить и баловать. Но я не верю, что способна справиться с таким количеством обстоятельств. И я не готова пройти через это одна. Так что… может быть, когда-нибудь. Когда мое положение будет более стабильно. Когда я смогу не волноваться, что останусь на улице. Или когда рядом со мной будет мужчина, готовый взять эти проблемы на себя. Но уж точно не сейчас. Я точно знаю, что рожать в этот раз я не буду. Точка. Я приняла решение и пошла в районную консультацию за направлением на аборт.
Акселератор был вжат в пол до предела, но моя нога дрожала от напряжения, стараясь вдавить его еще глубже. Стрелка спидометра подпрыгнула к ограничителю и там остановилась. Тормоза протестующе визжали на поворотах. Я был благодарен дождю и позднему часу: мне не мешали ни прохожие, ни машины. Мои глаза смотрели только вперед, а рука намертво вцепилась в руль.
Я не смотрел на часы, но время, казалось, растянулось, и прошла целая вечность, прежде чем я бросил машину у подъезда. Ни разу не оступившись в кромешной тьме, я добежал до двери, рванул ее, и крик застрял в горле твердым комком.
Знаете, у меня был однажды такой случай. Приехала я на вызов. Самый обычный, в общем-то вызов, мы тогда еще катались с Большаковским. И даже не нас должны были вызвать, а транспортную бригаду, поскольку пациент госпитализировался по направлению участкового. Но речь шла об остром приступе аппендицита, и, чтобы пациент не належал себе дома перитонита, диспетчер заслала для перевозки нас с Сашкой. Ну, мы, естественно, не стали даже и напрягаться. Просто заполнили сопроводок
[10], пришпилили к нему направление участкового терапевта и предложили пациенту собирать тапочки и туалетную бумагу. Клиент, молодой мужик небритого измученного вида, ухмыльнулся и спросил:
Лола лежала на полу с распростертыми руками; верх платья был пропитан кровью. Я свалился рядом на колени и приподнял ее голову. Рана в груди клокотала. Она еще дышала.
- Лола...
– Значит, осматривать не будете?
Ее веки дрогнули. Она увидела меня, и губы, совсем недавно такие алые и сочные, разошлись в слабой улыбке.
– А зачем вас осматривать? – философски ответил ему Большаковский. – Вас теперь уже хирург осмотрит.
- Лола...
– Отлично! – восхитился больной. – Но может быть хоть одним глазком.
– Вы считаете, что сможете показать мне что-то новое? – скосил глаза на настырного парня Сашка. Я тоже несколько заинтересовалась происходящим.
Я пытался помочь ей, но ее глаза сказали мне, что было слишком поздно. слишком поздно. СЛИШКОМ ПОЗДНО.
– Уверен, – залихватски кивнул тот.
Каким-то образом она сумела указать пальцем на телефон, потом на дверь, и рука ее бессильно упала. Лола не издала ни звука, но губы шевельнулись, и она сказала в последний раз: \"Я люблю тебя, Майк\". Я наклонился и нежно, мягко поцеловал ее, ощутив соленый привкус слез.
– Ну, извольте, – улыбнулся Саша. – А как думаете, может, мне за вас нобелевскую премию дадут?
Ее глаза закрылись - Улыбка осталась на лице, но Лола была мертва. Знай - я люблю тебя. Знай, что всегда, всегда буду любить тебя. Только тебя.
– Не исключено, – кивнул мужик, и улегся на диван. Когда мы с Большаковским склонились над его ОЖ, пациент довольно гоготнул.
Я был опустошен. Внутри у меня все выгорело - ни эмоций, ни боли. Да и что чувствовать, что делать?.. Я закрыл глаза и произнес молитву, молитву без слов. Когда я открыл глаза, Лола все также указывала на дверь - даже сейчас, мертвая, пыталась мне что-то сказать.
– Н-да. Это что? – Саша тыкнул пальцем в весьма характерный шрам справа внизу живота.
Пыталась сказать, что убийца притаился на лестнице, не успев убраться! Он ждал от меня очевидного: что я вызову врача и полицию и, тем самым, подарю ему драгоценные секунды. Но если есть что-нибудь святое на свете, он не уйдет! И тут я услышал шорох...
– То! – улыбался во всю ширь белых зубов пациент. – Мне аппендицит еще в армии вырезали.
Ну нет!!!
– Так как же получилось… – робко поинтересовалась я.
Я не старался не шуметь, я перепрыгивал через ступеньки, едва не отрываясь от перил на площадках. Убийца тоже больше не пытался таиться и бросился на улицу; взревел мотор. Я влетел в машину, и мы почти одновременно вырвались на шоссе.
– А так! У нашего участкового в карте нет пометки, что меня уже резали, – взахлеб пояснял пострадавший. – Вот она и направила меня на аппендектомию!
15
– Так что ж, она не увидела шрам? – нахмурился Саша. Он все еще надеялся, что это какой-то дурной розыгрыш.
Кто бы ни сидел за рулем, он явно осатанел от ужаса и несся по дороге без малейшего опасения за свою жизнь. Может быть, он услышал мой дикий смех, когда расстояние между нами начало сокращаться; может быть, он мысленно видел мое лицо: глаза, горящие жаждой мщения, и зубы, стиснутые так, что крошилась эмаль.
– Она на животы не смотрит! Она в карты смотрит! У нее времени на все нет! – явно повторял за ней больной. В общем, оставили мы парня дома и поперлись в поликлинику к его феерической участковой. И не подумайте, что мы такие борцы за справедливость. Просто считается, что диагноз, поставленный участковым доктором – он более точен, чем диагноз доктора со Скорой Помощи. Ну, участковый же видит анализы, все такое. Так что просто взять и снять ее диагноз мы не имеем права. То есть, по инструкции мы все-таки должны были госпитализировать парня с кишечным расстройством в хирургическое отделение больницы, где бы у него безуспешно искали бы аппендицит. И вот, чтобы этого не делать, мы пошли снимать диагноз в поликлинике. Тучная дама в безразмерном белом халате осмотрела нас, как насекомых. Причем довольно вредных. Потом полистала карту негоспитализированного парня и кивнула.
– Ну вот, нет у него этой записи! Значит, я была права!
Тело превратилось в клубок мышц, раздираемых яростью. Я не мог дышать, я мог только втягивать воздух, задерживать его как можно дольше и выпускать с протяжным свистом. За нами погнались было полицейские машины, но быстро отстали и затерялись.
– В чем? – поразились мы. – В том, что у него острый приступ аппендицита?
Каждую секунду видеть, как уменьшается расстояние, каждую секунду подбрасывать еще больше угля в огонь, разъедающий мои внутренности и затуманивающий зрение, пока не остался один только узкий туннель света и в конце его - машина. Мы ехали уже почти бампер к бамперу, и я чувствовал, как становлюсь на два колеса при поворотах. Страх заставил меня притормозить - страх, что потеряю его. На крутом вираже он выиграл время и вырвался на полквартала вперед. Я знал, куда он стремится - на Вестсайдскую автостраду, надеясь побить меня там в скорости.
– Знаете, у меня три участка! Вы не представляете, как нам тут сложно работать! – запричитала докторша.
Не уйдешь. От смерти нельзя уйти. Под капотом рвались и кричали от напряжения сто сорок черных лошадей, а я смеялся, как безумный, пока по щекам не покатились слезы. Автострада выросла внезапно, и он попытался свернуть на нее, отчаянно ударив по тормозам. Колеса с диким визгом скользнули по бетону, машина пошла юзом и влетела в дорожное ограждение. Раздался скрежет металла, во все стороны брызнули осколки стекла. Скрежетанье моих тормозов добавило новую ноту к этой неземной симфонии разрушения.
– Сложно?! А нам, что, легко? Вы так считаете? – взбесился от такой наглости Саша. Известно, что нет тяжелее доли, чем у скоропомощников. Разве что у реаниматоров в СКЛИФЕ, но при чем здесь эта бомба в халате?
Из разбитой машины выскочил Финней с пистолетом в руке, но я выскочил еще раньше и упал на землю. Пуля только раздробила ограждение за моей спиной, я уже тянулся к револьверу. И тут Финней побежал.
– Что вы кипятитесь? Все равно бы в больнице разобрались. Я что, всех должна помнить? Может, предложите мне еще и даты рождения заучить? – продолжала кипятиться врачиха. Она демонстрировала непоколебимую уверенность в себе.
Беги, Финней, беги. Беги, пока твое сердце не будет готово выпрыгнуть из груди и разорваться, и тогда ты свалишься бездыханный, не в силах шевельнуться, но видя приближающуюся смерть. Беги, беги, беги. Беги. БЕГИ. Слушай, как ноги позади тебя бегут только чуть быстрее. Остановись на одну секунду - и ты будешь мертв.
– То есть, вы считаете, что мы ошибочно не госпитализировали пациента? – перешел на официоз Большаковский. Та занервничала и подписала-таки нам ошибку в постановке диагноза. Мы укатили дальше и потом долго всей подстанцией смеялись над этой историей. Да что я говорю! Такого добра у нас на работе хватает. Правда, не столь идиотического, как предложение вырезать аппендицит у того, кто уже с ним разделен. Бывает, что участковые терапевты (прости Господи) лечат инфаркты как ревматизмы, и вызывают нас, когда давление у больного падает до отметки 40/60. Однажды, терапевт опять-таки острый аппендицит сочла за обострение язвы и кормила клиента эмульгелем напополам со смектой, пока тот не провалился в шок от интоксикации. Что говорить, бывает всякое. И все эти вещи делаются с выражением всезнайства на лице. Такого рода терапевта очень легко вычислить среди сотни других. На его лице печать истины в последней инстанции. Он все за всех знает. И, кстати, не только по специальности, но и о том, как жить. И что делать. И кто виноват. Стоит возразить такому или, не дай Бог, предположить, что он ошибается, он не оставит от вас и мокрого места. Вот именно такая докторша приняла меня по поводу аборта. В районной женской консультации. Знаете такое чудесное место? Я – знаю. Нет ничего более странного, чем эти садистические тетки в месте, где ходят нежные и ранимые будущие матери.
Он повернулся, выстрелил наугад и забежал в какой-то склад, утонувший в кромешной тьме. Не раздумывая, я последовал за ним, налетел на груду ящиков и замер. В наступившей тишине послышался шум падения тела и сдавленные ругательства. Я хотел закрыть глаза - они, казалось, пылали так ярко, что могли выдать меня в темноте. Предметы медленно начали принимать очертания: башни коробок и ящиков, громоздившихся до потолка, и черные проходы между ними. Я скинул туфли и беззвучно нырнул во мрак.
– Следующий! Чего стоите! Быстрее! У нас тут очередь! Раздевайтесь! Ать-два! Ать-два! – от такого, в принципе, у кого хочешь отпадет желание рожать. Не только у того, кто и так делать этого не собирался.
С противоположного конца помещения доносилось судорожное дыхание загнанной лошади - Финней Ласт ждал, пока я подойду к зияющему проходу и стану виден на синем фоне спящего города.
– Можно? – робко сунула нос в дверь я, после того как на беременную женщину, идущую передо мной, явственно наорали. Кажется, за то, что у нее слишком высокое давление. Думаю, после беседы с лечащим врачом оно подскочило до небес.
Но его нервы не выдержали, и он выстрелил. Пуля просвистела в нескольких дюймах от моей головы, но я его засек, и когда увидел руку с пистолетом, снова возникшую из чернильной тьмы, я послал пулю прямо в середину этой ненавистной руки и прыгнул ей вслед.
– Вам чего? – недружелюбно рявкнула тетка за столом. Я с трудом подавила в себе желание бежать на край света. В прошлые разы я наблюдалась на Курской. И оказалось, что в Центральном округе доктора куда любезнее.
Я ударил Финнея ногами в грудь, он захлебнулся собственным криком, и мы, сплетясь в дергающийся, неистовый клубок, рухнули в пыль.
Мне не нужен был револьвер... только руки. Мои кулаки молотили в бледный овал его лица, пальцы рвались к горлу. Он подтянул ноги, и я едва успел увернуться и принять удар на колено.
– Я пришла за направлением на аборт, – пояснила я. И на всякий случай, чтобы вызвать солидарность, добавила, – я сама врач со Скорой Помощи.
Мои руки, наконец, сомкнулись у него на горле. Финней тщетно пытался прохрипеть \"Нет!\", а я сжимал пальцы и яростно, с исступлением колотил его головой о бетонный пол, пока не исчез твердый звук удара, и раздавалось лишь мерзкое чавканье.
– А, у вас там одних идиотов держат, – моментально отбрила меня мадам гинеколог. – Раздевайтесь.
Только тогда я с трудом разжал руки и посмотрел на Финнея, или на то, что от него осталось. Меня стошнило.
– Обязательно? – запаниковала я. Как-то совершенно не хотелось ничего ей показывать.
Надрывное завывание сирен, крики. Завизжали тормоза, захлопали дверцы машин. Как сквозь туман до меня донеслись голоса. Я сидел на полу, пытаясь отдышаться, и рылся в карманах Финнея, пока не нащупал продолговатую карточку, которая стоила Лоле жизни.
– Ну, пошевеливайтесь. Быстро на кресло, – скомандовала она. Меня парализовало. Но только на несколько секунд. А потом мне захотелось дать ей под дых, как тому моему алкоголику из магазина.
Меня вывели на свет прожекторов и выслушали то, что я сказал. Потом связались но рации со штабом, и Пат подтвердил, что я не сумасшедший бандит, а частный детектив, действующий по заданию полиции.
– А почему это вы со мной так разговариваете? – едко поинтересовалась я. Она оторвала взгляд от карты и презрительно осмотрела меня с ног до головы. И не удостоив меня ответом на вопрос, продолжила.
Проверка привела к Лоле. Решающий аргумент лежал в кармане у Финнея обагренный кровью нож.
– Раньше рожали?
Я оказался в некотором роде героем, и со мной были очень любезны даже не потрудились снять показания. Меня отвезли домой в полицейском фургоне, а коп пригнал мою машину. Полицейские были участливы: завтра, все завтра, сегодня мне следует отдохнуть.
– Нет! – фыркнула я.
В квартире надрывался телефон. Я машинально ответил, слушая, как кричит в трубку Пат, обещает приехать... Я оборвал разговор, даже не сказав ни слова.
– Аборты делали?
Пат был забыт, все было забыто. На ватных ногах я спустился по лестнице и, обогнув дом, постучал в дверь моего приятеля Джо.
– А какое это имеет значение? – все-таки, она меня смутила.
– Отвечайте. А то вдруг вам нельзя давать направления на аборт, – сурово потребовала она. Я подумала, что не хотела бы ходить сюда все девять месяцев беременности. Несчастные бабы, как они это терпят.
Через минуту зажегся свет, и на пороге появился Джо. Мужчина способен понять мужчину и, когда надо, промолчать. Джо закрыл за мной дверь и опустил шторы. Потом, не говоря ни слова, прошел за стойку, достал с полки бутылку и щедро плеснул в стакан.
– Делала. Дважды, – я отвернулась. Не хотела встречаться с ней взглядом. Боялась, что она меня испепелит.
Я не ощущал вкуса.
Я выпил еще и снова ничего не почувствовал.
– Понятно, – процедила она. – А лет-то вам, матушка, сколько?
- Потише, Майк, - заметил Джо. - Все, что хочешь, но потише.
Раздался голос, мой голос. Он лился сам по себе, незнакомый и отчужденный.
– Тридцать… пять, – я спотыкалась на каждом слове.
- Она была прекрасна и любила меня больше всего на свете, а я только начинал любить ее. Все могло быть так хорошо... Он убил ее, ублюдок, и я сделал кашу из его головы. Даже дьявол теперь его не узнает.
– И ни разу не рожали. Куда ж вам аборт. С ума сошли? Я не дам вам направление! – уверенно и безапелляционно заявила она.
Я полез в карман за сигаретами и наткнулся на квитанцию. Имя - Нэнси Сэнфорд, адрес - отель \"Морской\" на Кони-Айленде.
– Как не дадите? Это мне решать, хочу я рожать или нет! – я от возмущения чуть не задохнулась. Дыхание реально стало неритмичным.
Он заслужил смерть. Он хотел убить и рыжеволосую, но тут все обошлось без него. Парень с большими амбициями и большими планами. Он убил блондинку, он убил Лолу. Он собирался прикончить и меня, но то а его отговорили - меня еще рано было убивать, незапланированное убийство слишком легко раскрывается.
– А я – не дам. Рожайте! И ничего не хочу знать, – она демонстративно закрыла мою карту. Я онемела. И хватала ртом воздух. Когда-то Дима решил, что так будет лучше для нас обоих, и оказался неправ. А я пошла у него на поводу, а потом горько об этом жалела. Теперь какая-то старая карга опять указывает мне, что делать. Ну уж нет! Какое право она имеет?!
Мне вспомнилось, что перед тем, как зайти в контору Мюррея Кандида, я видел закрывающуюся дверь и слышал кашель. Это был Финней. Он засек меня в клубе и предупредил Мюррея. Было ли у него кольцо? Каким образом оно тут замешано?!
– Какое вы имеете право! Это недопустимо! Я пришла в нормальные сроки. Извольте делать, как положено, или я немедленно отправляюсь к вашему главврачу и строчу на вас телегу. И в министерство здравоохранения тоже! – от злости я цедила слова по одному, чтобы они лучше дошли до этой коровы.
Я слепо уставился на полку бара. Кольцо с геральдической лилией, кольцо Нэнси. Где оно сейчас?
– Послушайте, но почему вы не хотите родить?! – устало замахала руками она. – Что в этом плохого.
В груди, раздирая ребра, застучал молот. Мои глаза не отрывались от длинного ряда бутылок.
– Знаете, я не стану вам рассказывать свою жизнь, – уперлась я. – Достаточно того, что я знаю, как для меня лучше.
Да. Да! Я понял, где кольцо!
– Уверены? Вы уверены, что не пожалеете? – она явно не была готова к жалобам. Я задумалась.
Как я мог быть настолько глуп! Так невероятно, чудовищно недогадлив!
– Давайте, я буду разбираться сама. Считайте, что я уверена. В любом случае, это мое решение, и мне за него отвечать. Нечего тут устраивать гуманитарную акцию.
И Лола, которая послала меня в догонку за Финнеем, пыталась сказать кое-что еще.
– Ну, как знаете, – она, наконец, сломалась и подмахнула столь нужное мне направление. Скоро все будет кончено, и я смогу, наконец, продолжить жить своей безопасной, хорошо налаженной жизнью. Все пройдет.
Я выскочил за дверь, прежде чем Джо успел раскрыть рот. Можно было не торопиться, потому что времени, чтобы доехать до отеля \"Морской\" на Кони-Айленде и сделать то, что необходимо сделать, хватало. Я знал, что найду. Нуждаясь в деньгах Нэнси заложила камеру, а при выезде из отеля оставила там вещи, зная, что они будут в безопасности.
Я нашел его на заброшенной улице. Может, с крыши открывался вид на море, но только не с того места, где стоял я. Облезлые стены, заколоченные окна и огромный щит: \"Закрыто до начала сезона\". Пониже мелкие буквы сообщали, что здание охраняется таким-то неизвестным детективным агентством. Я в последний раз затянулся и швырнул сигарету в песок, набившийся в водосточный желоб.
Часть вторая
Одного взгляда на тяжелую дверь и массивные запоры на окнах было достаточно, чтобы понять: таким образом сюда не проникнуть. Снова полил дождь; а я стоял и улыбался. Милый дождь. Чудесный, прекрасный дождь. Через пять минут все следы на пустыре исчезнут.
Высокие отношения!
Я полез вверх по отвесной стене. Ногти ломались, не удерживаясь в выбоинах кирпичей; дважды я соскальзывал вниз, в кровь раздирая лицо... Потом долго лежал на крыше, пытаясь восстановить дыхание и силы.
Посреди крыши был люк. Я навалился на него всей тяжестью тела, почувствовал, как шурупы петель вылезают из прогнившего дерева, и заглянул в черный провал - чердак отеля \"Морской\".
Глава первая, в которой оказывается, что истарушки могут удивлять
Это был какой-то склад старья, где вперемешку валялись тюбики из-под крема, консервные банки и полуистлевшая бумага. Я спрыгнул вниз и зажег маленький фонарик. Луч выхватил из темноты другую дверь, густо оплетенную паутиной. Я сорвал паутину фонариком и повернул ручку.
При любых обстоятельствах \"Морской\" считался бы ночлежкой. Из-за песчаной почвы и того, что запах океана иногда пробивался сквозь вонь сосисок и человеческих тел, его назвали летнем отелем. Коридоры были грязными и облупившимися, ковер на полу протерся до дыр. Двери в номера еле держались на проржавевших петлях, грозя вот-вот упасть на бесчисленные крысиные следы, отпечатывающиеся в пыли.
Как известно, жизнь делится на белые и черные полосы, как зебра на пешеходном переходе. Если оглянуться назад, обозреть, так сказать, честно и непредвзято череду прошедших лет, то действительно можно наблюдать некую очередность в смене плюсов и минусов. И хотя все мы мечтаем, что наш путь будет смахивать на переливающуюся в ночи огнями взлетную полосу, по которой мы сможем взлететь над серыми буднями – в жизни все получается иначе. Иногда мне кажется, что мир – это некая саморегулирующаяся система, в которой зарвавшемуся мечтателю тут же автоматически выдается щелчок по носу. Чтобы не зарывался. Как в старом фильме про чародеев, мечтать надо скромненько, без запросов. Можно одну мечту на двоих. В пределах месячного оклада. До сих пор не понимаю, откуда берутся те, у кого исполняются мечты. Может, это всемирный заговор с целью задурить людям голову? Каких-нибудь масонов, например, или еще каких каменщиков. Мол, барабаньте шибче, дорогие наши зайчики, и одному из вас обязательно повезет. А на самом деле все живут одной и той же одинаковой жизнью, все те восемьдесят – девяносто лет, что отведено крутиться нашим шарнирам. Вот у вас есть ли на самом деле знакомый, хотя бы отдаленный, которому бы сказочно повезло в этой жизни? Ну, кто выиграл бы в лотерею миллион долларов или получил бы пост президента обалденной иностранной компании? Или чтобы из нищего лимитчика, приехавшего в середине девяностых из Каменск–Шахтинска, вышел бы владелец виллы на Сейшелах? Только слышали? Вот и я тоже только слышала. Для меня и моих знакомых жизнь составляется из череды рабочих дней и пунктира выходных. Из похода на оптовые рынки, которых теперь становится все меньше и меньше. Из давки в метро, из трамваев, перед которыми застревают в пробках чужие необъяснимые Мерседесы, которые стоят таких денег, которые мне не только не снились, но и вообще кажутся несуществующими. Галлюцинациями. Самым большим удовольствием для меня и моих знакомых являются совместные посиделки в каких-нибудь кафешках нового образца, где есть шведский стол с неограниченным количеством подходов и возможность курить в зале. А если в кафе кто-то пригласил, то кайфа хватает на несколько дней. Ведь как ни крути, а за свой счет я могу посетить заведение со шведским столом не чаще раза в месяц.
То, что я искал, оказалось на другом этаже. Дверь в кладовую украшал старый замок поразительных размеров, который поддался лишь третьей отмычке. Я положил его на пол и толкнул дверь.
– Но ты же все время отказываешься от приглашений?! – удивлялась моя вторая натура, та, которая отвечает за жадность. – Почему? Неужели не хочется?
Этот склеп когда-то служил большой спальней, а теперь превратился в морг запакованных простыней, матрасов, грязной посуды... У дальней стены, среди поломанной мебели, была целая выставка: дешевые бумажные сетки, хозяйственные сумки, небольшие кошелки. К каждой к ручке был прикреплен ярлык В углу стоял чемоданчик - цель моих поисков.
– Ненавижу принимать подачки. И вообще, если на то пошло, я и дома поем не хуже.
Я открыл его почти с благоговением и увидел, что там лежало. Теперь мне не было стыдно за Нэнси. Мне было стыдно за себя, за то, что я подозревал ее в шантаже. В этом чемоданчике заключался смысл ее жизни, полное разоблачение всей организации - записи, документы, фотографии. Фамилии и лица. Знакомые лица. Больше, чем просто олдермены. Больше, чем промышленные воротила. Нить шла в Сити-Холл. Парк-авеню содрогнется от удара. Когда...
– Так и нечего жаловаться, что ты редко бываешь в ресторанах, – обижалась моя внутренняя жаба. Но вообще, белые полосы моей личной зебры редко превышали еженедельного похода в кафе с приятным молодым человеком. Как будто кто-то невидимый приделывает к каждому человеку планку, выше которой ему никак не прыгнуть, сколько не тренируйся. Не стать воробью соколом, не стать акуле вегетарианкой. А может, дело в том, что надо мечтать, то о чем-то таком, что может сбыться в твоем конкретном случае? Ну, не о дворцах небесных, а ограничиться вожделением шести соток в ста километрах от Москвы. Не хотеть стремительного карьерного роста, а надеяться на стабильную, пусть и копеечную, но гарантированную работу. Мобильник можно хотеть долларов за сто-сто пятьдесят, не больше. И, конечно же, не принца на белом Мерседесе (или из снежного Ямбурга), а мужчину попроще, без особых примет и возможностей. И не для брака, а так, для душевной теплоты. Или вообще для физкультуры. Вот в таких случаях и разочарований меньше, и пережить их проще. Но я же не могу поступать по-людски! Мне же подавай настоящую любовь! Именно поэтому-то я так осмотрительно и пообещала себе когда-то никого не любить. Ни за какие деньги. Ни за золотые горы, ни за идею.
Мои уши уловили слабый шум, тихий металлический скрежет. Я закрыл чемоданчик, вышел и запер дверь на замок, а потом сдул на него пригоршню пыли, собранной со стен.
В коридор проник желтый лучик керосиновой лампы, по лестнице зазвучали приглушенные шаги. Я скользнул в боковую комнату и засунул руку с часами в карман, чтобы свечение циферблата не выдало моего присутствия. Шаги приблизились. В коридоре запрыгали чередующиеся полосы света и тени.
– Больше никогда! – пообещала я себе, потому, что меня хлебом не корми, а дай поверить в чудо. В то, что все будет хорошо, и что я рано или поздно таки буду жить долго и счастливо с мужчиной, на которого мне захочется смотреть по ночам, пока он спит. Тихонько приподнявшись в постели, открыть глаза и долго следить, как он ровно дышит. Смотреть на его сомкнутые глаза и представлять себе его сны. И чтобы он думал обо мне, пока меня нет рядом. Однако, как и всегда, моя страсть к романтике не принесла мне ничего хорошего. И в прошлый раз, с прошлым Димой мне было несладко, хотя, если положить руку на сердце, большая любовь у нас выросла на страхе смерти и стремлении выжить любой ценой. Интересно, стала бы я так преданно ждать его с работы, сидя в задрипанной коммуналке, если бы познакомилась с ним на Черноморском побережье, к примеру. Где-нибудь в другом месте, а не на улице Грозного, в тот момент, когда меня чуть не изнасиловали два мордатых бандита. Полюбила бы я Диму так сильно, будь я свободна в выборе своего пути и своих спутников? Не уверена. Но что гадать о том, что не имеет ровно никакого значения. Факт остается фактом. В тот день, когда он закрыл за собой дверь нашей общей комнаты навсегда, я закрыла дверь в своем сердце. И теперь, когда в нее предательским образом проник он – новый Дима, который ничем не лучше того прежнего, мне снова больно! Черные полосы всегда более насыщены и многообразны, нежели белые. И длятся гораздо дольше них. Неужели же в этой ситуации кто-то может осудить меня, неужели кто-нибудь решится кинуть в меня камень за то, что я не могу решиться родить? Я была бы рада родить ребенка, но разве это было возможно в моей ситуации? И не надо говорить, что жизнь может преподнести сюрприз и зарамсить проблему, с тем, чтобы все решилось само собой.
Над замком ему пришлось возиться дольше, чем мне.
Я сидела в приемном покое гинекологического отделения одной весьма обычной городской больницы, и ждала вызова к врачу. Мысли роились стаями, мне очень, просто очень, практически невыносимо хотелось остановиться. Хотелось встать, выйти, захлопнуть за собой дверь и будь что будет. Но… в моей жизни уже давно нет никаких белых полос, а о перспективах вообще и говорить не приходится. В Москве я никому не нужна. Вы даже не представляете, сколько раз я объяснялась с теми, кто кричал:
Услышав, как он вошел в комнату, я вынул из кармана револьвер. Звук моих шагов потерялся в шуме, который он производил, вытаскивая и открывая чемоданчик.
– Убирайся с моей земли!
– Я же русская.
- Мистер Берин-Гротин, - позвал я.
– Кому это интересно? Предъявите документы, – и все это грубо, порой стихийно переходя на «ты». Никому не интересна моя национальность. Всем плевать, что я русская. Кавказский выговор, и в результате я предъявляю документы сально облизывающимся патрульным на улицах. Предъявляю чуть ли не каждый день и все время вынуждена объяснять, что я не временно приехала из Грозного. И что мне не нужна регистрация.
Мне надо было молчать и стрелять в спину. Он вскочил с невероятной скоростью, при этом опрокинув лампу, и нажал на курок. Пуля ударила мне в грудь и отбросила в сторону. Другая пуля вошла в ногу.
Я покатился по полу, застонав от боли, наугад стреляя в темноту. Разлитый керосин внезапно ярко вспыхнул, и я увидел глаза Берина безумные глаза. Он застыл на руках и коленях, на миг ослепленный огнем.
– И что вам тут, медом намазано? – презрительно спрашивают они, брезгливо возвращая паспорт. И как им объяснить, что никакого меда я не нахожу. По мне, так все одно, что Москва, что Питер, что Лондон. Моего-то дома все равно больше нет. И не будет никогда. Просто так получилось, и я лечу людей, которым становится плохо именно на этих улицах. И не рвусь никуда, потому что в любом другом месте меня ждет все то же самое. Никакой разницы. Я смотрела за окно, стоя на лестнице, и глотала горький дым Соверена. Против обыкновенного, сигарета совершенно меня не успокаивала. И чем больше я находила аргументов в пользу своего поступка, тем меньше я чувствовала свою правоту. Что-то неправильное было в моем абсолютном нежелании видеть ситуацию с другой стороны. Но я не желала. Нет, никак.
Револьвер дрожал, а отдача вообще выбила его из моей руки. Но этого было достаточно. Пуля сорок пятого калибра нашла свою цель.
– Сколько можно курить! Доктор вас уже дважды вызывал, – раздраженно заглянула в больничную курилку медсестра. Я выкинула окурок и поспешно посеменила за ней. Какая из меня мать?! Я же смолю, как черт. По пачке в день, особенно если смотреть последнее время.
Все вокруг полыхало, языки пламени лизали стены и рвались к потолку. С ревом занялись банки с краской и какая-то жидкость в бутылках. А мне становилось все тяжелее что-нибудь чувствовать, даже жар. В углу застонал и приподнялся Берин. Он увидел меня, беспомощно лежавшего на полу; и его рука потянулась за пистолетом.
– Ложимся на кресло. Анализы привезли? – обыденно опросил меня доктор. Щупленький парнишка с неодинаковыми, несимметричными чертами лица. Такое ощущение, что с одной стороны его немного примяли. Но руки у него были сильными и умелыми.
Он бы прикончил меня. Но стена брызнула искрами, одна из балок потеряла опору из проржавевших болтов и, словно гигантское дерево, обрушилась вниз, пригвоздив проклятого убийцу на месте.
– У меня только направление, – протянула бумажку из консультации я.
Я смеялся как дьявол, смеялся, смеялся и смеялся. Плевать мне было на то, что я погибну сам.
– Ага. Тогда сейчас я вас гляну, но перед выходными класть не стану.
- Ты проиграл, Берин! Ты проиграл!
– Доктор, я на понедельник должна отпрашиваться с работы. Можно во вторник? – подсчитав в уме числа, попросила я.
Он боролся с тяжелой балкой, не обращая внимания на огонь, и я почувствовал едкий запах паленого мяса.
– А, ну тогда во вторник. С утра приезжайте натощак. Сразу же при приеме сдадите анализы, ладушки?
- Сними ее с меня, Майк! Сними... пожалуйста! Ты получишь все, что хочешь!
– Угу, – кивнула я, стараясь не сжиматься в комок при виде медицинских инструментов. Парадокс – я сама медик, а ненавижу проходить все эти процедуры сама. Просто хочется бежать со всех ног. Особенно отсюда, где порядочной женщине вообще не место.
- Я не могу... Я не могу даже шевельнуться. Если бы... но мне не сдвинуться с места.
- Майк...
– Тогда до вторника, моя дорогая. До вторника, – буркнул под нос он. Наверное, он со всеми так ласков и фамильярен. Я поплелась домой, раскурив новую сигарету. Интересно, что ждет меня впереди? Вообще-то, тут не о чем гадать. Все мои перспективы – они же видны как на ладони. Я буду работать, пока не сорвусь, не потеряю здоровье. Буду болтаться с квартиры на квартиру, если моя Ильинична меня попрет. Постарею, и в старости буду влачить одинокое нищее существование в какой-нибудь Богом забытой богадельне. Ведь очевидно, что мне никогда не скопить, не заработать на квартиру. Чудес не бывает.
- Ничего не выйдет, гнида. Я умру вместе с тобой. Я умру - но и ты тоже. Ты ведь не ожидал, что все так кончится? У тебя было кольцо и, вроде бы, время. Ты не знал, что я убил Финнея и забрал квитанцию.
– Ну и ладно! – обиженно подумала я. – Вдруг все-таки меня ждут какие-нибудь сюрпризы?
Меня ждала Лола. Ты подслушал наш разговор по теле@ну и позвонил Финнею, а, отвлекая меня, включил проигрыватель. Лола... Она ждала меня, а дождалась убийцу. Ну, а ты задерживал меня, чтобы у Финнея было время вломиться в мою контору; найти и убить Лолу, потому что она знала Адрес на квитанции.
– Машенька, это ты? – прошаркала к двери Полина Ильинична. – У тебя все в порядке, деточка?
– Ну, конечно, – деланно улыбнулась ей я. До порядка мне было далеко. – А вы как себя чувствуете?
Финней доложил тебе сразу же, как воткнул в нее нож, но она была еще жива и все поняла.. Ты велел ему где-нибудь ждать - конечно, вдруг Финней сам наложит лапы на материал! Но я догнал его. - О, ты играл умело, до самого конца. Интересно, как ты ушел из пансиона?
– Ты знаешь, я понимаю, что это не мое дело, но я бы хотела, чтобы ты все-таки родила, – выдала на гора моя старушка.
- Майк, я горю!
– Да что вы? Почему? – опешила я.
Его волосы задымились, и он снова закричал. Противоположная стена превратилась в сплошную завесу огня.
– Знаешь, моя дорогая, потому что потом ты точно будешь об этом жалеть.
- Я не видел связи до сегодняшнего дня. В конечном итоге все решило кольцо. Я сидел и смотрел па бутылку виски, на этикетке с изображением трилистника геральдической лилии - такой же, как и над твоим мавзолеем, такой же, как на кольце. Тут я понял.
– Не уверена… понимаете, я уже имела богатый опыт общения с мужчинами и уверяю вас…
Берин отчаялся справиться с балкой. Его лицо исказилось от боли. Секунду я смотрел на него, потом вновь засмеялся.
– Прекрати пожалуйста, пороть чушь. Выбрось на помойку весь свой опыт. Ты думаешь, что эти твои страхи – они навечно? Пройдет время и ты будешь думать совершенно иначе, – Полина Ильинична вдруг даже покраснела от волнения.
- Трилистник был часть твоего фамильного герба. Не так ли? Признак верности... Ты и твоя проклятая честь, ублюдок! Нэнси Сэнфорд твоя внучка. Она ждала ребенка, и ты ее вышвырнул. Ты подумал о ее чести? Она притыкалась то там, то тут живя под вымышленным именем. Так она познакомилась с подонками типа Финнея и Росса Боуэна и стала проституткой. А однажды увидела их вместе с тобой.
– Слушайте, дайте-ка я вам давление померю. Что-то мне ваш цвет лица не нравится. Вы не ели сегодня ничего жирного?
Могу себе представить, что творилось у нее в голове, когда она осознала: ты - такой благородный и чистый! - живешь на деньги, выжатые из девичьих тел, за фасадом благопристойности и респектабельности... Все шло хорошо, пока не появилась Нэнси, с одной мыслью: уничтожить чудовищную организацию.
– Да ничего я не ела. Сядь! – неожиданно рявкнула она. И хотя у меня было много чего ей сказать относительно этого «рожай», я послушно села. Не волновать старушку – моя главная цель в этой жизни.
Только она была вынуждена оставить вещи и документы - до поры до времени. И тут на что-то наткнулся Финней.
– Сижу. И?
Берин извивался и корчился под тлеющей балкой. Его глаза были прикованы к потолку, где трескалась и осыпалась штукатурка. Огонь бушевал уже по всей комнате, поглощая все, к чему прикасался. Скоро загорится пол - и наступит конец.
– Я когда-то была такой же, как ты.