Зазвонил телефон. Лон Коэн хотел узнать, приятный ли вечер я провел у окружного прокурора и почему меня выпустили среди ночи. Я ответил, что выпрыгнул из окна и теперь скрываюсь. Как только я повесил трубку, телефон зазвонил снова. На этот раз Сол Пензер потребовал шефа. Вульф взял свою трубку.

— Привет, Сол.

— Доброе утро, сэр. Я все выяснил.

— В самом деле?

— Да, сэр. Маленькая лавочка на Семьдесят седьмой улице возле Первой авеню. Парня зовут Артур Венджер. Он опознал его по фотографии. Сто процентов. Он не уверен, что точно помнит день, но дело было на прошлой неделе, во вторник или в среду утром. Я в автомате за углом.

Граф легким движением отодвинул шахматы прочь. Его холодные глаза смотрели на меня выжидающе. Не получив ответа, он наконец продолжил.

— Порядок. Приведи его, как только сможешь.

— Он не захочет пойти. Может, за десять долларов и уговорю, но его ведь спросят, платили ему или нет.

– Я был на его похоронах. Присутствовал по долгу службы. Знаете, сколько было народа? От фраков черно было. Купцы, фабриканты, все лучшие люди города собрались. Кошкин дружбу водил с лицами весьма влиятельными. На похоронах были члены Промышленного совета, они считали, что Кошкин когда-нибудь станет одним из них. И Клекотов, кстати, там был. Он быстро нашел там язык с каждым из товарищей Кошкина. И вот знаете, какая дилемма неловкая вышла, Виктор. С одной стороны, довольна вами сама императрица, но только она же далеко-далеко отсюда, парит над нами в своем Летнем дворце. А с другой стороны – Промышленный совет, который оплачивает половину исследований Инженерной коллегии. И как-то так вышло, что в двух выдающихся династиях фабрикантов из-за действий нашего изобретения теперь образовалась этакая… Как бы это назвать… Этакая брешь образовалась.

— Не спросят. Десять, двадцать, пятьдесят долларов — не имеет значения. Когда ты его приведешь?

Мороков отряхнул с перчатки невидимую пылинку.

— Через полчаса.

– А знаете, почему эта брешь образовалась? Да потому, что у вас, Виктор, пока еще нет чутья… Ладно еще Орфей, но Кошкин? От вас что требовалось? Найти саботажника? А вы что сделали? Да еще и убили его к тому же.

— Устроит. Жду.

– Да он же мерзавец!

Мы опустили трубки. Вульф посмотрел на часы и сказал:

– Мерзавец, конечно. Но с какими людьми, Виктор, этот мерзавец дружбу водил. Промышленный совет – это не те люди, кого надо злить. Пусть нами и правит императрица, но кто охраняет ее Летний дворец? Железная гвардия Совета, и знаете, Виктор, сейчас никому в империи – даже мне – не ясно, кто все же через десяток-другой лет сумеет взять верх.

— Свяжи меня с мистером Эйкеном.

Мороков вновь пододвинул доску и постучал по ней пальцем, напоминая, что мне пора ходить.

Я набрал номер «Континентал Плэстик Продакс». Мистер Эйкен был на совещании. Мне удалось добиться лишь заверений в том, что через четверть часа ему передадут записку с просьбой срочно позвонить Ниро Вульфу. Через девять минут раздался звонок.

— Мистер Эйкен? Это Ниро Вульф. У меня для вас срочные сведения. Вы можете приехать к четверти первого вместе с мисс Макджи?

– Виктор, у половины людей в Промышленном совете делишки потемнее за душой, чем у Кошкина и Клекотова. И сейчас они очень сильно сомневаются, а туда ли они вкладывают свои капиталы. Знаете, императрица из-за своей наивности и юности возомнила, что сможет использовать вас в своих будущих интригах против растущей власти Промышленного совета… Но в это время многие в Совете уже посчитали, что вас, Виктор, надо отослать подальше из столицы и передать Ариадну более безопасным для них людям. Например, военным.

— Нет, это неудобно. Можно подождать до конца ленча?

Мороков склонил голову, изучающе смотря на меня. Я сложил руки. Помолчал. И наконец задал вопрос:

— Нельзя. Промедление чревато опасностью.

– А как считаете лично вы, Серафим Мирославович?

— Черт возьми, но я… Вместе с мисс Макджи, говорите?

Мороков расцвел в улыбке.

— Да, ее присутствие необходимо.

– А вы быстро схватываете. У меня много единомышленников в Промышленном совете. И мало своих людей в Летнем дворце. Так что, Виктор, придется, видно, вас вытаскивать из этой ерунды. Ну, в самом деле, неужели я брошу своего друга и позволю престарелому мерзавцу Клекотову обречь вас на ссылку? Ни в коем случае. Ваше дело будет улажено.

— Не знаю, — пауза. — Ладно, мы приедем.

Мороков встал и подвинул ближе ко мне доску с фигурами.

Вульф повесил трубку и откашлялся.

– Я оставлю их здесь. Прошу об одном. Учитесь играть в шахматы, Виктор. Учитесь очень старательно.

— Блокнот, Арчи. Не для писем, а тот, что для документов.

Я колебался. Долго.

– Извините, но, похоже, мне придется отказаться. Нарушать закон по вашим приказаниям я не буду.

Повисло молчание. Граф изогнул бровь, но затем махнул рукой и позволил себе улыбку.

16

– А разве я требовал от вас этого? Что вы, право. Я же не начальник, чтобы вам приказания раздавать. Эк придумали. Нет, Виктор, я просто ваш друг. И наша с вами дружба светла, крепка и чиста. Как лед на реке. И этот лед сейчас – то единственное, что не дает вам исчезнуть в бесконечном мраке черной воды под ним. Так что пожалуйста, впредь не нужно подводить меня. Ведь лед – это не та субстанция, на которой стоит давать появляться трещинам, верно, мой друг?

На стене кабинета, с правой стороны от входа, висит картинка с изображением водопада. Середина картинки расположена на один дюйм ниже уровня моих глаз, но мой рост чуть меньше шести футов. Картина была изготовлена по заказу. Отодвинув деревянную панель в холле, можно увидеть тыльную прозрачную сторону картины, а сквозь нее — интерьер кабинета. В 20 минут первого сквозь глазок смотрел Артур Венджер, костлявый пожилой мужчина, которого привез Сол Пензер. Предметом, расположенным ближе всего к глазку, было красное кожаное кресло, занятое сейчас сэром Бенедиктом Эйкеном.

Рядом с Венджером стоял не я, а Сол. Мы с Вульфом сидели за своими столами в кабинете. Джулия Макджи устроилась на желтом стуле против Вульфа, который держал такую речь:

Часть третья. Темное царство

— …однако прежде, чем высказать свое заключение, я должен объяснить, каким образом пришел к нему. Честно говоря, я и сам еще не уверен в его правильности. Я знаю лишь, что при сложившихся обстоятельствах… Да, Сол?

0001

Сол появился в дверях.

«…Дирижабль уходил все дальше на юг. Раскинувшиеся вокруг Петрополиса леса давно сменила высушенная, искалеченная войной пустошь. Все внизу мертво: ни птичьих стай, ни зелени трав. Только суховеи несли бурую пыль над растрескавшимися, отравленными войной бесплодными полями. Прошли десятки лет, и уже давно покрылись ржой обломки эскадр броненосных дирижаблей и корпуса сухопутных дредноутов, но земля до сих пор не отошла от попаданий ракет, выпустивших Гниль. Десятки лет как отравленные поля не могли дать всходов. Десятки лет как серели от плесени прогнившие остовы деревьев. Брошенные города и деревни заносила пыль, и только на реках, еще полнящихся рыбой, стоят уцелевшие поселения.

— Все сходится, мистер Вульф.

Земля внизу мертва, окончательно и бесповоротно. Мертва как банкирша Кусайбокова, задушенная у себя в каюте. Земля внизу отравлена. Отравлена как ротмистр Горчишников, охранявший бриллианты банкирши. Земля внизу пуста. Пуста, как глаза Аиды Станиславовны Череп-Овецкой, целившейся в меня из своего револьвера. Дамский, миниатюрный, отделанный перламутром, он казался детской игрушкой по сравнению с моим двуствольным пистолетом, смотревшим ей в грудь.

— Очень хорошо, потом посмотрим, — Вульф снова повернулся к Эйкену. — Просто при сложившихся обстоятельствах у меня не было другого пути. Я еще никогда не занимался менее перспективным делом. Действительно, зная, что Еджер был убит в той комнате, я считал это дело безнадежным.

– Я так и знала, что тебя нужно было прикончить первым, Котельников! Как ты смог заподозрить, что убийца банкирши – это я? Ведь я не оставила абсолютно никаких улик!

— Вы этого не знали, пока не поставили капкан мисс Макджи, — резко сказал Эйкен.

– Именно поэтому тебя я и заподозрил в первую очередь, корюшка ты моя ненаглядная. Из всех пассажиров дирижабля только ты могла провернуть двойное убийство и не оставить следов.

— Ошибаетесь, я знал это гораздо раньше. Во вторник днем, когда мистер Гудвин доложил мне о своем разговоре с управляющим домом. Когда мистер Перес поднялся в полночь в комнату, тело лежало там, и он с женой оттащил труп в яму.

– Ненавижу тебя! Как же я тебя ненавижу! И хватит угрожать мне своим пистолетом. После всего того, что между нами было, кого ты обманываешь? Разве ты сможешь застрелить меня, а, Парославушка?

— Он признал это?

Я сжал зубы, понимая ее правоту. Аида зло рассмеялась.

— Пришлось.

– А вот я, в отличие от тебя, никогда не была сентиментальна. Прощай, милый. И кстати, Парослав. Помнишь ту ночь? Когда мы были с тобой на зимней рыбалке? Так вот, я тогда лишь делала вид, что получаю удовольствие!

— Значит, они его убили. Это ясно как день.

Усмехнувшись, Аида нажала на спусковой крючок револьвера…»

Вульф покачал головой.



— До вчерашнего утра можно было считать эту версию приемлемой. Но они же не убивали свою дочь. Таким образом, первая версия уступает место второй: Еджера и девушку убил один и тот же человек. Миссис Перес вызвала Гудвина к себе, и он обыскал комнату погибшей. Найденные им предметы подкрепляют вторую версию. Арчи?

Ожидая развязки, я нетерпеливо перевернул страницу рукописи шефа, но обнаружил чистый лист.

– Парослав Симеонович, так что же дальше было? Неужели вы в нее все-таки первым выстрелили?

Я достал из сейфа коллекцию Марии и передал Вульфу.

– Да вот в том-то и беда, Виктор. В том и беда… Не смог я. В женщину и картечью, ну как так можно? Хорошо еще, Аидка стреляла всегда как курица лапой. Иначе бы куковать мне с простреленной головой. Ах, но как все же жаль, что я тогда действительно ее не застрелил… Как жаль…

– Да почему же? Никак в толк не возьму.

– Как почему? Виктор, ты же видел объем рукописи моей? Это же последняя часть первой книги получается. А значит, по всем канонам кого-то из героев в конце убить надо! Чтоб печально читателю стало до зубового скрежета! Это ж признак хорошей литературы! В ней все страдать должны, и герой, и читатель, и писатель! Эх, ну как красиво бы было, ну представь: выстрел, картечь, кровища, Аидка в крови на палубе лежит, я ее держу, реву белугой: «Аидушка моя, что ж я натворил, рыбочка моя ненаглядная!», и она так ручкой своей белой, лебяжьей, меня приобнимает и тоже рыдает в раскаянии светлом, и читатель рыдает, и солнышко такое шорк за тучи, и дождь по дирижаблю: бац, бац, бац!!! Ну прекрасное же окончание!

— Эти бумаги, — сказал он, — являются свидетельством действий девушки, действий, которые стоили ей жизни. Все они связаны с Томасом Г. Еджером. Началось все с простого любопытства. Девушка обнаружила, что может наблюдать за посетителями квартиры, если погасит в своей комнате свет и чуть-чуть приоткроет дверь. Вот это — страницы сведений о прибылях вашей корпорации с карандашными пометками, а это — проспекты «Континентал Плэстик Продакс». Вот газетные фотографии Еджера и его семьи. Я говорю о них только для того, чтобы доказать, сколь тщательно действовала Мария Перес. А здесь, — он взял другую пачку бумаг, — предметы, имеющие более близкое отношение к делу. Это фотографии хорошо известной публике дамы и пятидолларовые купюры. Деньги мисс Перес получала от, этой дамы путем вымогательства. Называть имя дамы ни к чему. Однако возникает вопрос. Мистер Еджер пришел в свою квартиру в семь часов. В четверть десятого явилась мисс Макджи и нашла его мертвым. Мы решили, что мисс Перес видела кого-то, кто заходил в дом в этот промежуток времени, и опознала его или ее. Она подумала, что этот кто-то и есть убийца, поняла, что обнаружила более выгодный объект шантажа, и в итоге рассталась с жизнью. Так почему бы не предположить, что Мария видела именно эту мисс Икс? Да потому, что, как мы выяснили, эта дама в среду вечером была в обществе слишком многих людей, как раз в то время, когда девушка ушла из кинотеатра и отправилась на свидание со своей предполагаемой жертвой.

Сыщик разочарованно покачал головой.

Эйкен нетерпеливо махнул рукой.

– А теперь все, упустил я свой шанс красиво первый том закончить. Эх, ну что за беда?

— Вы сказали, что дело срочное. Но что срочного в установлении непричастности мисс Икс?

– А что в итоге с Аидой-то случилось? – аккуратно спросил я.

— Срочность сейчас появится. Все, что я сказал, было лишь необходимой прелюдией. Еще один пункт в пользу исключения мисс Икс, да и всех остальных: человек, пришедший туда в воскресенье вечером с пистолетом, знал, что других посетителей не будет. Ни мисс Икс, ни какая-то другая дама не могли пойти по приглашению, ибо приглашена была мисс Макджи. И никто больше не мог надеяться застать Еджера в одиночестве, так как никто не знал, что мисс Макджи придет в девять часов. Мисс Макджи, вы говорили кому-либо, что отправляетесь к Еджеру в девять?

— Нет, — еле слышно пискнула она. — Никому.

Парослав помедлил, постучал о стол трубкой, выбивая в пепельницу выкипевшую ампулу с табачной настойкой, помолчал, смотря во тьму за окном своего кабинета. Мы сильно засиделись за чтением, и часы уже отбивали полночь.

— Значит, всех остальных можно исключить так же, как мисс Икс. Следующий экспонат — карандашные наброски женских лиц, которые Мария делала в холле. Их тут тридцать одна штука, и на всех стоит дата. Мы внимательно изучили их. Здесь два ваших портрета, мисс Макджи, и один из них датирован восьмым мая, что позволило мне поймать вас вчера на удочку. Хотите взглянуть?

— Нет, — на этот раз ответ прозвучал слишком громко.

– Да куда она с дирижабля-то денется? Как расстреляла барабан, тут ее кочегар лопатой по макушке и уголубил. А потом под суд пошла. Долгий суд был. У нее в Верхнем городе не связи, паутина целая: и запугивание присяжных было, и подкупы, и сделки. Но ничего, на пять лет я ее в острог на Енисее все ж упек. Подышала она у меня воздухом сибирских руд всласть.

— Именно то обстоятельство, что ваши портреты были в коллекции, заставило меня усомниться в вашей виновности, ибо Мария не рисовала людей, чьи имена она знала. Здесь нет портрета мистера Еджера и мисс Икс. Если б Мария знала ваше имя, она не стала бы вновь рисовать вас восьмого мая.

– А когда освободилась, что с ней стало?

Эйкен коротко хихикнул.

– Что стало? Это ж Аидка. Снова за старое принялась. Вот сейчас в Оболоцке обосновалась со своими людьми. Фабрику химикатов открыла, ну это официально. А так, то, что и всегда творит: яды делает для нужд придворных особ, оружием с военных складов торгует. Знает, шпротечка моя, что руки у меня из Петрополиса до нее не дотянутся. Ну ничего, там полицмейстер не промах, связь держим.

— Вам нет нужды убеждать нас в том, что мисс Макджи не убивала девушку и Еджера.

Раздался шорох бумаг. Синие глаза сыскного механизма осветили лицо старого сыщика.

— Я лишь рассказываю, как пришел к решению, — пояснил Вульф. — Совершенно очевидно, что Мария знала имя человека, которого видела в холле в воскресенье вечером, между семью и девятью часами, знала, как до него добраться, чтобы угрожать разоблачением. Следовательно, в ее коллекции был предмет, позволявший ей опознать его. Вот один из таких предметов. Фото миссис Еджер и Томаса Еджера-младшего. Я их исключил, ибо человек, явившийся в воскресенье с пистолетом в руках, должен был иметь ключи и знать, что мисс Макджи придет не раньше девяти. Таким образом, остался последний экспонат коллекции. Фото, на котором запечатлен банкет в отеле «Черчил». Здесь есть и имена участников, включая ваше. Вы, несомненно, знакомы с этой фотографией.

– Вы скучаете по ней? – внезапно спросила Ариадна.

— Да, она висит на стене моего кабинета.

– Скучаю? – Парослав возмущенно замахал руками. – Нет, конечно! Господи, это ж тварь такая, что не приведи боже еще раз встретить…

— Вот я и спросил себя: а что, если мисс Перес видела в холле вас? Что, если она узнала вас по этой фотографии? А потом, услыхав, что Еджер убит в комнате, догадалась, что преступник — вы, и решила заставить вас оплатить ее молчание? А для этого назначила вам встречу и пришла. Согласитесь, это вполне уместные вопросы.

Нервный стук в дверь заставил начальника столичного сыска прервать речь. В кабинете появился дежурный агент, сжимающий в дрожащих руках синюю ленту гелиографа.

– Парослав Симеонович! Срочное сообщение: бунт! В солдатских казармах!

— Уместные? Да. Чтобы задавать нелепые вопросы, не надо просить специального разрешения.

Начальник сыска Петрополиса, мгновенно забыв о воспоминаниях, вскочил с кресла.

– Где? Крюковские? Или Углемильские? Виктор, собрать всех, кто еще в отделении! Остальных вызвать! Летучим отрядам срочную готовность!

— Суть дела как раз в том, чтобы выяснить, так ли уж они нелепы. А для этого нужно было рассмотреть еще три дополнительных вопроса. Первый: мог ли у вас быть ключ? Второй: могли ли вы знать, что застанете Еджера одного? Третий: был ли у вас мотив? Ответ номер один. Вы могли взять ключи у мисс Макджи, но тогда вам пришлось бы вернуть их до девяти часов. Конечно, нелепо думать, что вы возвратите ключи, чтобы она могла войти, увидеть труп Еджера и сразу же догадаться, что его смерть — ваших рук дело.

– Постойте, Парослав Симеонович, бога ради, постойте! – Явно сконфуженный агент спешно загородил мне дорогу. – Я же договорить не успел! Бунт не в столичных казармах, из провинции гелиографируют.

— Вы рассчитываете, что я останусь здесь и буду слушать весь этот вздор?

Старый сыщик, уже было начавший отпирать шкаф, где на такие случаи держал армейскую скорострельную винтовку, раздраженно шваркнул о стол тяжелой связкой ключей и высказал агенту свое мнение о его квалификации.

— Рассчитываю. Ответ номер два. Да, вы могли знать, что Еджер будет в одиночестве. Хоть мисс Макджи и отрицает, что рассказывала кому-либо о своем намерении пойти туда в девять вечера, вам она все же сообщила. Это шито белыми нитками. Ответ номер три. Вчера я навел кое-какие справки по телефону и поговорил с миссис Еджер. В течение пяти лет ее супруг представлял угрозу вашему положению главы корпорации, а в последний год эта угроза стала реальной. Вы могли слететь с поста президента и в лучшем случае стать председателем совета директоров, да и то сомнительно. Такая перспектива была для вас невыносима, и отрицать этого вы не можете, ибо все знали о таком положении дел. Однако главным образом меня убедил не мотив. Ключи. Существовала реальная возможность того, что вы взяли их на время у мисс Макджи не в прошлое воскресенье, а раньше, изготовили дубликат, а оригинал вернули. Проверить эту возможность было бы невероятно трудно, будь это обычные ключи. Но рэбсоновские ключи — большая редкость. Я решил попробовать. Пригласив трех своих сотрудников, я выдал им ключи, конфискованные у мисс Макджи, и фото из журнала. Начать проверку они должны были с тех слесарных мастерских, которые расположены возле вашей фирмы и вашего дома. Всего час назад один из них, мистер Сол Пензер, превратил вероятность в факт.

– Ну, и где бунт-то? Далеко от нас?

Вульф нажал кнопку на столе, и в дверях появился Сол вместе с Артуром Венджером.

– Верст с двести.

— Это мистер Артур Венджер, — сказал Вульф. — Вы его узнаете?

– Город какой? Что за часть бунтует?

– Четвертый зенитно-артиллерийский полк поднялся. В городе-крепости Оболоцк.

— Нет, — ответил Эйкен. — Никогда не видел.

Парослав закашлялся.

– Списки пострадавших есть?

— Мистер Венджер, этот человек — Бенедикт Эйкен. Вы узнали его?

– Никак нет, ваше превосходительство. Но гелиографировали, что по всему городу бои.

Старый сыщик быстро, зло вбил в трубку новую ампулу табачной настойки и закурил, подойдя к окну. Повисла напряженная тишина.

Слесарь кивнул.

– Значит, так… – Сыщик побарабанил по подоконнику, что-то решая. – Чтоб каждый час доклад по ситуации мне на стол. Каждый час.

— Да, это тот, которого я опознал по фотографии.

— Где и когда вы виделись с ним раньше?

– Парослав Симеонович, а давайте я локомобиль возьму и быстро в Третье отделение скатаюсь? – предложил я шефу. – Если бунт, то списки убитых и раненых первым делом жандармам направлять будут. Порасспрашиваю приятелей, узнаю об…

Я не успел договорить. Рука Ариадны предупредительно сжала мне плечо, однако Парослав уже развернулся ко мне. В его глазах было раздражение.

— Он пришел ко мне в лавку на прошлой неделе с парой рэбсоновских ключей и заказал дубликаты. Он врет, что не знает меня.

– Остроумов, у тебя что, своей работы мало? Дело о пропаже вычислительных мощей не раскрыто, в городе ритуальные убийства начались, а ты кататься вздумал, чаи с дружками своими жандармскими гонять? А ну, за работу!

— Вы уверены?

— Конечно. Люди ведь сами как ключи: все похожи и все разные.

– Так полночь же уже, Парослав Симеонович.

— Благодарю вас, сэр, это все.

Вульф откинулся на спинку, обхватил ладонями подлокотники кресла и сказал:

– Тогда марш с работы! Живо! Вперед, я сказал!

— Мисс Макджи, мистер Эйкен обречен, это несомненно. Теперь вам надо позаботиться о себе. Если дойдет до суда, вы будете свидетелем. Дав ложные показания, вы совершите преступление, и это можно будет доказать. Более того, вас смогут обвинить в соучастии в убийстве: вы дали ему ключи и создали условия, при которых он мог войти в дом и застрелить человека. Вы сказали, что будете у Еджера в девять часов…

— Я не создавала никаких условий! Девять часов было обычное время. Я только сказала мистеру Эйкену, что…

00010

— Придержите язык! — Эйкен вскочил на ноги. — Однажды он обвел вас вокруг пальца и хочет сделать это опять. Мы уходим!

Следующее утро выдалось неспокойным: связь с Оболоцком прервалась, и теперь Петрополис кипел, полнясь паническими слухами. Заволновались казармы, заревели гудки на заводах, оживились банды окраин. Всюду вдруг начали проноситься слухи, что восставшие войска перебили офицеров, захватили орудия и уже двигаются к столице.

Я поднялся, чтобы преградить путь, но Джулия осталась на месте. Она задрала голову и посмотрела на Эйкена. Я в жизни не видел более каменного лица.

К полудню пожаром от кофейни к кабаку и от кабака к кофейне понеслась новость, что отправленные на подавление восстания броненосные дирижабли генерала Пеплорадовича уже перешли на сторону восставших и воздушная армада вот-вот начнет бомбить столицу. На вокзалах и в портах началась паника. Пользуясь неразберихой, банды начали налеты на квартиры и магазины. По закоулкам пошла стрельба. В городских департаментах разорвались первые бомбы анархистов. Во втором часу на улицы срочно были выведены закованные в стальные кирасы жандармы, а на перекрестках начали появляться армейские локомобили с торчащими из башен рылами пулеметов, но пока всего этого было слишком мало. Паника в городе быстро перерастала в волнения.

— Вы дурак, — сказала она. — Старый неуклюжий дурак. Я подозревала, что вы убили его, но не хотела верить в это. Да, мистер Вульф, он брал у меня ключи. Сказал, что хочет посмотреть комнату. Ключи оставались у него два дня. И я говорила ему, что пойду к Еджеру в девять часов, обещала держать его в курсе. Я тоже была дурой!

— Фу, — Вульф повернулся к Эйкену. — Ну вот, что сделано, то сделано. Как быть теперь?

Лишь к ночи в Петрополис прибыли первые военные дирижабли, что привезли в столичные госпитали раненых и последние новости об обстановке в городе-крепости Оболоцке, после чего стало ясно, что бунт подавлен и все идущие на столицу мятежные части – лишь плод воображения перепуганных горожан. Однако новости эти уже никак не могли повлиять на то, что началось в столице. Окраины были охвачены грабежами, и все сыскное отделение, бросив расследования, занималось задержаниями бандитов. Появились первые раненые. Схватил пулю кинувшийся на мародера Бедов. Подняв раненого поручика, мы с Ариадной положили его на заднее сиденье моего локомобиля.

Эйкен снова сел в кресло. Сжав кулаки и стиснув зубы, он пытался сделать вид, что ему все безразлично, но это не удалось.



— Итак, простейшим выходом было бы позвонить мистеру Кремеру, — продолжал Вульф. — Но в соответствии с условиями соглашения я обязан защищать репутацию фирмы. Разумеется, замолчать тот факт, что ее президент убил вице-президента, невозможно. Вы обречены.

Стеклянный куб Императорского военного госпиталя был залит электрическим огнем. Горело каждое окно. Подъезжали локомобили с пострадавшими в столице, шел к причальной мачте военный дирижабль с новой партией раненых из Оболоцка. Все смешалось.

Сдав Бедова врачам и с облегчением узнав, что его рана не опасна, я уже хотел возвращаться к локомобилю, но внимание мое привлекла собравшаяся в холле толпа.

Вульф вытащил из ящика стола проект нового документа.

Раненые расселись вдоль стен, слушая человека в мундире, военфельдшера. Судя по знакам на его форме, он был явно доставлен из Оболоцка. Голова его была обмотана окровавленными бинтами, одна рука висела на перевязи, но в другой был зажат стакан медицинского спирта, и фельдшер, явно наслаждаясь жадным вниманием людей, охотно рассказывал о случившемся мятеже.

— Однако мы все еще можем скрыть существование комнаты и связь с нею Еджера, иными словами, сделать то, ради чего вы пришли ко мне вечером во вторник. Вряд ли теперь это волнует вас, но меня беспокоит. Учитывая это, я подготовил текст документа, который вы подпишете. Читаю. «Я, Бенедикт Эйкен, делаю настоящее заявление, ибо знаю от Ниро Вульфа, что скрыть мое преступление невозможно. Вечером 8 мая 1960 года я убил Томаса Г. Еджера выстрелом в голову. Я отвез его тело в Манхэттен, на Западную Восемьдесят вторую улицу и спрятал в яму, накрыв брезентом. Я убил Еджера потому, что он мог фактически отстранить меня от руководства корпорацией, что было бы для меня невыносимо. Я убежден, что Еджер заслужил свою участь, и не испытываю ни раскаяния, ни сожаления в связи с совершенным мною злодеянием».

– А что удивляться, давно в Оболоцке все бунта ждали. Как иначе быть могло? С мая город на карантине. Гниль повсюду. Госпиталь забит так, что плесень уже полы проедает. А солдаты? Солдаты каждый день трупы таскают, пустые деревни из огнеметов жгут. А после этого сами уже в гробы и падают, потому что интендант, тварь, на пару с полковником все нормальные респираторы горожанам распродали, а при казармах одно рванье осталось да маски, в уксусе моченные. Счастье еще, что из столицы доктора Луччевскую сразу к нам выслали. У нее отец в Петрополисе в каком-то чине невероятном, так что хоть как-то она бардак прекратила. А ведь я и не надеялся сперва. На нее посмотришь: цветочек стеклянный, но внутри-то такое железо, удивишься. Но даже несмотря на ее усилия, все равно полыхнуло в городе.

Вульф откинулся в кресле.

Уж не знаю, что в казармах случилось, к счастью, там не был, а то чую, трындык бы мне был с крышкой. Я перед бунтом как раз к женке одной купеческой пошел, а то она заскучала, когда муж уехал. В общем, сперва все хорошо было. Зашел, на столе уже рыбка ждет, кулебяка, потом самоварчик, потом настоечка… Уж вовсю миловаться начали с Марфочкой моей, а потом бац, стрельба! Я в одном исподнем с револьвером на крыльцо, а улицы уже полны солдат! Поднялся весь артиллерийско-зенитный полк! Четыре тысячи человек как один! И все при оружии! Я мигом револьверчик-то под исподнее убрал, одежду из шкафа купца накинул и огородами, за помощью! Я к полицмейстеру сперва в усадьбу кинулся, а он уже на крылечке лежит, кишки по ступеням пускает. Я к больнице – а вокруг нее уже осада целая. Я к Луччевской тогда и ломанулся. Кто-кто, а доктор столько для горожан сделать успела, что ее тронуть не должны. Думал, у нее укроюсь, куда там! Подбегаю к дому, а там уже солдаты дверь выламывают тесаками! Я обратно – тут шум, крики: это генерал Чепиков приехал с адъютантами, решил разобраться, что и как, да только толпа-то озверела. Окружили их солдатики и кого штыком, кого из винтовки, а перепуганного генерала с аэросаней аккуратненько сняли и давай головой о землю, раз, другой, третий, в общем, размазали ему мозги по брусчаточке, что маслице по хлебушку.

— Я не упоминал тут Марию Перес, ибо в связи с ее смертью не существует опасности ареста невинного человека. Полиция со временем сдаст дело в архив, подобно другим нераскрытым преступлениям. Надо, чтобы вы написали эту бумагу от руки, снабдив датой и вашей подписью. Здесь и сейчас. Мой адрес на конверте тоже напишете от руки. Мистер Пензер отправится в район, где вы живете, и там опустит письмо в почтовый ящик. После этого вы сможете спокойно уйти отсюда. Разумеется, я свяжусь с полицией. Скажем, завтра в десять утра. Преимущества, которые дает мне такой вариант, очевидны: я получу гонорар от корпорации. Но и вы выиграете не меньше. Два убийства, суд, приговор. Да еще в вашем возрасте…

А кругом шум, как в сатанаиловом царстве! Двери трещат, окна ломают, из кабаков вино катят с водкой! Я прочь, а солдаты уже навстречу, признал в лицо кто-то, я за револьвер, а они меня давай прикладами.

— Заткнитесь! — рявкнул Эйкен.

Очнулся уж только утром. В подвале, потом повели куда-то, то ли под замок, то ли вешать. Я уж проверять не стал, улучил момент, рванулся да и побежал прочь.

Вульф помолчал, потом повернулся к мисс Макджи и сказал ледяным тоном:

– И куда ж побежал? – не выдержал один из раненых.

— Идите, вы нам больше не нужны.

Она попыталась было что-то ответить, но он перебил ее:

– А куда бежать? Мимо монастыря световеров шли. Вот туда и скакнул. Так раненый бежал, что здоровые не догнали. Взлетел по ступеням к храму, стучу рукой целой в двери запертые, кричу, да только что – не отпирает никто. Только из-за дверей молитва слышна, благостная такая, легкая, об избавлении от напастей. Я дальше стучу, а солдаты-то уже во двор прибежали. Я ногами бью в двери, а нет ответа. А солдаты уж меня окружили.

— Нет, нет. Мои глаза привычны к мерзости, но вы оскорбляете даже их. Убирайтесь вон!

– И что ж? – сипло спросил кто-то.

Она встала и вышла. Эйкен, сгорбившись, писал письмо и, наверное, даже не слышал слов Вульфа. Я бы тоже ничего не слышал, если б оказался на его месте.

– А то ж. Уж на ступени бунтовщики поднялись, как молитва в храме кончилась и «Аминь» донесся. И только он донесся, как вдруг засовы дверные спали и вышел из церкви к нам сам Владыко Лазуриил, грознее самого войска святого. Борода встрепана. Глазищи сверкают. Посох по ступеням гремит. И рокочет басом, да так, что снег с крыши падает: «Скотопесьи дети, да что это вы в моем монастыре делать удумали? Или тьмы адовой по смерти не боитесь?»

И как зыркнет на солдат, как посохом грянет, так все и присмирели. Ну, в первую минуту. С неожиданности. А потом все как обычно и пошло. Солдатик, что посмелее был, вперед шагнул да и тыкнул Владыку штыком в живот.

17

– Насмерть? – ахнул кто-то.

В воскресенье, в 9.04 утра, я позвонил в оранжерею по внутреннему телефону.

– Это ж Всесветлый Владыко Лазуриил. Какой еще насмерть? Разве его штыком погубишь? Ударили его, а штык как заговоренный соскользнул. Ни раны, ни крови. Другой солдатик не поверил, выскочил на ступени и тесаком Владыку рубанул. Шатнулся Лазуриил, да только отлетел тесак от него – неймет Владыку сталь. Вот тогда-то страх всех и обуял. Только один унтер и не испугался. Револьвер вскинул и засадил три пули прямо Владыке в сердце его светлое. Три пули засадил, а когда четвертую приготовился выпустить, тут уж Владыко Лазуриил, хоть и великого терпения человек, да уж и не выдержал, как хрястнул унтера посохом своим железным по голове, да как рявкнул на толпу: «А ну на колени пали, дети скотопесьи, а ну каяться начали, пока вас Сатанаил к себе под крылышко гнилое не забрал!»

— Письмо пришло. Звонить Кремеру?

— Нет, — ответил Вульф. — Новости?

Да как взглянет на нас своими глазами кошачьими, да как посохом стукнет, да как знамение светлое сделает, тут уж что бунтовщики, что я, что монахи в церкви, все на колени кинулись и до самого полдня с Владыкой Лазуриилом молились.

— Никаких.



Ну а потом дирижабли генерала Пеплорадовича подошли. А с ним шутки плохи. Казармы выбомбили, десант высадили, на всех колокольнях в городе пулеметы поставили – к вечеру бунт и кончился.

В 9.52 я снова позвонил Вульфу.

– Слышь, а эта, докторица которая…

— Только что звонил Лон Коэн. Час назад служанка Эйкена нашла труп хозяина на полу в спальне. Пуля прошла сквозь небо. Пистолет валялся рядом. Позвонить Кремеру?

– Луччевская?

— Да, в одиннадцать часов.

– Ага, она-то как? Спаслась? – спросил кто-то из слушателей.



Врач допил спирт и покачал головой.

– Закололи Светку. За все хорошее, что она делала. Крови там, говорят, было, как на бойне. Их со мной на дирижабле везли. Убийц ее. Поймали их, когда на хутора бежать пытались. И знаете что? Хорошо это. Там бы судили их да и отправили в Сибирь в арестантские роты. А тут, в столице, отец Луччевской им не попустит. Очень надеюсь, что не попустит. Нельзя, чтобы попустил.

Я ушел прочь, но напоследок еще раз оглянулся: в глазах военфельдшера была бесконечная грусть.

В 11.08 инспектор Кремер, сидя в красном кожаном кресле, прочел письмо и взглянул на Вульфа.

00011

— Вы сами это написали.

— Не мой почерк, — возразил Вульф.

В ту ночь поспать мне толком так и не удалось. Беспорядки на улицах продолжились, и лишь к утру Петрополис начал возвращаться к нормальной жизни. Пожалуй, можно было позволить себе немного отдыха, но, посмотрев записи, я застонал: у Ариадны сегодня были очередные ходовые испытания в Инженерной коллегии, и я был уверен, что если мы не явимся, для Серафима Морокова даже потоп не будет уважительной причиной. Страшная усталость давила, и мне пришлось открыть ящик и вытащить флакончик с тонизирующим экстрактом сибирского кофейного корня. Налив в ложечку двенадцать капель, я посмотрел на темную, как нефть, жидкость. Поняв, что не хватит и этого, снова добавил еще столько же. Залпом выпил. Под черепом полыхнул огненный шар, сердце отчаянно забилось, срываясь с ритма, на лбу выступила испарина.

— Все равно. Это вы решили показать мне нос. Не удивлюсь, если Эйкен писал письмо, сидя в этом самом кресле. Из письма видно, что у вас все время были улики. Что это за улики?

Ариадна покачала головой, как мне показалось – даже немного сочувственно. Когда мир перед глазами очистился и усталость спала, я, наконец, позвал свою механическую напарницу и мы отправились к гаражу.

— Будь мистер Эйкен жив, я был бы обязан ответить вам. Но он мертв. Я не юрист, но консультировался с адвокатом и выяснил, что не обязан разглашать сведений, которые уже не могут быть использованы в интересах общественности.

Город оживал. Исчезли жандармские патрули. Рабочие трудились над витринами и взломанными дверями, а последним напоминанием о беспорядках был стоящий на берегу Винтового канала паровой кран, что, сердито пыхтя, тянул из черной воды сошедший с рельс жандармский локомобиль.

— Знать, где и когда совершено убийство, — как раз в интересах общественности.

— Это в интересах полиции. Можете привлечь меня к ответу, но вряд ли чего-нибудь добьетесь. Эйкен мертв.

— Да, — Кремер сложил письмо и сунул в карман. — Проклятое ваше везение. Ну ладно, мы еще посмотрим, кто кого!

С этими словами он повернулся и вышел из кабинета.

Бетонная башня Инженерной коллегии встретила нас чинным спокойствием. Циклопическая, поднимающаяся высоко над дымным морем, сотканная из стекла и чугуна, она будто нехотя распахнула перед нами свои ворота, впуская локомобиль внутрь.



В 15.47 вместе со мной и Вульфом в кабинете сидели миссис Еджер и три члена совета директоров «Континентал Плэстик Продакс». Они держали в руках копии письма Эйкена. Говорил Вульф:

Вооруженные карабинами охранники проверили мои документы, и вскоре пневматический лифт вознес нас в лаборатории высшей механики.

— По условиям соглашения я не обязан знакомить вас с уликами и рассказывать, как я их получил. Что касается результата, то он был определен обстоятельствами. Останься дело в руках полиции, комната была бы рано или поздно обнаружена и ваш президент стал бы объектом длительной газетной шумихи. Что касается моего гонорара, то я думаю, вы не станете подвергать сомнению сумму в пятьдесят тысяч долларов.

— Не станем, — ответил один из директоров.

За огромными окнами сияло солнце, дым Петрополиса и даже дворцы Верхнего города – все осталось далеко внизу. Нас окружили техники в белоснежных мундирах, и вскоре вся лаборатория была поглощена работой. Механизмы Ариадны проверили, показания их работы записали, обсчитали через стоящие в зале машины и показали весьма благожелательно кивнувшим обер-инженерам. Зажужжали автоотвертки: техники извлекли старые лезвия из рук Ариадны и заменили их на куда более длинные и острые. После начали калибровать балансиры и гироскопы. Наконец, после нескольких доработок, сыскной механизм был направлен на полосу препятствий, построенную прямо под высоченным потолком зала. Она представляла собой паутину тонких медных прутьев, переплетение стальных канатов, деревянных опор и сыпящих искрами оголенных проводов. Начались тесты. Я, как человек совершенно сейчас не нужный, отошел к окну и, задрав голову, принялся смотреть, как справляется Ариадна. А справлялась она превосходно.

— Я тоже должна вам, — сказала миссис Еджер.

Вульф покачал головой.



— У меня есть ваш доллар, и я оставлю его себе. Я не беру денег за одни и те же услуги с двух разных клиентов, — он встал. — Вы можете взять себе копии письма Эйкена. Их денежная стоимость ничтожна.

Она неслась по шатким бронзовым мосткам, рубя взмахами серебристых лезвий взмывающие картонные мишени. Подчиняясь приказам, она снова и снова пробегала сплетенную под потолком железную паутину, без ошибок, без колебаний и без малейшего сбоя в четких движениях, выверенных внутренней математикой ее логической машины. Наконец, повинуясь команде инженера, Ариадна легко спрыгнула вниз. Пружинисто распрямившись, она замерла возле меня.



Ученые еще не успели закончить записи, когда двери в зал с шипением открылись. Все пришло в движение. Вытянулись обер-инженеры, замерли секунд-техники. Граф Серафим Мороков вошел в лабораторию. В золотом мундире, выглядящий безукоризненно, как и всегда, сегодня, однако, он произвел на меня какое-то странное впечатление. Что-то было не так, но что – я понять не мог.

В 17.14 я сидел в кухне Пересов.

Невидяще оглядев людей перед собой, он потряс головой и наконец шагнул в нашу сторону.

– Виктор? Вы тоже здесь? Я почему-то ожидал.

— Простите меня, но тут ничего не поделаешь, — сказал я. — Убийца Марии мертв, но полиция не знает об этом. Я бы хотел завтра пойти на похороны, но не смогу. Возможно, там будет полисмен. Они присутствуют при погребении убитых, если преступник еще не пойман. Кажется, я рассказал вам все, что вы хотите знать. У вас есть вопросы?

– Я… – Я оглянулся на замершую рядом Ариадну. – Мне так спокойнее.

Возникла пауза. Граф смотрел на меня бесконечно устало и, кажется, немного сочувственно.

— Мы должны вам сто долларов.

– Виктор… Вы слишком привязываетесь к вещам. Когда-нибудь это вас и погубит.

— Забудьте об этом. У нас было слишком много клиентов. Я оставлю себе ваш доллар и ключи в качестве сувенира. Вам лучше сменить замки на входной двери и на лифте. Я взял из комнаты одну-единственную вещь, дамский зонтик. Верну владелице.

– Она не вещь. И она спасла меня. На пожаре. Рискуя собственной жизнью.

Я пожал им руки и ушел. На Иден-стрит я не поехал; у меня не было никакого желания вновь встречаться с четой Хоу. Да и с Мэг Дункан, когда она не на сцене, тоже. В понедельник я отправил зонтик и портсигар с рассыльным.

Мороков кисло улыбнулся и покачал головой. Затем раздраженно махнул рукой техникам. Люди принялись спешно покидать помещение. В зале остались лишь мы и охранники графа.

– Спасала, рискуя жизнью? – Мороков шагнул к Ариадне. Тонкая рука в белой перчатке резко взяла ее за подбородок, и граф заглянул в глаза механизма. – Вам уже не двадцать лет, Виктор. Хватит. Ариадна, поверьте, никогда бы не стала рисковать ради вас своей «жизнью». Верно, Ариадна? Во-первых, она не живая, а во-вторых, она вытащила вас, потому что ей так велели алгоритмы. А алгоритмы эти закладывал профессор инженерной коллегии Вальтер Стим и его команда. Которые подчиняются лично мне. И уж если вы сейчас кого и должны благодарить за то, что дышите, так только меня. И вот еще: что касается ее, как вы выразились, «жизни». Я вам так скажу: не обманывайтесь; если бы цех уже рушился и пожар был той степени, что действительно угрожал сохранности ее механизмов, то вы бы остались гореть там. Потому что эта модель стоит очень больших денег. И она запрограммирована выбирать собственную целостность, а не рисковать собой зря. Тем более уж ради человека в десятом классе табели о рангах. Так, Ариадна?

Сыскной механизм ответил на это сдержанным кивком.

Я отвернулся от Морокова, но тот продолжил:

– И не обижайтесь. Я говорю это для вашей же пользы. Чтобы у вас не было иллюзий. И чтобы вы не наделали ошибок. Ариадна хоть и стоит сто сорок четыре тысячи золотых рублей, но в случае чего новый сыскной механизм я всегда вам выдам. А вот второго полицейского, вызвавшего интерес в Летнем дворце, у меня среди друзей нет. Так что не наделайте глупостей в будущем. Из-за машины. Всегда думайте сперва о себе. Я вас прошу.

Граф выдохнул и вдруг посмотрел на меня почти что взглядом обычного человека.

– Просто… Вчера у меня стало на одного полезного человека меньше. И я бы не хотел, чтобы это повторялось.

Граф сделал упор на слове «полезный», но мне показалось, что за этой сухостью скрывается фальшь.

– Это был кто-то близкий?

– У меня нет близких людей. К счастью.

Мы помолчали. Охранник поставил рядом с нами раскладной столик. Я, как и граф, принял окованную серебром чашку. Аккуратно отпил. Кофе немного горчил.

Только сейчас я понял, насколько же всесильный граф одинок, раз вынужден был делиться этим со мной. Впрочем, гул моторов за окном отвлек меня от этих мыслей. Потемнело. Из дыма, клубящегося далеко под нами, выплыл жандармский дирижабль. Рубя воздух десятками винтов, машина шла по лучу причального прожектора коллегии.

С треском и грохотом ожили механизмы, раскладывающие стыковочную мачту, вытянулись тросы, загудели машины, и воздушный корабль замер, завершая швартовку. Стукнул трап, и одетые в броню жандармы повели в здание закованных заключенных. Их было семеро. Окровавленных, перепуганно косящихся на нас солдат. По темно-зеленым мундирам зенитных артиллеристов было несложно понять, что перед нами бывшие бунтовщики.

Меня посетило нехорошее предчувствие. Оно стало еще сильнее, когда я увидел, как на лице графа, наблюдавшего за стыковкой, появилась тонкая довольная улыбка. Появилась и тут же исчезла.

– Ну наконец-то… Ариадна. Открыть лезвия. – Короткий приказ, уже без всякой тени эмоций.

Стук металлических шариков и лязг. Длинные полосы металла блестят под солнечным светом, отражая пустое, ничего не выражающее лицо графа.

– Вижу, уже поставили новую модель. И как она? Хорошо ли заточена сталь? Что, Виктор? Отменно, говорите? – Палец в белой перчатке ложится прямо на серебристое лезвие. Граф легко проводит рукой, и перчатка тут же краснеет от крови. Ее много, ткань быстро пропитывается, не может удержать, и рубиновые капли одна за другой падают на белый мраморный пол, однако на лице графа читается болезненное облегчение.

– Отменно сделано. Что ж. Механизм прошел все испытания на сегодня? Отлично. Тогда в морг. Нужно кое-что закончить.

Ариадна повиновалась. Я тоже сразу же пошел следом. Меня охватило скверное подозрение. Оно усилилось, когда я увидел, как к Серафиму Морокову подбежал жандарм и протянул ему какие-то бумаги с гербом Военно-полевой судебной коллегии.



Шипение лифтов. Падение на самые нижние, залегающие глубоко под городом этажи. Перестук сапог часовых. Старые стены, куда более древние, чем сама башня. Блеск стальных дверей морга. Холод. Шум воды, что течет по железным стенам, охлаждая помещение. Запах ржавчины, крови и формалина. Мертвые тела. Мертвый свет слабых газовых рожков. Мертвые взгляды инженеров, задумчиво выбирающих подходящую для опытов плоть. Новые помещения. Новые мертвецы. Стук дверей, большая комната, в которой расположились трое вооруженных жандармов и семеро окровавленных, перепуганно косящихся на нас солдат-бунтовщиков.

Мороков чуть улыбнулся и вновь посмотрел бумаги в руках. Ариадна стояла рядом с нами. Она не издавала ни звука, лишь ее глаза напряженно смотрели на построенных перед нами солдат.

Понимая, к чему все идет, я шагнул к графу.

– Серафим Мирославович, я не могу позволить…