Из Костромы к нам регулярно придирались по разным мелочам. Мы называли их «полиция моды»: то куб у нас чуть-чуть помят, то он стоит под наклоном или вообще флаги почему-то не развеваются. Костромские «нувориши» долбили меня в общих чатах, что с эстетической точки зрения наши фотографии не соответствуют эталону. Бомонд совершенно не понимал, в каких спартанских условиях мы находились. Как далеки они от народа! В 2015 году, напомню, Фонд борьбы с коррупцией был уже клановым предприятием, где вся власть была у двух семей: у семьи Леонида Волкова с Анной Бирюковой и семьи Рубанова-Марус, двух ведущих топ-менеджеров и двух ключевых руководителя подразделений. Под Марус набирал силу так называемый Женсовет, против которого никто не мог выступить, поэтому приходилось каждый раз считаться с их мнением. Эта группа постоянно всех третировала по визуальной составляющей в любой работе. И один из скандалов произошел в Шарье на встрече с Ильей Яшиным, где мы вместо того, чтобы поставить агиткубы на землю, смонтировали их на сцене. Казалось бы, на той встрече людей было столько, сколько Яшин в Костроме даже не собирал, но кубы стояли не по ГОСТу. И за это к нам были придирки: в конце мероприятия Волков сказал, что такая хорошая могла быть встреча, но все пропало из-за неправильно установленных чертовых кубов!

            На первую встречу на северо-востоке области Яшин вместе с охранником и медиа-группой приехал в ореоле пафоса в крохотный районный центр Паназырево. Илья был сильно раздражен долгой дорогой из Костромы, хотя многие наши волонтеры мотались за ночь туда-обратно, а потом снова выходили на агитацию. Но Яшин оказался нежным нарциссом. Сначала он напихал своему аппарату и секретарям: «А где все люди?»; потом очередь дошло и до меня. Но я тут же осёк его: если ты кандидат, это не значит, что в такой оскорбительной форме можно разговаривать в волонтерами. Мы обошли здешнюю деревню три раза, заходя в каждый дом, и если люди к Яшину не хотят идти, то они и не приходят. В дальнейшем, впрочем, молодой политик стал вести себя гораздо скромнее, почти как мальчик-одуванчик, особенно поняв, что здесь никто носить на руках его не будет. И после Паназырево у нас установился паритет в отношениях.

            В этом Паназырево было очень колоритное местечко для проведения встречи: старенькая церковь, а рядом паслись коровы. Для нас это был привычный вид, но Яшин с охранником долго ходили и осматривались. Увидев бычка, который пошёл на них, двухметровый охранник Андрюша буркнул ему: «Сейчас в рог дам», и даже изобразил удар, как бы он пришёлся по голове бычку.

            Мы агитировали неистово, но народ всё равно очень плохо реагировал на встречи с Яшиным. Волков каждый раз вопрошал, где фотографии с людьми и почему у нас нет ни того самого медийного контента, ни твитов? Тогда он произнес фразу, которая стала квинтэссенцией всего отношения: «Нахрена мы вас отправили в эти перди?!» Мы должны были гнать контент и фотографии. Сильно удручало, что, по мнению Волкова, мы поехали туда только ради этих фоток с двадцатью бабушками со встречи Яшина, а не ради агитации и работы с населением, не ради перспективы на будущее. Мы, конечно, с этой установкой внешне смирились, делали необходимые фотографии, параллельно решая наши гражданские задачи.

            На встречи с Яшиным нужно было хоть как-то собирать людей, и однажды мы поняли, как это сделать. Особенно тяжело было  в Павино, в Георгиевском: молодёжи там не было, а если и была, то все были категорически против нас. Поэтому мы составляли списки одиноких пенсионеров, которые шли с нами хоть на какой-то контакт, за час до встречи объезжали их и на машинах же свозили к месту встречи - иначе многие из них просто бы не дошли. И вот в Павино приехал Яшин со своим охранником Андрюшей. Андрюша ходил вокруг и щеголял пистолетом, зачем-то перезаряжая его. Рядом крутились немецкие журналисты из Deutsche Welle, которые снимали всю нашу колоритную кампанию. На встрече было аж 15 человек - невероятный успех по местным меркам. Думаю, со времен Ленина никто не собирал столько же, народ уже ни в кого не верил. После встречи нам нужно было развести наших бабушек по домам и мы посадили их в машины.  А Яшин решил показать под камерами, как он садится в машину и уезжает. Выбрал первую попавшуюся машину, отрывает затонированную дверь и видит, что на заднем сидении расположились три старушки, которые с полной растерянностью смотрят на Яшина. Происходящее продолжает снимать Deutsche Welle. Казалось, Яшин действительно думал, что эти все люди приходят ради него. А народ просто тянулся к волонтерам, кто относился к людям по-человечески. Каждый раз мы обходили буквально каждый дом, за руку выводя нищих забитых людей, чтобы они послушали этого никчемного московского мажора. Полный сюрреализм, и люди это чувствовали. Но зато у нас, счастье какое, появились хорошие фотографии! (Кстати, в Кологриве мы вообще собрали аж 30 человек, что с удивлением отмечали даже местные старожилы. Московской оппозиционной богеме точно никогда не понять наших локальных радостей и успехов.)

            В самый разгар кампании случился серьёзный инцидент в Павино - напали на нашу агитационную точку. У нас стоял агиткуб с флагами, рядом грузовичок, на котором мы развозили агитацию, и двое волонтёров. На ребят напала группа лиц в камуфляже и татуировках, такие местные пьянчужные маргиналы, «по синей волне» решившие разобраться с нашей агитацией. Они с ножом требовали отдать все флаги и куб. Наши ребята упёрлись и заявили, что ничего отдавать не будут. Грузовичку порезали шины, волонтеры сразу с нами связались, и я, слава богу был недалеко, где-то в километрах шестидесяти. Мы помчались к ним, а они пока вызвали полицию, однако эти люди угрожали им и при полиции. Когда я приехал в Павино, то достаточно эмоционально стал выяснять у полиции, почему они до сих пор не задержали самого главного зачинщика, который как раз был самый нетрезвый и бегал с ножом. Сотрудник полиции только разводил руками. В этот момент он бросился на меня, но драка не завязалась. Потом нас всех отвезли в отделение полиции. Наш грузовичок уже не мог никуда уехать сам, а под окнами отделения собиралась толпа в 20-30 местных мужиков — группа поддержки, которую экстренно мобилизовали. Полиция ничего особо не предпринимала, и я, понимая, что дело дрянь, набрал Леониду Волкову и рассказал ему всю нашу ситуацию. Но вместо того, чтобы как-то поддержать или дать практические советы, он как будто включил аудиозапись: Леонид начал рассказывать про концепцию нашей кампании, про особенности применения политтехнологий на сельской местности. Я слушал эту речь минут семь, пока тот пьяный зачинщик отчаянно тыкал в меня «факи». Понимая, что Волков снова в неадеквате, я его перебил и говорю: «Лёня, нас сейчас тут убьют, наверное». Он, видимо, придя немного в чувство, сказал: «Ну ОК, я сейчас пост напишу про это». На этом мы и попрощались. С горем пополам мы выбрались из Павино, а Волков написал пост «Павинская народная республика», про нас там было ровно три строчки. Чем не повод для гордости?

            Особняком от «кандидатских» кампаний стояла история со встречами с Алексеем Навальным. Тот самый план «Тагил», который мы реализовывали в рамках праймериз, остался актуальным и здесь. Навальный также ездил по городам и весям Костромской области и должен был приехать к нам в Шарью. Из Костромы нам прислали афиши встречи, но в них оказалась неправильная дата. Мы были в шоке, ведь мы столько времени ждали эти афиши, понимая, что они существенно увеличат эффективность работы. В итоге ночью, после изнурительной дневной работы, весь наш штаб переклеивал на афишах даты.

            Целую неделю мы посвятили этой встрече, кинув все силы на приглашение людей. Волонтеры ходили по деревянным баракам, где воняло канализацией, фекалиями и, казалось, можно было запросто провалиться в преисподнюю на прогнившей лестнице. Покосившиеся двери часто открывали хмурые, недоброжелательные люди такого вида, что некоторые до сих пор снятся в страшных снах. В команде у нас был волонтер Геннадий, воспитанный и интеллигентный, он долгое время жил в Европе и привык к совершенно другому уровню жизни. И вот однажды его буквально стошнило, когда мы вышли на свет божий из одного из таких бараков.

            На встречу с Навальным в Шарье, которая стала одной из первых из его турне по Костромской области, нам удалось собрать практически двести человек на площади центрального рынка. Тогда нам впервые по-настоящему пыталась мешать полиция, даже местные таксисты были, видимо, подкуплены, и блокировали припаркованными машинами место для встречи. Но мы смогли всех компактно разместить, а после встречи познакомили Навального с местными предпринимателями. Двести человек! Это очень большой успех. Навальный был доволен, правда, ему страшно не понравилось, что в первом ряду сидели цыгане, которые жили в одной из деревень поблизости. Я его убеждал, они как раз наш ядерный электорат, что они готовы всем табором голосовать за Яшина, а самого Алексея отлично знают, и среди цыган у Навального была стопроцентная узнаваемость. В итоге Алексей смилостивился к ромам.

            К встрече мы подготовили райдер основных проблем города, чтобы Навальный рассказывал не про розовую политику и космические корабли в Большом театре, а про вещи, касающиеся конкретных живых людей. Алексей говорил и про отсутствующую воду, и про высокие коммунальные платежи… Но он приехал за двадцать минут до встречи и сразу после нее уехал, не задержавшись в Шарье. Было видно, что там ему совершенно скучно, и город с его жителями и их чаяниями его не интересовал. Поэтому не стоит обольщаться по поводу этого хождения в народ: всё было предельно официально. Правда, нужно отдать должное, Навальный в отличие от Яшина, который без охранника даже в туалет не ходил, был во многом проще, приезжал без охраны, хотя обладал большей узнаваемостью.

            Мы потихоньку научились агитировать, а я приобрел навыки работы со сложными волонтерами, которых к нам присылали или, правильнее сказать, ссылали из Костромы. Так, помню, нам прислали Максима Верникова, странного парня из Екатеринбурга, которого знал Леонид Волков и понимал, что это полный неликвид. Удивительно, но позже этот самый Верников станет у себя в Екатеринбурге чуть ли не лицом оппозиции в городе! А мы его выгнали даже из Шарьи, а ведь мы обычно «вылечивали» даже самые тяжёлые случаи и делали людей из самых, казалось, пропащих волонтеров. Мне никогда не забыть, как Верников, купив копченые куриные крылышки, уплетал их прямо на агиткубе, обсасывая эти куриные кости, и параллельно раздавал листовки, изляпанные жирными руками. А еще у нас был один активист, пожелавший быть водителем, но однажды с утра я увидел, как он залпом выпил стакан водки, а после подошел ко мне и сказал, что устал и не может сесть за руль. Романтика!

            Кампания подходила к концу, и самый большой цирк произошёл с наблюдением. Костромской штаб попросил забронировать все свободные номера в гостиницах всей северо-восточной округе. Мы угрохали на это огромную сумму денег, заказывая номера без привязки к количеству ожидаемых наблюдателей. К примеру, мы бронировали 20 мест в населенном пункте, а там в итоге наблюдало всего лишь трое человек. В итоге 90% всех арендованных номеров остались пустыми. Назвать это иначе, чем распилом и бравированием мнимыми легионами наблюдателей, нельзя. С организацией логистики наблюдателей также была большая проблема: они приезжали на такси, таксисты капризничали и завышали стоимость, а обратно многие не могли уехать. Денег не было, но все пытались держаться.

            После завершения кампании в ФБК состоялся брифинг по итогам Костромы. Волков, конечно, храбрился и говорил: ну подумаешь, 2% набрали, бывает. Но фишка-то в том, что эти же 2% мы набрали и в Шарье, не особо отвалившись по показателям от областного центра, в который были вбуханы все силы, те самые 70%, о которых говорил Волков в самом начале кампании. Причем у нас даже в глухих и отдаленных деревнях голосовали за Яшина, часто не совсем понимая, кто это такой, но просто желая порадовать наших волонтеров, которые отнеслись к жителям этой всеми забытой глубинки по-человечески.

            Даже Навальному, изначально скептически относившемуся ко всей этой истории, стало интересно, как так вышло, что мы так смачно опозорились. Он тогда высказал замечательную вещь: «Все эти лохи (ЛДПР, «Справедливая Россия» и прочие), они также научились работать, вот и нам не нужно расслабляться, давайте уже забудем 2013 год и начнём работать по-новому». То есть Навальный плавно и не топча авторитет Волкова всё-таки признал, что провал был, и мы в нем сами виноваты, потому что власть в Костроме нам не мешала никоим образом. Волков сидел молча. У меня к тому времени накопилось много претензий и по финансированию, и по снабжению агитационными материалами, и по отсутствию креатива - и я решил, что выскажу всё наболевшее. Наверное, тогда я и испортил с Волковым отношения. Я откровенно и предметно высказал про весь бардак, Волков рассвирепел и сидел уже абсолютно красный. А ФБК, видимо, стал уже настолько лоялистской организацией, что даже такой явный провал, какой был в Костроме, считалось целесообразным замять: все хорошо, прекрасная маркиза! Я эту песенку петь не стал и, высказывая наболевшее, по грустным лицам моих близких друзей из Фонда понял, что в тот момент подписал себе смертный приговор, и в дальнейшем все сказанное может быть и будет использовано против меня. Но я решил, что, оставив часть своего здоровья и жизни в Шарье, не имею морального права вести себя так, как будто ничего не произошло.

            Костромской урок так никем и не был выучен, и это привело к катастрофическим последствиям в будущем, когда лоялизм в структурах Алексея Навального заменит профессионализм и объективную оценку самих себя.



Глава 5. Как я понял, что в структурах Навального инициатива наказуема

            Осень 2015 года можно охарактеризовать как период безвременья, Алексей Навальный и Фонд борьбы с коррупцией еще отходили от провальной кампании в Костроме. После громких электоральных провалов ФБК в принципе старался вернуться к своей прямой функции – к расследованиям и бюрократической рутине. Опять же, никто не мог бы обвинить ФБК в бездействии: работаем, мол, покой нам только снится. Навальный старался всегда держать часть сотрудников, тех же Романа Рубанова или Георгия Албурова, в тени больших избирательных кампаний. Албуров, например, не был пригоден ни к какой работе, а уж тем более к общественной, он сидел в Фонде в изолированной комнатке и связь с внешним миром выстраивал с помощью искрометных и не очень шуток в твиттере. Таким образом изящно поддерживалась легенда главного и единственного расследователя. Помимо Албурова были еще совсем непубличные люди, которые постоянно находилось в Фонде и отвечали за написание текстов и за ведение ресурсов ФБК.

            Сам же Навальный после провала почти совсем утратил интерес с «Демократической  коалиции» и даже не старался демонстрировать энтузиазм. Он не говорил больше про коалицию как про новый вызов властям, Кострома всё расставила по своим местам. Самое характерное, что в провале все винили не себя или Леонида Волкова, который, по правде сказать, снова опростоволосился с отсутствием какой-либо стратегии. Козлом отпущения стала коалиция и конкретно наш партнер ПАРНАС. Не нашлось после смерти Бориса Немцова нового медиатора в коалиции, и Михаил Касьянов становился целью номер один для нападок. К тому же Касьянов снова стал показывать себя публичным политиком и активно ездить по регионам. Обстановку накаляло ожидание новых важных праймериз к выборам в Госдуму в 2016 году. (Ранее мы уже расписали общую суть праймериз. Эти праймериз служили конкурсом для формирования нового федерального списка к выборам в Госдуму и были призваны решить вопрос с острой конкуренцией в Москве, по самым «сочным» одномандатным округам.) Выяснилось, что Касьянов будет априори номером один в общем демократическом списке, даже не участвуя в праймериз. Это очень печалило Фонд, но ФБК всё равно формально согласился на эти условия, хотя и продолжил свою деструктивную работу по дискредитации коалиции.

            Поняв, что попал в опалу после достаточно объективного, хоть и, может, жестковато-прямолинейного рассуждения о провале костромской кампании, я продолжил заниматься правозащитной деятельностью. Помощь людям всегда доставала мне истинное удовольствие. Даже в 2015 году, до массовых протестов Навального, было много людей, которые нуждались в поддержке. И естественно, нас больше всего будоражила история с сидящим Олегом Навальным, братом Алексея.

            Для меня и для партийцев, которых удалось сплотить вокруг себя, в то время было большим вопросом: почему Алексей Навальный так мало уделяет времени своему брату Олегу? Почему нет ни акций прямого действия, ни особых проектов в его поддержку? Почему наш политический узник номер один остался в стороне? Конечно, мы уже научились не задавать острых вопросов лидерам, это было бы смерти подобно. Навальный же всегда от темы уходил, ни с кем ее не обсуждал и старался это лишний раз не опубличивать. Всё было настолько аккуратно, что создавалось впечатление, что он боялся любого резонанса. У меня были предположения, почему так происходило: что для Алексея эта тема была настолько личной, что он просто не хотел ее развивать. Я думал, что он делал это из благих побуждений, чтобы не навредить брату, хотя случались выходки, которые брату однозначно вредили. Например, митинг, состоявшийся после летних кампаний в Марьино, когда Олег дистанционно выступил на нём: под его фотографию на большом экране в колонках шло аудио-обращение Олега. В политических целях Алексей всё-таки использовал тогда брата, такой неприятный вывод напрашивался сам собой.

            Я выступил с предложением на базе Партии прогресса, в которой фактически не осталось уже никаких региональных отделений, сделать какой-то ивент, чтобы показать людям, что, во-первых, партия жива и у нас есть люди, а, во-вторых, нам небезразлична судьба политзека Олега Навального. Для этого я решил задействовать ту команду, которую сплотил сам. Я собрал самую талантливую молодежь даже без лишней конспирации: отбирал людей по принципу «наиболее активный». В партии были разные активисты, и некоторые действительно вызывали небеспочвенные опасения в их искренности и человеческой лояльности, но мы спокойно делали своё дело, лишний раз не паникуя.

            Целью нашей миссии было поехать в Орловскую область, в посёлок Нарышкино, к колонии, где сидел Олег Навальный, и провести там акцию с плакатами. Мероприятие мы планировали совершенно пацифистским, без провокаций, плакаты были мирные про то, что Олег сидит за всех нас. Естественно мы согласовывали мероприятие с Алексеем Навальным, он без фанатизма и излишнего воодушевления ответил, мол, хотите делать – делайте. Он не был в восторге от идеи, и мы не получили никакой поддержки - ни моральной, ни медийной, ни финансовой. Это была сугубо наша инициатива. Такое отношение было характерно для партийных инициатив, когда придуманная из самых благих побуждений, даже направленная в духе всех основных трендов, партийная идея не поддерживалась ФБК. О партии в Фонде вспоминали только тогда, когда начинался новый виток эпопеи с регистрацией, а в остальное время все инициативы «снизу» игнорировались.

Я продолжал слоняться по оранжерее, дав волю своей подозрительности. Некоторые из моих подозрений оказались слишком нелепыми, но это выяснялось только после того, как мне удавалось переброситься несколькими словами с человеком, который их возбудил, и присмотреться к нему. Это заняло много времени, но у меня не нашлось помощника в моей давней и постоянной борьбе за прибавку к жалованью, тем более что речь шла не о мужчинах, а о женщинах, от которых Вульф всеми способами старался избавиться. В конце концов все упиралось именно в это. Я не сомневался, что, если Синтия была со мной вполне искренней, мы скоро узнаем все подробности дела, но меня все еще смущал этот проклятый холодок в спине, а кроме того, я был упрям.

            Поддерживалась такая политика и кадровыми решениями Фонда. Так, Анна Додонова в ФБК отвечала за работу с волонтерами и оценкой их идей, которыми активисты часто фонтанировали: она была высокомерна, всегда грубо разговаривала и была явно не готова к долгой и терпеливой работе с людьми. Показателен пример, когда внезапно выяснилось, что у какой-то гостиницы будут происходить события, связанные с семьей генерального прокурора Юрия Чайки. Додонова в приказном порядке через меня и напрямую начала искать тех, кто срочно встанет в одиночный пикет: «Ребята, надо срочно встать в пикет». Ни здравствуйте, ни спасибо, ни до свидания, просто надо и всё. Когда люди поняли, что их используют словно неодушевленные вещи, они начали сливаться даже с хороших мероприятий, от которых у нас был бы благостный резонанс. Многие говорили ей «нет», часть молодёжи ее игнорировала, но Анна не унималась: «Я видела, что вы прочитали моё сообщение, езжайте в пикет». Даже самые большие лоялисты Фонда понимали, что Додонова никак не может работать с людьми, но Фонд ее неизменно ставил именно на эту работу. Возможно, чтобы не образовывалось особой эмпатичной связки с рядовым активом, а всегда была стена изо льда между ФБК и партийными активистами. Это была, видимо, позиция Романа Рубанова, потому что Додонова была его человеком.

Как я сказал, все это потребовало времени, а между тем наступило и миновало пять часов, и толпа поредела. По мере приближения к половине шестого оставшиеся все больше утверждались в мысли, что время вышло, и потихоньку потянулись в направлении лестницы.

            Говоря о ФБК в 2015 году, нужно отметить, что процесс обновления (но не улучшения!) структуры закончился, и новые лидеры полностью узурпировали власть. Елена Марус стала уже полноправной «Черной королевой», развивая свой «Женсовета». Марус была грозой, и её мнение на летучке, причем по любым вопросам, не только про дизайн или визуальное оформление (за что она формально и была ответственна), было определяющим. Чума на все дома тем, кто мог пасть в её немилость, человек мог быть уволен без объяснения причин. Так случилось с одним сотрудником из ФБК, у которого произошёл небольшой конфликт с Анной Додоновой. Через крайне непродолжительное время он был уволен, причем об увольнении его предупредила сама Додонова, не без удовольствия сказав, что «увольняшка тебе уже готова». Человека уволили внезапно, а он потом еще долго добивался того, чтобы ему заплатили за месяц вперед. Когда Фонд расставался с людьми по собственной инициативе, он никогда не старался это представить в рамках приличия, выплатив какие-то компенсации. Жадность и экономия на людях и здесь стояли во главе угла. Хотя, надо сказать, верхушка Фонда никогда не экономила на себе: если были служебные поездки, то они по умолчанию предполагали дорогие отели, лучшие номера, самолёты, а уж отпуск проводили и подавно с шиком.

Я находился в переходном отделении, когда это произошло, и вдруг обнаружил, что остался в нем один, если не считать какого-то субъекта, занятого изучением клумбы с довианами у северного стеллажа. Он меня не интересовал, я уже составил о нем мнение и вычеркнул из списка подозреваемых как человека, не подходящего к роли убийцы; но когда я случайно бросил взгляд в его сторону, он вдруг резко наклонился к горшочку с цветами и взял его в руки. Спина у меня напряглась. Ощущение было чисто рефлекторным, но я знал, что его вызвало: то, как его пальцы, особенно большие, сошлись на горловине. Неважно, как ты относишься к чужой собственности, но даже если так, не стоит браться за пятидюймовый горшочек так, как будто ты собираешься вынуть из него душу.

            В ФБК все были равны, но некоторые были равнее: все, кто был близок к семьям Рубанова и Волкова, быстро поднимались. Тому пример Иван Жданов, который поначалу был скромным юристом без исключительных знаний и по профессиональному уровню стоял явно ниже Вячеслава Гимади, но стал руководителем юридического отдела, потому что был близок к руководству и всегда умел вовремя вставить красное словцо и похвалить начальство. Никакой меритократии, о которой любили говорить Навальный и Волков, не было и в помине, но многие, в том числе, чего греха таить, и я, старались закрывать на это глаза. Мол, сначала победим «режим», а потом уже будем выстраивать «Прекрасную Россию Будущего», с меритократией и транспарентностью.

Я осторожно приблизился. Он держал горшочек всего в нескольких дюймах от своих глаз.

— Прелестный цветок,— сказал я, лучезарно улыбаясь.

            Публичный бомонд в нашей акции не захотел участвовать, хотя никаких кампаний в это время не велось и все были в целом свободны. Поехали простые люди, ноунеймы, как принято говорить. Поэтому я сознательно не буду называть их имена, потому что после поездки у людей были большие проблемы и на работе, и с правоохранительными органами. Я в частном порядке ходил с ними по участковым, разбирался с документами, но Фонд опять никакой поддержки не оказывал, мол, это была частная инициатива рядовых активистов. У Фонда была простая позиция: нас в Нарышкино не было, поэтому как хотите, так и разбирайтесь, а мы, может, вам поможем только тогда, когда петух жареный клюнет.

Он кивнул.

            Без особой конспирации мы уезжали из Москвы со станции метро «Коломенская», всё было довольно спокойно. Приехав в Орёл, однако, мы сразу стали ощущать, что за нами ведётся слежка. Зайдя в местное кафе перекусить, буквально затылком почувствовали, что за нами постоянно следили. Очень устаёшь от этого чувства, а ведь на мне ещё была ответственность за людей, которую я чувствовал с 2014 во всех кампаниях. Когда каждое твое действие и каждый шаг фиксируется, а это происходит не только во время кампании или в рамках рабочих кейсов, начинаешь по-другому относиться к окружающим, даже к своей семье. Это всё влияет на психику, и очень сложно от отходить от такого состояния. Но тогда я был ещё в хорошем тонусе в рамках проводившейся Навальным «финальной битвы между добром и нейтралитетом».

Потом наклонился, чтобы поставить горшочек на место, по-прежнему крепко сжимая его. Я оглянулся. Похоже, что в оранжерее остались только Ниро Вульф и группка гостей за стеклянной перегородкой, среди которых находились троица Орвинов и Билл Мак-Наб, издатель «Газетт». Когда я обернулся к своему соседу, он выпрямился, повернулся на каблуках и, опять не удостоив меня словом, пошел к выходу.

Я преследовал его до лестничной площадки, а затем еще три пролета лестницы вниз. До просторного вестибюля я был достаточно учтив, чтобы не наступить ему на пятки, хотя, если ускорить шаг, сделать это не составляло труда. Вестибюль был почти пуст. Почти — это женщина в каракулевом пальто, уже готовая выйти на улицу, и Сол Пензер, со скучающим видом дежуривший у входной двери.

            Переночевав в Орле, на следующий день мы поехали к колонии с плакатами, часть которых напечатали в Москве, а часть нарисовали прямо на месте. Я стремился всегда соблюдать закон: рядом Нарышкинской колонией не была ограниченна территория, не было никаких запрещающих знаков, и мы спокойно подъехали туда. С нами была видео-корреспондент и основатель популярного сетевого издания Sota.Vision Александра Агеева, которая всегда медийно поддерживала нашу работу. Мы лишь некоторое время постояли с плакатами, но к нам уже приехало много местных оперативников в штатском, которые хамили и угрожали из машин, говоря, что нам конец. Я сдержанно отвечал, что если они считают это нужным, пусть составляют материалы и передают их в суд.

Я проводил гостя до передней, где Фриц Бреннер помогал гостям облачаться. Разумеется, на вешалках было совсем просторно, и мой подопечный с одного взгляда определил свою собственность и двинулся к ней. Я забежал вперед, чтобы помочь ему, но он игнорировал меня, не потрудившись даже отрицательно покачать головой. Я почувствовал себя задетым.

            - Какой суд?! Мы и так с вами здесь разберемся.

Он вернулся в вестибюль. Я держался чуть позади него, а когда тот направился к входной двери, сказал:

            Я был уже человек опытный и понимал, что угрозы могут реализоваться, поэтому мы не станем развивать конфликт до стадии эскалации, а просто скоро уедем. Но следом за агрессивными хамами в штатском приехали уже сотрудники полиции в форме, среди них был даже начальник ОВД по Нарышкинскому району. Он светским тоном вёл с нами беседу, говоря, что у нас всё незаконно. Я уверял его, что всё законно, что мы стоим молча, а в случае, если, с точки зрения полиции, мы что-то нарушаем, то нам можно сделать внушение и мы прекратим мероприятие.

— Прошу простить меня, но мы отмечаем гостей на выходе так же, как и при входе. Ваше имя, пожалуйста?

            Полиции было очень много, нас снимали на камеры, с башен зоны чуть ли не снайперы пришли посмотреть на нас. Страшно не было, но напряжение определенно чувствовалось, поэтому мы решили не рисковать и, свернувшись, уехали. Но по дороге одна из наших машин решила остановиться на заправке, и сотрудники полиции, конечно, не преминули этим воспользоваться, чтобы задержать нас. Начальник ОВД, с которым я разговаривал ранее, старый дед, как мне тогда показалось, хотел решить вопрос нормальным правовым образом. Но я ошибался. Он снова подошел ко мне, потому что еще возле колонии я как порядочный человек взял на себя ответственность, сказав, что я старший и говорите со мной. И вот этот полковник провожает меня в ОВД и говорит: «Всё очень просто, либо мы сейчас оформляем и оставляем всех, а я вижу, что с вами девушка-журналист и несовершеннолетний, либо ты берешь ответственность на себя как организатор. Мы составляем дело только на тебя, а всех остальных отпускаем. Да и тебя отпустим, нафиг ты нам нужен». Я, конечно, согласился, написав ребятам, чтобы они побыстрее сматывались оттуда, но они, к сожалению, не догадались этого сделать раньше, в итоге полиция их блокировала.

— Глупости,— отрывисто бросил он, взялся за дверную ручку. Толкнул дверь и переступил порог.

Сол, понимая, что у меня должны были быть достаточно веские основания — раз уж я желал записать имя гостя,— стоял возле меня, и мы вместе смотрели, как он пересчитывал ногами все семь ступенек крыльца.

            Сотрудник составили на меня дело как на организатора, а я, честно говоря, думал, что меня прямо там и посадят, но дед своё слово сдержал. Дело отправили в суд вместе со мной. Приехав туда, мы увидели, как судья, ознакомившись с делом, отправила его обратно на доработку. Полиция не могла меня больше задерживать, поэтому мы сели по машинами и благополучно выехали из Орла. Не то тупка сотрудников, не то воля случая меня на время спасла.

— Проводить? — тихо произнес Сол.

            Мы считали диким успехом, что материалы дела были составлены только на меня и сначала не касались никого из ребят. Мы обратили внимание ситуацию Олега Навального, и, что тут кривить душой, благодаря задержанию больше журналистов об этом написало, потому что иначе мало кто, даже из лояльной прессы, заметил акцию. Мы чувствовали себя людьми, которые этой осенью сделали что-то полезное — в отличие от остальных, которые в большинстве своем бездействовали.

Я замотал головой и уже открыл рот, чтобы пробурчать что-то в ответ, как вдруг сзади раздался крик, заставивший нас обоих обернуться,— хриплый крик женщины, не громкий, но наполненный неподдельным ужасом. Когда мы повернулись, Фриц и один из гостей, которого он обслуживал, выбежали из передней. На наших глазах из кабинета в вестибюль пулей вылетела женщина в каракулевом пальто. Она что-то сдавленно бормотала, и напарник Фрица, издав какой-то трубный звук, словно потревоженный самец, бросился к ней. Я сорвался с места еще быстрее, и мне понадобилось всего восемь прыжков, чтобы оказаться у двери кабинета, и еще два, чтобы проникнуть внутрь. Я остановился.

            Через некоторое время по приезду в Москву начали происходить непонятные вещи. На мой мобильный номер стал лично звонить тот самый нарышкинский полковник, говоря, что мы якобы незаконно куда-то делись, мол, мы обязаны срочно приехать обратно, иначе он пришлет за нами машину. Я его спрашивал, на каком основании это вообще может произойти и где новые материалы дела. Я «включил юриста» и был полностью прав, потому что, не видя новых материалов дела, я не обязан никуда ехать. Материалы дела мне, конечно, никто так не прислал, а дед этот на прощание сказал: «Ну держись тогда, Виталий, у тебя будут большие проблемы». Не будучи дураком, естественно, я не мог и не хотел туда сам ехать: заведут уголовку, в каком-нибудь сельском спецприёмнике ещё и на бутылку посадят. Было очевидно, что в Орле происходило что-то невиданное и, возможно, этим силовикам сильно попало за то, что отпустили таких опасных преступников, как мы.

Разумеется, я знал, что тело, распростертое на полу, будет телом Синтии Браун,— но только потому, что сам оставил ее здесь в этой одежде. Лицо, посиневшее и искаженное смертельным ужасом, наполовину вывалившийся язык и глаза, вылезающие из орбит, могли принадлежать кому угодно. Я опустился на колени, скользнул рукой за вырез платья, подержал с десяток секунд и ничего не почувствовал.

            Я, разумеется, сразу донёс эту ситуацию до ФБК, обсуждал ее на партийном уровне. У ФБК никакой реакции не было, все только покивали: ну да, ну бывает. В какой-то момент, работая в офисе ФБК над очередным кейсом, я включил на громкую связь один из наших разговоров с оперативниками, которые угрожали, что в наручниках вместе с уголовниками меня повезут. Это послушал весь юридический отдел, но все равно все отнеслись к этому довольно прохладно. Никакой взаимовыручки на уровне сотрудников не было, и в дальнейшем мне помогли только те, с кем у меня были хорошие личные отношения. Организационной поддержки не было.

Сзади раздался голос Сола:

            Однажды к моим родителям, проживающим по тому адресу, где я зарегистрирован, приехала группа из Орла — странного вида люди в гражданской одежде, которые в полночь стали ломиться в дверь. Перепуганные и совершенно не знакомые со спецификой таких ситуаций, мои родители им открыли, и вся эта компания ввалилась в мой дом. Среди них был местный участковый и два оперативника, они были пьяны и говорили родителям, что я преступник, требуя признаться, где я скрываюсь. Задавали ввалившиеся джентльмены и такой идиотский вопрос: на каких основаниях мои родители живут в этой квартире: Мама мне сразу позвонила, и я просил их слать с порога, только спросив, как их зовут. Я записал все данные и пытался их максимально опубличить в соцсетях, но кроме «ОВД-Инфо» мне тогда никто не помог. Я написал в твиттер – ноль внимания, никаких ретвитов от наших лидеров мнений, вся верхушка ФБК просто проигнорировала, хотя тот же Навальный всегда говорил, что в таких ситуациях спасает только внимание публики. Но это нога, видимо, у того, у кого надо, нога. А какой-то Виталий Серуканов — кто это вообще такой? 

— Я здесь.

            Мне удалось связаться только с Николаем Ляскиным, который посоветовал уехать из города, успокоить родителей, но ни в коем самому в квартиру к ним не соваться. Мне тогда помогли, кстати, ребята из Партии прогресса, с которыми вместе мы ездили устраивать пикет к колонии, где сидел Олег Навальный. Благодаря им я уехал из города в область, чтобы на время скрыться из поля зрения полиции.

Я поднялся с колен, подошел к телефону на своем столе и, набирая номер, сказал Солу:

— Никого не выпускать. Ничего не трогать. Держать двери открытыми только для доктора Воллмера.

            Тем временем эти пьяные сотрудники прошлись по моим соседям, по всей лестничной клетке. Соседи их выгоняли, на дворе стояла уже глубокая ночь, но эти, с позволения сказать, правоохранители всё ходили и тыкали всем мою фотографию, спрашивая, по какому адресу я могу сейчас находиться. В материалах дела я потом выяснил, что под их давлением даже консьерж дала на меня показания. Всё это страшно напоминало тридцать седьмой год. Казалось бы, это было всего лишь административное преследование, но его почему-то вёл уголовный розыск! Какой-то перевернутый мир, честное слово.

После двух гудков трубку подняла дежурная медицинская сестра, соединила меня с доктором Воллмером, и я закричал ему:

            Спустя сутки мама, гуляя рано утром с собакой, увидела тех же самых людей, которые тёрлись у подъезда и сидели у консьержа. В Москве эти сотрудники пробыли не один и не два дня, они опять приходили, когда родителей не было дома, и неделями буквально паслись под моими окнами. Где-то через три-четыре недели оперативники мне опять позвонили и напомнили, что они по-прежнему в Москве и всё еще меня ищут, поэтому, мол, не расслабляйся: рано или поздно заберем и передадим в суд, такая у нас установка. Эти бездельники за бюджетный счет околачивались в Москве почти месяц!

— Док, это Арчи Гудвин. Приезжайте быстрее. Задушена женщина… Да, задушена.

Я положил трубку, потом потянулся к местному телефону и позвонил в оранжерею. После недолгого ожидания услышал в трубке отрывистый и раздраженный голос Вульфа:

            Все это время я был вынужден не появляться в Москве: многим писал, был на связи, но никто не реагировал на мою проблему. Мне стали уже отвечать в комментариях, что я бьюсь, как загнанный зверь, и мог бы уже сдаться в лапы правосудию. И почему Навальный молчит с Фондом? Мне было просто неудобно сказать, что это была партийная миссия, о которой Алексей знал. Я пытался себя успокоить тем, что в конце 2015 года я не был формально сотрудником ФБК, и может, поэтому ко мне было такое отношение.

— Да.

— Я в кабинете. Вам лучше спуститься вниз. Будущий клиент, о котором я говорил вам,— женщина,— лежит передо мной на полу задушенная. Похоже, ей уже ничем не поможешь, но я все-таки вызвал Воллмера.

            Было обидно и жутко противно и, возможно, где-то это понимали и в Фонде. В одном из разговоров с Романом Рубановым я говорил, что не боги горшки обжигают, я тоже состоявшийся человек и готов избираться. Он мне предложил войти в пул кандидатов от ФБК, которые будут готовиться к выборам в Госдуму. Морально я был очень удручен, юридическая практика шла плохо, и это предложение во многом спасло меня. Мне в тот момент казалось, что это билет в будущее, но, как выяснилось впоследствии, нас просто использовали (в который уже раз). Фонду нужно было просто отчитываться перед инвесторами из международных фондов, которые курировали все эти политические программы. Не секрет, что в этом аспекте ФБК через Леонида Волкова плотно сотрудничал с National Democratic Institute (NDI) и International Republican Institute  — ассоциированными с Демократической и Республиканской партиями США соответственно международными НКО по продвижению демократии во всем мире. И ничего удивительного не было в том, что в эти программы хотели подключить побольше людей, имена которых были тогда на слуху. Простой потребительский подход.

— Ты не шутишь?— спросил Вульф.

— Нет. Спуститесь и посмотрите на нее. Потом можете задавать мне вопросы.

            С Орлом ситуация, тем временем, никак не рассасывалась. Мне звонили практически каждую неделю, присылали письма и повестки, но на моё законное требование, чтобы мне предоставили материалы дела, никто не отвечал. Начал даже звонить местный московский участковый, который также интересовался моим местонахождением. В какой-то момент я даже привык уже к этим угрозам, и более того, мои родители к этому привыкли. Мне звонили, писали, угрожали, пытались поймать в Москве, но получилось это лишь 15 июня 2016 года.

Ответа не последовало — он резко бросил трубку. Я достал тонкую бумажную салфетку, оторвал уголок и аккуратно прикрыл рот и ноздри Синтии.

            Мы проводили пикеты около Совета Федерации в связи с расследованиями ФБК по семье генпрокурора Юрия Чайки. Я оказывал правовую поддержку и инструктировал людей, потом тоже встал с плакатом, когда меня и задержали. Вместе со мной задержали Волкова и других активистов и всех отвели в ОВД. Я поддерживал ребят, как мог, рассказывал, как себя вести с сотрудниками полиции. Вскоре нас отпустили, вроде даже без оформления протоколов, проведя только профилактическую беседу. Мы все вместе вышли на улицу, и тут меня снова ловят сотрудники при поддержке людей в штатском: а вас мы попросим-ка остаться. Тут я понял, что что-то не так. Пытался сопротивляться, надеялся, что Волков, который был рядом, снимет это хотя бы на камеру. Но, к моему большому удивлению, Леонид, с которым мы еще несколько минут назад были большими товарищами по шконке, увидев, что меня снова ведут в ОВД, просто хлопнул глазами и сказал: «Ну ладно, у меня много работы, я пошёл». Он даже не попытался зайти в дежурную часть и узнать, с чем связано моё повторное задержание. Я понял, что остался один: все ушли, а ведь популярный твиттер Волкова может творить чудеса в подобных ситуациях. Но не сейчас.

Из вестибюля доносились голоса. Один из гостей прорвался в кабинет. В тот момент, когда послышался крик, он находился в гардеробе вместе с Фрицем. Это был коренастый и широкоплечий мужчина с пронизывающим взглядом темных глаз и руками, напоминающими скорее лапы гориллы. Когда он обратился ко мне от двери, его голос звучал решительно. Но ему пришлось замолчать, когда он подошел достаточно близко, чтобы рассмотреть то, что лежало на полу.

            Меня отвели обратно, я сидел и ждал своей участи. Пришли сотрудники пресловутого Центра по борьбе с экстремизмом, так называемые «эшники», и сказали, что за мной давно охотится орловская группа, и теперь наконец-то всё идеально совпало: и орловская группа здесь, и я задержан. Тут и правда заявились сельского вида сотрудники полиции, от которых пахло колбасой и луком. Они объявили мне, что я задержан, и они везут меня в Орёл на своём микроавтобусе, который как раз тут рядом.

— О, только не это,— хрипло сказал он.

— Да, сэр,— согласился я.

            Я, как назло, еще болел, а меня в таком состоянии повезли в Орёл. Единственными, кто бил тогда в набат, были мои друзья по политике и некоторые партийцы. Но институционально подключились с помощью только ребята из «ОВД-Инфо» — замечательная Алла Фролова, которая нашла мне адвоката в Москве, но поняв, что меня увозят, спешно раздобыла орловского адвоката от Фонда защиты прав человека, за что ей и подключившемуся адвокату большое человеческое спасибо. ФБК в целом повёл себя, будем так говорить, не по-товарищески. Иван Жданов палец о палец не ударил, дистанцировавшись от этой проблемы. Рубанов начал суетиться, потому что на проблему обратил внимание Навальный. Он внимание-то конечно обратил, но дальше любопытства — «А чё там у тебя вообще происходит?» — никакой поддержки не последовало. Когда я уже был в Орле, в ФБК некоторые стали мне искать адвоката… в Москве. Я им сообщил, что мне здесь помогли найти местного адвоката. Рубанов сказал: «Ладно, окей». Так, когда, наконец, наступил апогей этой истории с нашим жутким преступлением по пикетированию колонии, я мог бы оказаться вообще без какой-либо защиты.

— Как это случилось?

— Мы не знаем.

            Сам суд проходил ночью, судья была уже совершенно измучена. Она там, кстати, была со своими детьми, которые в ходе процесса бегали по залу. На суд съехался, похоже, весь бомонд силовиков по Орловской области, показания давал и полковник уголовного розыска. Материалы моего административного дела были больше похожи на уголовное дело в несколько внушительных кирпичей, среди которых был даже диск с записями моих телефонных разговоров, которые они прослушивали. Судья, конечно, не приобщила это к делу, сказав «ну совсем сдурели», потому что приобщать их можно только в рамках уголовного преследования, а это было административное. Силовики превзошли в рвении сами себя — вставили указание на правовую норму. Я написал об этом в твиттер, и тут же мне ответил Навальный: «Это же сенсация! Ну-ка быстро выуди этот диск у них». Когда мне нужна была помощь, никто даже банального интереса не проявлял, но чуть появилась фактура для громкого резонанса, тут даже вылез аж целый Навальный. 

— Кто она?

— Мы не знаем.

            В итоге суд переквалифицировал мою статью с организации на участие, потому что сотрудники полиции никоим образом не смогли доказать, что я был организатором. Я был несказанно счастлив, что отделался всего лишь штрафом. Меня выручила моя команда, приезд которой организовал Николай Ляскин, чтобы ребята смогли поддержать меня на суде. Их помощь была просто неоценима! С ними я и поехал обратно в Москву. Еще более разболевшийся.

Он с трудом отвел взгляд от Синтии и встретился глазами со мной. Я оценил его выдержку. И в самом деле это было жуткое зрелище.

            После произошла ещё нехорошая история с тем самым адвокатом от Фонда защиты прав человека, которого мне предоставила Алла Фролова. Алла понимала, что я — человек ФБК и выполнял их задачи, другое дело, тогда ещё ей и остальным было непонятно, что у ФБК на самом деле наплевательское, если не использовать более крепких выражений, отношение к своим людям. И вот Фролова, не зная всего этого, обратилась в ФБК, чтобы оплатили адвоката, которого она мне нашла в Орле. Ей покивали, но ничего так и не оплатили, и Алле пришлось оплачивать его из своих денег. К сожалению, я об этой ситуации тогда не знал, Алла мне не рассказала. Об этом написал правозащитник Сергей Шаров-Делоне: «Как же так можно? Ваш человек, а вы даже адвоката оплатить не можете». А ведь речь шла о смешных, по меркам ФБК, деньгах – 20 тысяч рублей. Но как только появилась эта публикация, в Фонде сразу засуетились, Рубанов создал чат, где начал всем пихать, как, мол, так получилось, срочно со всеми расплатитесь! Хотя все были в курсе этой ситуации. Фонд работал как нерадивый чиновник из той породы, с которой они на публику борются. Этот чиновник начинает бегать только тогда, когда его халатность вскроется публично. Ещё не успели победить Дракона, но уже начали в него превращаться…

— Тот тип у дверей не пропускает нас,— заявил он.

— Но это невозможно, сэр. Вы сами видите почему.

            Так бы и закончилась моя орловская эпопея, с ноября по май трепавшая мне нервы в тревоге за себя и за семью. Но спустя год ко мне подошёл Алексей Навальный и говорит:

— Да, конечно.— Тем не менее он не сводил с меня глаз.— Но нам ничего не известно об убийстве. Меня зовут Карлайл, Хоумер Н. Карлайл. Я заместитель исполнительного директора «Норт Америкэн фудз компани». Моя жена действовала чисто импульсивно; ей хотелось увидеть кабинет Ниро Вульфа. Она открыла дверь и вошла. Моя жена сожалеет о том, что сделала, и я тоже. У нас назначена встреча, и я не вижу причин оставаться здесь.

            - Помнишь, у тебя было орловское дело? Что вы там вообще по нему сделали?

— Я тоже сожалею,— ответил я,— хотя бы по той простой причине, если нет никаких других, что ваша жена первой обнаружила тело. Нам придется гораздо хуже, чем вам, ведь труп найден здесь, в нашем кабинете. Поэтому я полагаю… Хэлло, док.

            - Да ничего не сделали, меня отпустили, адвокатов от ФБК мне не предоставили, апелляцию не подавали, — я вообще бы хотел это всё забыть. Но Навальный не отставал:

Воллмер, войдя и на ходу кивнув мне, разложил на полу свой черный портфель и опустился на колени перед убитой. Доктор тяжело дышал. Он жил ниже по улице, и пройти ему пришлось не более двухсот ярдов, но за последнее время доктор заметно прибавил в весе. Хоумер Н. Карлайл стоял с плотно сжатыми губами и смотрел; я последовал его примеру, как вдруг услышал шум спускавшегося лифта.

            - А у меня тут проект по ЕСПЧ, давай твоё дело размотаем, компенсацию приличную получишь, да и мы подзаработаем.

            - Да прошел уже год, вышли все сроки, и вряд ли уже можно что-то сделать.

Выйдя в вестибюль, я изучил обстановку. Около выхода Сол и Фриц утихомиривали даму в каракулевом пальто, уже известную мне как миссис Карлайл. Из кабины лифта вышли Ниро Вульф и миссис Милт Орвин. Еще четверо сходили по лестнице: Джин Орвин, полковник Перси Браун, Билл Мак-Наб и мужчина средних лет с пышной копной черных волос. Я остался возле двери в кабинет, чтобы задержать всех четверых на лестнице.

            – Ну ты же юрист, подумай, как это можно возобновить.

Когда Вульф направился ко мне, к нему бросилась миссис Карлайл и схватила его за руку:

            Через год! Алексей Навальный вспомнил об этой ситуации, когда у него появился коммерческий интерес и свой личный проект по сопровождению подобных дел в Европейском суде по правам человека. Когда он понял, что на этом можно зарабатывать самостоятельно. Естественно тогда восстановить ничего не удалось, да и не хотелось мне снова влезать в эту неприятную по многим причинам историю.

— Я только хотела посмотреть на ваш кабинет! Я хочу уйти! Я не…

            Вот таков финал истории, где я хотел сделать доброе дело и поддержать Олега Навального, а в конце концов остался крайним, да ещё и с неоплаченным адвокатом.         

Когда она наступала на Вульфа, быстро и бессвязно бормоча, я отметил одну деталь: ее каракулевое пальто было расстегнуто, и под ним свободно свисали концы пестрого шарфа из травчатого шелка. Поскольку по меньшей мере половина женщин на приеме носили такие шарфы, я упомянул о нем только для того, чтобы быть добросовестным и сознаться в том, как я неравнодушен к таким деталям.



Вульф, который за этот день слишком часто сталкивался с женщинами, чтобы остаться невозмутимым, отпрянул в сторону, но миссис Карлайл повисла на его руке. Она была мускулистой и плоскогрудой, как спортсменка, и дело могло дойти до схватки между ней и Вульфом, который весил в два раза больше, чем его противница, и был сильнее раза в четыре, если бы Сол не пришел ему на помощь, встав между ними. Это не сделало ее менее красноречивой, но Вульф, уже не обращая на нее внимания, подошел ко мне:

— Доктор Воллмер уже прибыл?

Глава 6. Трест, который лопнул: о распаде «Демократической коалиции»

— Да, сэр.

Заместитель исполнительного директора вышел из кабинета со словами:

            Еще в конце 2015 года, возможно, на фоне орловских событий и моей хорошей работы в Костроме, мне предложили стать частью команды Фонда борьбы с коррупцией на выборах в Госдуму. Как мне показалось, даже несмотря на то, что Волков затаил на меня обиду, в меня тогда поверил директор ФБК Роман Рубанов. Во время разговора с ним я обозначил, что готов идти на выборы и могу решать задачи самого высокого уровня. Все для этого у меня было: и амбиции, и политический опыт, и подходящий возраст, и самое главное, чего не было у других кандидатов от Фонда, – имелся налаженный контакт с людьми. Я занимался развитием Партии прогресса и проектов на её базе. Мой проект «Прогрессивное право» продолжал успешно работать: мы участвовали во всех крупных ивентах оппозиции, будь то марш памяти Бориса Немцова или митинги ФБК. Как, например, в Марьино в конце 2015 года, когда мы взяли всё юридическое сопровождение митинга «За честные выборы» на себя и свели к минимуму все возможные провокации. Мы занимались волонтерским проектом, на который никто не выделял деньги, при этом я находил в команду молодых и квалифицированных специалистов, работавших на полную отдачу. Аналогов этому проекту тогда в оппозиции не было, и все в Фонде это видели.

— Мистер Вульф, меня зовут Хоумер Н. Карлайл, и я настаиваю…

— Заткнитесь,— рявкнул Вульф. На пороге кабинета он оглядел собравшихся и язвительно процедил: — Любители цветов… Вы говорили мне, мистер Мак-Наб, об избранном круге искренних и преданных цветоводов. Пфу… Сол!

            Меня включили в список кандидатов в Госдуму от ФБК, которых будут готовить на праймериз «Демократической коалиции». Праймериз 2015 года были вялой подготовкой, а вот кульминацией должны были стать именно они, «настоящие» праймериз 2016 года Праймериз 2015 года носили локальный характер и относились только к трем  выбранным регионам. Праймериз же 2016-го были федеральными и формировали единый партийный список от коалиции на выборы в Государственную Думу, а также расставляли приоритеты по  спорным одномандатным округам, если в них имелась реальная конкуренция (что встречалось только в Москве). Также существовали региональные группы - голосование на праймериз также должно было определить их состав и лидеров. Выборы в Думу рассматривались как решающая репетиция перед президентскими, эдакий захват плацдарма: либо сейчас, либо неизвестно когда. Изначально казалось, что кандидатов у оппозиции в рамках коалиции было много, и ожидалось, что конкуренция будет жёсткой. Но в итоге никакой конкуренции не было, дефицит кандидатов никуда не делся. По большому счёту ФБК и конкурировать-то было не с кем. Был, конечно, ПАРНАС с Михаилом Касьяновым. Касьянов по договоренности с Фондом, занимал безальтернативное первое место, не участвуя в праймериз, но каких-то других сильных или хотя бы мало-мальски узнаваемых кандидатов у партии почти не было. Тем не менее, в рамках праймериз Фонд поставил себе задачу занимать места со второго по седьмое-восьмое (голосовали на праймериз онлайн все граждане, ранее успешно прошедшие верификацию/регистрацию на сайте коалиции), включая тех региональных кандидатов, которые впоследствии отвалились от нас, не поверив в серьёзность намерений Навального участвовать в этих выборах. Таким образом, Фонд тогда потерял Санкт-Петербург, где был серьёзный кандидат Дмитрий Сухарев, который занимался местным «РосПилом». Сухарев стал частью нашей команды, приезжал на многие мероприятия, но когда всё слилось, слился и он, и после этого никаких отношений с Фондом не поддерживал. Хотя, казалось бы, такой надежный питерский форпост, и в Фонде среди сотрудников он пользовался сильным уважением…

— Да, сэр.

— Отведи их в столовую и не выпускай оттуда. Не позволяй никому прикасаться к чему-либо возле этой двери, особенно к дверной ручке… Арчи, пойдем со мной.

            Помимо меня, в команде кандидатов не было никаких неожиданных персонажей. Всё те же лица на арене цирка, которые появились еще с Алексеем Навальным в момент зарождения ФБК и идеологически перевоплощались вместе с ним. Грузины перестали быть «грызунами», как было в 2008 году, а превратились в друзей; партия «Яблоко» стала врагом, а сам Навальный из демократического националиста (или «демократа, который не в восторге от либералов», как он себя называл) постепенно стал трансформироваться в либерального центриста. Вся эта «перевоплощённая» команда и сформировала пул кандидатов, которые от Фонда должны были просто «рвать» праймериз и блистать на госдумовских выборах. Навальный заверял тогда, что деньги потом найдутся, все будет отлично, главное — всех «сделать» на праймериз.

Он вошел в кабинет. Последовав за ним, я аккуратно прикрыл дверь ногой, не оставив щели, но и не затворив ее полностью. Когда я повернулся, Воллмер мужественно выдерживал хмурый взгляд Вульфа.

— Ну и что? — спросил Вульф.

            Сам же Алексей на эти выборы не собирался, основную ставку он делал на предстоящую президентскую кампанию. А в рамках подготовки к думской кампании он вёл себя скорее как Большой брат, наблюдающий и дающий советы. Даже Леонид Волков всё реже брал на себя менторские функции: все по сути осуществлял сам Навальный и невидимый Рубанов, который к 2016 годов, казалось, не только возглавляет ФБК, но и может манипулировать непосредственно Навальным. Рубанов мог принимать судьбоносные для всех наших проектов решения, Навальный ему не перечил и чувствовалось, что «хунта» ФБК подминает под себя своего создателя. Семьи Рубанов-Марус, с «Женсоветом» в придачу, и Волков-Бирюкова тотально управляли Фондом. Сам Навальный был уже не тем Навальным, который вёл Фонд до 2013 года, когда в каждом углу чуть ли не его святой лик висел, а при его появлении все замирали. ФБК, будучи изначально просто монархией, превратился в конституционную монархию, с боярской свитой (или кликой), которая делала короля. Позже случались внутренние коллизии, когда становилось очевидно, что эти люди берут на себя больше, чем Навальным им это изначально позволял. Помню, как на одной из расширенных летучек Елена Марус совсем забудется и в присутствии Навального начнет подвергать обструкции его действия. Он попытается ей возразить, но она, повышая голос, будет продолжать говорить дальше. И выгадав момент, Навальный, используя все чудеса своей обычной дипломатии, скажет: «Елена, помолчи, когда я говорю». В более ранние годы было бы невозможно представить себе подобную ситуацию.

— Мертва,— ответил Воллмер.— Смерть от удушения.

            Анна Бирюкова тоже вела себя как небожительница. Когда она начинала говорить на летучках, все замолкали, хотя до этого в коллективе бывала воздушная атмосфера и было принято параллельно с разговорами и смеяться и шептаться. Но она суровым тоном Надежды Крупской начитывала свои мысли. Как будто это не просто Анна Бирюкова, которая пришла совсем неопытной девочкой в Фонд, а львица социологии, такая Стервелла де Виль из мультфильма «101 далматинец».

— Как давно?

            Другим старым «звездам» было тяжело в новой конфигурации. Прежде всего страдала, наверное, Любовь Соболь. Чувствовалось, что она не могла ни в эмоциональном, ни в управленческом плане найти своё место после того, как в 2013 году Роман Рубанов стал вместо нее директором ФБК и привёл команду новых проект-менеджеров, которые Соболь уже не подчинялись. Кампания в Госдуму была для Соболь новым вызовом и возможностью вернуться в ближнюю орбиту Навального и оппозиционный бомонд в целом, взяв реванш за то фиаско, которое она потерпела в 2014 году, когда не смогла собрать подписи для регистрации кандидатом на выборах в Московскую городскую Думу. Кроме того, тогда в кулуарах ФБК ходили разговоры, что Соболь вообще могут уволить. Рубанов был холоден и совсем к ней не расположен, начал набирать аппаратный вес всегда демонстрирующий Рубанову лояльность Иван Жданов, а с ним у Соболь отношения были довольно натянутыми.

— Не знаю, но не больше часа или двух. Два часа — предел, но скорее всего меньше.

            Всё это, конечно, было незаметно со стороны, широкие сторонники об этом знать не знали, но в Фонде бурлили интриги. Завершался этап становления гегемонии Рубанова-Волкова. При том, что последний формально вообще не был сотрудником ФБК: по легенде, он внезапно вернулся из Люксембурга, сказав, что продолжит заниматься своим загадочным бизнесом здесь, при этом он целыми днями «тёрся» в Фонде, строчил посты в блог и подключался к различным кейсам, даже когда его об этом не просили. И если Рубанов — это были финансы и управление, в том числе и над Навальным, то Волков был замполитом, который всегда мог объяснить любую политическую задачу на примитивном уровне (на высоком-то её объяснял Алексей: кого любить, а кого ненавидеть). При этом в кампании по выборам в Госдуму Волков вёл себя достаточно отстранённо. Говорили, что по нему сильно ударил трескучий провал в Костроме. Он чувствовал, что успех 2013 года постепенно улетучивается, и теперь всё больше говорят про злосчастные 2,2% Ильи Яшина в Костроме, которые списывают на Волкова. Все, начиная от последнего волонтёра и заканчивая топовым менеджерами, понимали, что Кострому проиграл тренер, а не команда. Поэтому Леонид Волков не мог снова попасть впросак в выборных делах.

Вульф окинул труп на полу все тем же хмурым взглядом и снова повернулся к доктору.

— Отпечатки пальцев?

            На Любовь Соболь, которая была в команде, возлагались особые надежды, потому что, во-первых, это была единственная женщина в нашей команде, а во-вторых, у нее была сумасшедшая мотивация: находясь в достаточно сложно аппаратном положении, она должна была доказать, что она — лучший кандидат. У Соболь комплекс отличницы, идущий, видимо, со школы, никуда не делся: в любом процессе ей было важно показать себя если не первой, то как минимум самой старательной, самой преданной делу и самой горящей. И на протяжении всей кампании она это и демонстрировала. При этом ее психоэмоциональное состояние было весьма нестабильно: казалось, что еще чуть-чуть и она разразится слезами и истерикой. Чуть позже, когда у нее появится на YouTube-канале «Навальный LIVE» передача «Кактус», Соболь расцветет, а затем станет и директором канала. Она закрепится в Фонде, и даже Рубанов поменяет к ней своё отношение, а все «шестерки» типа Жданова сразу станут относиться к ней предупредительно. Начальница, как-никак.

— Нет. Шею ниже подъязычной кости перетянули какой-то повязкой. Не тугой и не узкой, а чем-то мягким, вроде куска ткани, например шарфом.

            Публично Навальный возлагал на Любовь Соболь большие надежды и строже всех с неё требовал. И если у меня была самая многочисленная и «народная» команда, то у Соболь были лишь остатки с 2014 года. С ней осталась Анна Велликок, пассия Георгия Албурова. На Соболь по-другому, в отличие от нас всех, смотрели волонтёры: такая интересная современная молодая женщина, Хиллари Клинтон российской политики. Внешне бескомпромиссная, пробивная, умница-расследователь, но страшная антропофобка. Про это качество Соболь мало кто знает, но она страшно боялась говорить с людьми. Она была одним из немногих представителей фондовской богемы, кто, даже входя в центральный совет Партии прогресса, долгое время не хотел встречаться с партийцами, чтобы набирать кого-то в команду. Надо признать, что потом у Соболь в команде было очень много волонтёров, люди к ней шли и шли достаточно искренне.

Вульф резко повернулся ко мне:

— Ты не сообщил в полицию?

            Соболь снова хотела взять себе тот же округ, по которому шла в 2014 году, – Даниловский, с базовым центром в Даниловском районе и Нагатино. Она потихоньку начала вести кампанию, готовить дорожные карты. Но в дальнейшем с Соболь будут связаны многие события, которые формально приведут к разрыву ФБК с ПАРНАСом и к схлопыванию «Демократической коалиции» как таковой.

— Нет, сэр.— Я скосил глаза на Воллмера.— Мне нужно кое-что сказать вам.

            Ещё одним кандидатом в госдумовской кампании был Георгий Албуров. Куда же без этого непонятного мальчика? «Хвостика», как над ним посмеивались в Фонде, который по пятам ходил за Алексеем Навальным. Хотя Албуров олицетворял расследования ФБК, много пиарился в эти годы и даже вёл свой собственный сайт, это был всё тот же Албуров, как и раньше, который, казалось, вообще не взрослел. Навальный никогда на него не кричал, не предъявлял вообще никаких претензий. Бросалось в глаза, что он относился к нему с особой теплотой, практически как к сыну. Если Навальный и «травил» Албурова, то делал это в шутку, если надо было поругать, то по-приятельски трепал за плечо. Албуров был и оставался на особом положении, ему все сходило с рук, и даже новая гегемония Рубанова в ФБК никак не сказывалась на положении Албурова. Он сам себе выбирал распорядок дня, мог не приходить на работу, опаздывать, в любое время уходить, мог вести себя вызывающе или есть целый день пиццу, закинув ноги на стол. У Албурова была своя отдельная коморка во втором оупен-спейсе, где он работал достаточно скрытно. Несмотря на то, что в 2016 году было много расследований, в том числе и о семье генпрокурора Юрия Чайки, Албуров явно не набирался исследовательского или житейского опыта. В кулуарах Фонда это объясняли тем, что расследование — вовсе не его креатив, а что оно пришло в фактически в готовом виде по линии Андрея Заякина или Романа Анина из «Новой газеты», а Фонд только сделал диджитал-контент для красивой картинки. По другой информации, расследование нам пришло из-за границы: якобы, в Швейцарии есть некий центр расследований, который готовил и этот кейс. Албуров был ширмой для фонда, которую представляли перед публикой. На деле он занимался какими-то тривиальными задачами: снять видео на квадрокоптер, повзаимодействовать с партнерами.

— Я тоже так думаю.— Он повернулся к Воллмеру.— Вас не затруднит оставить нас на некоторое время? И побыть в передней?

Воллмер колебался: он был явно задет.

            По всему поведению Албурова было видно, что ему в тягость быть кандидатом, что ему не нравятся ни люди, ни выборы, ни голоса, ни «Демократическая коалиция» в принципе. Но Навальный не мог допустить того, чтобы его главный любимчик не участвовал в этом. Позже он говорил: «Жора, Жора, ну, ты посмотри, все работают, один ты ничего не делаешь, ты же лицо фонда, у тебя такие возможности!» Тогда Навальный еще надеялся, что из Албурова можно сделать лицо Фонда, но впоследствии от этой идеи отказались. Албурова обгонит Жданов, который станет более публичным и более ярким фронтменом. Албуров, кажется, и не сопротивлялся, задача стать лицом Фонда тяготила этого неуверенного на публике парня. Позже Анна Велликок его слегка социализирует, но лишь слегка.

— Как врач, вызванный засвидетельствовать насильственную смерть, я здесь больше ни одному дьяволу не нужен. Конечно, я мог бы сказать…

            Навальный императивным указом отправил Георгия Албурова на север Москвы, где тот практически никогда не жил. Албуров обитал где-то в Тимирязевском районе, а работать ему нужно было на Соколе. Албуров очень этим тяготился, и ему явно не хотелось куда-то уезжать в сторону от привычного маршрута дом-ФБК-дом. К тому же по округу хотели выдвигаться Юлия Галямина и Галина Хованская, они шли от других партий, но обе были «рукопожатными» для коалиции. Навальный говорил, что только Жоре под силу справиться с этими людьми. Албуров был в абсолютно привилегированном положении, люди задавались вопросом: «За что? Почему он особенный?» И действительно, мы всю дорогу жужжим всем нашим сторонникам и волонтёрам про меритократию, выставляя ФБК как живое воплощение оной, а по факту живём по совсем другим принципам. Албуров был самым антимеритократичным кандидатом, которого только можно себе представить, но было понятно, что именно на него пойдут все ресурсы.

— В таком случае отойдите в угол и заткните уши.

Воллмер так и поступил. Он пошел в темный дальний угол, образованный выступом ванной, зажал ладонями уши и наблюдал за нами.

            Также в команде кандидатов на выборах в Госдуму был Николай Ляскин. Он был амбициозен и перспективен, ведь его конек – общение с людьми, избирательный процесс, встречи, мотивация. Он был одним из немногих в Фонде, кто понимал жизнь и ходил своими ногами по земле, он мог найти общий язык, что называется, и с бабушками, и с девушками.  Хотя над Ляскиным подтрунивали, что его электорат — это тётушки за сорок, у него не было «своей» возрастной группы, он был очень универсален и человечен. И я, сам будучи кандидатом, больше всех ему сочувствовал, хотя руководство и навязывало между нами конкуренцию.

Я обратился к Вульфу, понизив голос:

            Ляскин взял совершенно нехарактерный для себя округ – Бабушкинский, в него входили районы СВАО, несколько районов ВАО с базовыми районами – Сокольники и Алексеевский-Останкинский. Это были старые районы Москвы, и по приоритетности его округ стоял после албуровского. При этом с самого начала было известно, что по Бабушкинскому округу идёт Сергей Митрохин от «Яблока». Навальный в начале обещал даже по старой памяти решить с ним все проблемы, но так ничего и не сделал. В итоге вышло так, что Николай был единственным из нашего пула кандидатов, кто провел настоящую избирательную кампанию, будучи уже зарегистрированным кандидатом, и не снялся с праймериз.

— Я сидел здесь, когда она вошла. Либо она была очень перепугана, либо мастерски разыграла спектакль. По-видимому, это все же был не спектакль, и теперь я думаю, что мне следовало предупредить Сола и Фрица. Однако то, что я думаю, уже не имеет никакого значения. В октябре прошлого года женщина по имени Дорис Хаттен была убита, точнее, задушена в своей квартире. Убийцу так и не нашли. Припоминаете?

            Ляскин был председателем московского отделения Партии прогресса и наряду со мной активно занимался партийными делами, его авторитет был очень высоким. Он был бессменным и безальтернативным председателем, его достаточно дежурно каждый раз переизбирали, но, несмотря на всё это, команда у него была меньше моей. Коля был человек-одиночка и не стремился наращивать вокруг себя команду. Он был в политике еще с середины 2000-х годов - гигантский опыт, какого не было ни у кого из кандидатов. Николай был мастодонтом оппозиции, но от него чудес никто не ждал, он должен был просто показать достойный результат и ничего не испортить.

— Да.

            А ещё был я, человек абсолютно новый, который жаждал всем и всё доказать. Сам Навальный говорил, что вот, настал твой звездный час, поэтому показывай нам, что ты достоин. У меня была бешеная мотивация: и проявить себя, и сохранить команду, которая у меня уже была собрана и обкатана. Я старался больше работать с людьми, с различными протестными группами, я был единственный, кто начал работать и с дальнобойщиками. Своей повесткой я выбрал защиту людей. Я понимал, что раз уж я занимаюсь правозащитой и у меня есть проект «Прогрессивное право», то надо и дальше следовать выбранной линии.

— Она утверждала, что была подругой Дорис Хаттен, находилась в тот день в ее квартире и видела человека, который задушил Дорис, и что сегодня он тоже был здесь. Потом сказала — убийца понял, что она узнала его,— только потому, что была страшно перепугана,— и решила просить помощи у вас, чтобы вы предупредили убийцу, что нам все известно и что ему лучше оставить ее в покое. Нечего и говорить, что я не пошел на это. Я знаю, вы не любите осложнений и предпочитаете отказаться от них, но в конце концов она нащупала мое слабое место, сказав, что получает удовольствие от моего общества, поэтому я считаю правильным передать дело полиции.

— Так сделай это, черт возьми!

            Леонид Волков, кстати, в пух и прах разнес мою «правозащитную» концепцию избирательной кампании, когда мы в частных аудиенциях презентовали ему свои проекты. Я рассказал о том, что буду строить кампанию на правовых и социальных сервисах, чтобы помогать людям онлайн с помощью сбора жалоб на улицах и донесения до них полезной правовой информации. Я хотел сделать не очередную политическую программу, а как минимум принести пользу людям, понимая, что, скорее всего никто меня никуда не выберет, и желая, так сказать, совместить приятное с полезным. Волков стал смеяться: «Какая помощь людям, какие онлайн сервисы, что ты играешь в карточный домик?». Я понимал, что отношение Леонида ко мне испортилось после моей обструкции Костромской кампании, и он, критикуя, просто показывает свое тотальное превосходство и львиную гордыню. Особо Волков стал издеваться над концепцией правозащиты, было видно, что у него какие-то личные счёт с ней. В какой-то момент он заявил, прямо в духе подзаборного «ватника» (мы так называли наиболее заскорузлых и темных граждан своей страны), что, мол, генерал Павел Грачев во время Первой Чеченской кампании говорил, что правозащитник — это синоним п*дараса. Я испытал легкий шок от того, на какие обороты выходит Волков, какой цинизм и негатив у него в душе скоплен вместе с мужицким императивом, который и не в каждом пролетарии найдешь. Я до сих пор иногда прокручиваю в голове эту фразу, которая Волкова характеризует полностью. Леонид совсем не такой, каким кажется из своего уютного «фейсбученьки», где стандартным рефреном идут посты за права ЛГБТ или приветствующие правозащитную деятельность. На самом деле это человек, который ненавидит вообще всех. По гамбургскому счету, Волков — просто неудавшийся бизнесмен, может, и не проворовавшийся, а просто неудачник, потому что с организационными способностями у него было все плохо, а в Россию он вернулся, чтобы зарабатывать на политике те деньги, которые он не мог заработать в IT-сфере.

Я подошел к телефону и стал набирать номер Уоткинс 9—82—41. Доктор Воллмер покинул свой угол. Вульф не находил себе места. Он нервно расхаживал возле своего стола, а потом грузно опустился в громадное, сделанное на заказ кресло; прямо напротив него на полу лежало тело — после секундного раздумья он состроил гримасу, вскочил на ноги, издал звук, похожий на тот, который испускает раненый вепрь, и, перейдя в другую половину комнаты к книжным полкам, принялся рассматривать их содержимое.

Но даже такое невинное занятие ему не удалось довести до конца. Когда я кончил звонить и повесил трубку, из вестибюля донесся какой-то непонятный шум. Бросившись к выходу, я распахнул дверь и сразу понял, в чем дело. В дверной проем столовой на противоположной стороне вестибюля пытались втиснуться сразу несколько человек. Позади меня к передней бежал Сол Пензер.

            Леонид тогда посоветовал мне не заниматься правозащитой, а формировать больше политических месседжей и выполнять указания ФБК: находить врагов и долбить их. Кстати, сам он собирался идти на праймериз и баллотироваться в Госдуму. Сначала речь шла о Екатеринбурге, потом он стал задумываться о Москве. У Леонида проект («распильный», как считали некоторые в ФБК) «Общество защиты Интернета». Волков начал его форсировать в конце 2015 – начале 2016 года и хотел сделать эту тему своей базовой повесткой: за свободу Сети и против «пакета Яровой». Он создал петицию на Change.org, а Навальный его раскритиковал, назвав такую деятельность «сплошной мистификацией рабочего процесса». У Волкова тогда внезапно появилось (по официальной версии, пришло на «черный ящик») расследование по проекту «Активный гражданин» Правительства Москвы, где за баллы набирали активную молодёжь, которая потом «дизлайкала» оппозицию в соцсетях. Суть расследования заключалась в раскрытии механизма мэрии: якобы, она административными методами привлекала молодежь, а потом тем или иным способом стимулировала.

Около входной двери полковник Перси Браун одной рукой придерживал Фрица, а другой тянулся к дверной ручке. Фриц, который выполнял обязанности шеф-повара и домоуправителя, как считалось, не был силен в акробатике, но сейчас блестяще опроверг это заблуждение. Упав на пол, он неожиданно схватил полковника за ноги и дернул их на себя.

            Кандидатом стал и руководитель юридической службы ФБК Иван Жданов, любимец начальства. Он долго не мог определиться с избирательным округом, от которого он пойдёт. Жданову было важно прежде всего просто участвовать в этом «движе», чтобы формально подтвердить свой политический статус в структуре Фонда. Активной кампании он не вел, команды он не собирал и как потенциальный кандидат меньше всех преуспел на этом поприще. Но Навальный на него рассчитывал, видимо, опираясь на положительные характеристики от Рубанова и Волкова. Жданов, кстати, был единственным в Фонде, кто постоянно носил костюм. Навальный, хотя нещадно критиковал правительственные лекала, всегда стремился к тому, чтобы сделать свою политику более официальной. Жданов был тот самый образец, бывший «жириновец», постоянно носил этот костюм, а также зализывал челку на бок. Он был настоящим провинциальным юристом, который вырвался в Москву, и у него выросли крылья.

Через секунду подбежали я и Сол с пистолетом; кроме того, нашу сторону принял тот самый гость с внушительной шевелюрой.

— Дуралей,— сказал я полковнику, когда он сел.— Если ты переступишь порог, Сол подрежет тебе крылышки из этой штуковины.

            Наш полностью сформированный пул кандидатов начал готовиться к тотальной победе на праймериз, а потом к великим кампаниям в Госдуму. Я, конечно, был счастлив оказаться в этой команде. Своим округом я выбрал Тушинский одномандатный, с базовыми районами в Щукино, где я проживал, туда же входил и Митино, где был зарегистрирован. Но потом передумал, потому что там должен был баллотироваться Дмитрий Гудков. Для распределения округов у членов «Демократической коалиции» была в общем доступе таблица в Excel, где в графу каждого одномандатного округа можно было вписать своего кандидата. Как-то Волков предложил включить меня в эту таблицу по округу, где идет Гудков. Дескать, «формально он не в коалиции, но ты с ним уж сам договорись». Начальником избирательного штаба Дмитрия Гудкова был Максим Кац, которого продолжал ненавидеть Волков. Я понимал, что меня Леонид просто использует как орудие борьбы Каца, и никаких электоральных перспектив мне эта войнушка не даст. Тем не менее, я успел сделать расследование, которое было заточено против Максима Каца. Мы нашли закупки в Щукинском муниципалитете, где Кац был в совете депутатов, на платные медицинские страховки в израильской клинике и безумно дорогой стоматологии. Навальный наше расследование полностью поддержал, ведь оно было направлено против «кацевского» коррумпированного, как оказывалось, муниципалитета. Кац, конечно, это оперативно увидел и стал в ответ нападать на меня. С другой стороны, меня подначивали в Фонде: «Давай-давай, мы тебе поможем, найдешь еще что-нибудь по закупкам в Щукино». Подключился и Рубанов, который призывал ходить на муниципальные собрания депутатов с жителями и давить на Каца. Но я всё-таки преследовал благие цели в своей избирательной миссии, поэтому свернул программы по округу в целом и по Щукинскому району, где я вел муниципальные расследования. Я сместился в соседний «свободный» округ с базовым районом Войковский. В округ, кстати, входил Зеленоград, который в ФБК считали городом ученых, поэтому верили, что у меня там есть неплохие шансы.

— Естественная реакция,— с каким-то особым выражением произнес черноволосый гость.— Давление превысило допустимые пределы, и он не выдержал. Я психиатр.

— Тем лучше для вас. — Я взял его за локоть и развернул.— Возвращайтесь к остальным и присматривайте за ними. И не забудьте включить себя в их число.

            Подготовка «фондовских» кандидатов была достаточно простой. Раз в неделю во вторник или в среду мы собирались в кабинете Алексея Навального подальше от любопытных глаз. На первом этапе присутствовали только кандидаты, потом стали допускать и проект-менеджеров. На каждом собрании Навальный кого-то хвалил, кого-то ругал и идеологически накачивал всех нас. Практически на каждой встрече мы подвергали обструкции всю структуру «Демократической коалиции», упражнялись в ругательствах в отношении наших партнёров их ПАРНАСа.  Все, конечно, друг перед другом красовались и пытались выслужиться перед Навальным, это была игра, но, признаюсь, я тоже в неё играл. Такие собрания могли идти от двух до пяти часов. Значительная часть этого времени была занята перемыванием косточек партии Михаила Касьянова.

— Это незаконно,— заявил полковник Браун, с трудом встав на ноги.

            Для того, чтобы выиграть праймериз, нам нужно было прокачивать свои соцсети. Навальный говорил, что мы должны были стать онлайн-знаменитостями, чтобы в решающий момент мобилизовать сторонников и «порвать» всех на праймериз, показав, кто в доме хозяин. Для Навального это был самый принципиальный вопрос. Видимо, он понимал, что никаких выборов не будет, а «Демократическую коалицию» он не считал жизнеспособной, поэтому действовал по ницшеанскому принципу «падающего — толкни».

Сол сгонял в одно стадо разбредшихся гостей. Фриц тронул меня за рукав.

            Задания на летучках нам раздавали примитивные: прежде всего, писать много-много постов, а лучшие посты Алексей обещал репостить. Репосты от Навального были для нас такой радостью восточной женщины из «Белого солнца пустыни»: «Господин назвал меня любимой женой!» Была создана таблица, которая висела у Алексея в кабинете, и на каждом собрании мы подсчитывали и вписывали, кто сколько постов написал за неделю. И в зависимости от этих показателей нас ругали или хвалили, причем по-серьёзному никто не разбирался в качестве этих постов, главное было «гнать контент». Я, надо сказать, с задачей справлялся и «гнал» как надо.

— Арчи, я должен спросить у мистера Вульфа насчет обеда.

— Ты совсем спятил,— грубо сказал я.— К обеду здесь будет еще больше людей, чем днем.

            Тогда же я понял по-настоящему смысл личности Алексея Навального. На этих кандидатских летучках он был очень откровенен и раскрывался, как будто специально провоцировал нас и проверял, в том числе, персонально меня. Те вещи, которые говорил там, он не говорил больше нигде: мог грубо оскорбить, мог, резко склонившись над столом, просто пристально уставиться в глазу человеку, разглядывая его зрачки. Это с одной стороны, отталкивало, но, с другой, вызывало уважение, когда он совершенно звериным образом показывал главенство в стае, хотя никто этого главенства и не оспаривал. Я поначалу на этих летучках садился напротив Алексея, на подоконнике. Там обычно никто не садился, потому что это были «расстрельные» места: людей, сидящих на них, Навальный постоянно «сканировал». Не всем, даже из близкой команды, это было по душе. Со временем, впрочем, мне подобная терапия тоже надоела, и я старался садиться сбоку, куда он не смотрел.

— Но ему надо поесть, и ты знаешь об этом.

            Многое Алексей говорил и про других членов коалиции, открывая своё истинное отношение к людям. Он постоянно повторял оскорбительные вещи про Наталью Пелевину: «Ну что это за кандидат от ПАРНАСа, который постоянно вешается на Касьянова?». Когда он впервые назвал ее «сисястой с*кой» (потом это оскорбительное  выражение станет крылатым в окружении Алексея), мне это сильно резануло слух: я всегда хорошо общался с Пелевиной, прилюдно она никогда не говорила ничего плохого в отношении Алексея. Определение, данное Навальным, никто, кроме меня, особо не смутило. Наоборот, все подхватили, что, мол, она вообще на всех вешалась. Навальный добавил, что был период, когда она и к нему «сиськи подкатывала». А сейчас, значит, она нашла Касьянова и «доит его как лоха». Все посмеялись, похлопали, закрепив тем самым такое отношение к ключевым партнерам по коалиции.

— Молодец,— сказал я и похлопал его по плечу.— Прости мне скверные манеры, Фриц. Я очень расстроен. Я только что собственными руками задушил молодую девушку.

            Помимо Пелевиной успевал Навальный чихвостить и Илью Яшина, которого он любил приводить в качестве дурного примера: «Почему его никто не любит? А  все потому, что у него нет дела, он нигде не работает, и нет направления, чем бы он мог похвалиться. Эдакий мальчик-бездельник, который все равно умудряется быть на ведущих ролях за счет немцовского наследия. Не будьте такими пустыми, как он».

— Фу,— сказал он презрительно.

            Другим антипримером у Навального была та же Пелевина:

            — Что делает Пелевина?

— С таким же успехом это мог сделать ты,— заявил я.

            — Ничего не делает!,  — мы все хором отвечаем как мальчики-зайчики.

Раздался звонок в дверь. Это было первое появление полицейских.

            — Правильно! Она ничего не делает, зато много говорит. Вот мы должны были быть такими, только еще что-то делать.



            Перед дебатами Навального с журналистом Владимиром Познером, которые должны были пройти на «Дожде», у нас была очередная кандидатская летучка. Алексей был уже в костюме, наряжен и собирался выезжать. На наш вопрос о том, готов ли он к дебатам, Алексей ответил: «Да, сейчас поеду и порву этого старого п*дора». Все тогда посмеялись, поддерживая этот пацанский задор, нараставший в Навальном, но в этой фразе было все его истинное отношение к оппоненту. Познера он терпеть не мог, и не то сам себя подбадривал подобными уничижительными высказываниями, не то нас провоцировал. А мы, конечно, были рады, что босс с нами так откровенен и что мы такие крутые и плевали на все морально-нравственные рамки, а «старый п*дор Познер» сегодня точно получит по заслугам.

На мой взгляд, инспектор Крамер допустил один промах. Вполне естественно, что эксперты должны сфотографировать комнату, в которой произошло убийство. Что они, впрочем, и сделали. Однако, не считая исключительных случаев, на это не должна уходить целая неделя. Для нашего кабинета достаточно и пары часов. В действительности так и получилось. К восьми часам эксперты все закончили. Тем не менее Крамер, как последний болван, в присутствии Вульфа отдал приказ опечатать кабинет до особого распоряжения. Он знал, что Вульф по крайней мере три сотни вечеров в году проводит в нем, и это явилось настоящей причиной того, из-за чего Крамер решился на такой безрассудный шаг.

            Аналогичный случай произошёл и с Иваном Ждановым, который всячески пытался скрыть свою провинциальность. Когда он только пришёл в Фонд, он мог одеться даже как сельский староста: белая рубашка, белые брюки и странные белые туфли. Иван со временем сильно эволюционировал, превратившись в такого столичного денди. Однажды он заявился на собрание в костюме с ярким кашне на шее. Навальный, когда это только увидел, начал его пристально буравить своим «терминаторским» взглядом, а потом и расхохотался. Вместе с ним расхохотались и мы, не смеялся только один Жданов, он растерянно стоял и заглядывал всем в глаза как в советском кино, ища поддержки или ответа. Потом Навальный говорит:

Это было ошибкой. Если бы он проявил больше благоразумия, Вульф мог обратить его внимание на одно обстоятельство, как только сам его заметил, и Крамер, таким образом, избежал бы многих неприятностей.

            - Иван! Что у тебя на шее?

Они оба узнали подробности дела в один и тот же момент — от меня. Мы прошли в столовую сразу после того, как в кабинете появились эксперты, а гостей под охраной проводили в переднюю,— и я рассказал о своей беседе с Синтией Браун. Все, что годы, проведенные мной в качестве помощника Ниро Вульфа, могли сотворить со мной или из меня — они сотворили, превратив меня в магнитофон. Я рассказал им все, как было, слово в слово. Когда закончил, Крамер продемонстрировал свою любознательность в полной мере. У Вульфа вопросов не было. Возможно, он уже размышлял над обстоятельством, упомянутым мной выше, которому не придали значения ни Крамер, ни я.

            - Кашне.

            - А… А знаешь, почему пидоры носят кашне?

Крамер сделал перерыв в беседе, чтобы предпринять кое-какие действия. Он подозвал к себе своих людей и раздал указания. Полковника Брауна следует сфотографировать и подвергнуть дактилоскопии, и все сведения о нем и о Синтии Браун нужно проверить. Дело об убийстве Дорис Хаттен немедленно доставить Крамеру. Лабораторные анализы — ускорить. Сола Пензера и Фрица Бреннера — вызвать к нему на допрос.

            - Почему?

Их привели к Крамеру. Фриц, с суровым и мрачным выражением лица, стоял по стойке «смирно», как солдат. Сол, имея рост всего пять футов семь дюймов, хитрые глаза и один из самых больших носов, которые я когда-либо видел, в коричневом костюме со скошенным галстуком стоял, как обычно стоял Сол, не сутулясь и не напрягаясь. Конечно, Крамер знал обоих.

            - Чтобы узнавать друг друга.

— Вы с Фрицем весь день находились в вестибюле?

            Жданов тут же залился краской и сорвал с себя это несчастное кашне.

Сол кивнул.

— В вестибюле и в передней.

            Навальный показывал нам себя таким альфа-самцом, который не идет на компромисс со своими собственными взглядами, а заодно еще и самоутверждается за наш счёт. Раньше он мне казался более цельным и самоуверенным человеком, но тогда выяснилось, что все эти психологические игры с испытующим взглядом, все эти фразы про кашне и «сиськи Пелевиной» шли от неуверенности. К тому же он любил рассказывать, каким «крутарём» он был в «Яблоке», как он всех там напрягал, каким он был боссом и мужиком, что ему даже Яшин коробки с агитацией таскал. Он вообще, когда вспоминал кого-либо из «Яблока», часто повторял, что ему таскали коробки с агитацией.

— Кого вы видели входящим и выходящим из кабинета?

— Я видел, как Арчи примерно в четыре часа направился в кабинет,— я в этот момент вышел из передней с чьим-то пальто и шляпой. Я видел, как оттуда с криком выбежала миссис Карлайл. Я не видел, чтобы кто-то входил или выходил из кабинета между этими двумя эпизодами. Мы были заняты почти все время в вестибюле или в передней.

            Навального не как публичную персону, а как живого человека, никто на самом деле не знает. Почти никто. Все рассуждают о нём, как о каком-то инопланетянине или железном политике, у которого нет нервов, пристрастий, который не подвержен человеческим страстям. Многим кажется, что он не может никого предать. Человек без пороков. На самом деле, это совершенно не так. Так кто же он такой – руководитель одной из самых закрытых организаций в России, которая проводит свои громкие расследования, а её сотрудники бессменно сидят на своих должностях и не перед кем не отчитываются?

Крамер хмыкнул.

— А вы, Фриц?

            Лучше всего о человеке говорят его поступки и окружение. Итак, Любовь Соболь. Один из ведущих сотрудников Фонда борьбы с коррупцией. Человек, который действительно верит Алексею Навальному и искренне любит его. Но чем он отвечает ей? Взаимностью? Отнюдь. Навальный пользуется её доверием, регулярно унижая этого человека перед всем коллективом ФБК. Она робко копирует стиль его поведения, перенимает манеры, но помимо этого всего для Соболь Навальный - это объект обожания, в том числе и как мужчина.

— Я никого не видел,— Фриц говорил громче, чем обычно.— И хотел бы сделать заявление.

— Говорите.

            Вспоминается фотосессия кандидатов в Госдуму в 2016 году, когда собрался весь бомонд ФБК, только приближенный круг лиц: Роман Рубанов, Елена Марус, Леонид Волков и его вездесущая жена Анна Бирюкова. И тут входит Любовь Соболь, которая, кстати, в этом окружении чувствует себя весьма некомфортно. Эти люди её не воспринимают, ведь сам Навальный относится к ней как к дурочке-школьнице, которая как слепая фанатка всегда будет с ним. Она зашла, одев своё лучшее платье, подходит к ним и спрашивает: «Как думаете, я похожа в этом платье на Юлию Навальную? Это платье понравится Алексею?». Это был искренний порыв, который в ФБК никто никогда не оценит. Леонид Волков, Роман Рубанов – все они относятся к ней с презрением, настраивая против этой девушки даже внешнее окружение.

— Я не думаю, что ваше вмешательство пойдет на пользу делу. Мои обязанности исчерпываются работой по дому и к занятиям мистера Вульфа отношения не имеют, но я не могу воспрепятствовать тому, что достигает моих ушей. Много раз мистеру Вульфу случалось находить ответы на вопросы, которые оказались для вас непосильными. То, что произошло в его собственном доме, я думаю, касается только его.

Я всхлипнул.

            Примечательно, что Навальный издевается над Соболь и в присутствии других сотрудников своей организации. В 2016 году на одном из закрытых собраний, которые обычно проходили по четвергам и включали в себя не более пяти человек, произошло нечто. В очередной раз Навальный начал нещадно чихвостить Любовь при всех, хотя для этого не было существенных причин. По словам Алексея, она вела плохую предвыборную кампанию, мало старалась: «Люба, да кто ты такая?! Неужели должны прийти какие-то гномики, которые сделают за тебя всю работу? Будешь ты, в конце концов, заниматься чем-нибудь или нет?» Затем он хватает стакан кофе со стола и натурально так, во всю величину, замахивается на неё. Соболь отчаянно закрывает лицо руками, на глазах появляются слёзы, она бежит по коридору, но её никто не догоняет. У Алексея на лице не дёрнулся ни один мускул. Атмосфера накалённая, всем жутко неловко, но авторитет Навального приковывает свиту к стульям. А Алексей, перейдя на спокойный и дружественный тон, продолжил совещание как ни в чём не бывало. Обычная картина для ФБК. В издевательствах над Соболь есть что-то изощрённое. Навальный как фрустрированный мужчина (когда вся твоя жизнь проходит под объективами камер, в том числе скрытых, нужно быть очень осторожным) терзает свою поклонницу всё новыми способами.

— Фриц, таким я тебя еще не видел!

Крамер вытаращил глаза на Фрица.

            Другой пример. В рамках подготовки кандидатов к выборам в Госдуму у нас была программа по «прокачке» фондовских кадров к предполагаемым предвыборным баталиям. В ФБК мы устроили тренировочные дебаты. Сначала каждый определял соперника по дебатам, потом уже жребий решал пары дебатирующих и то, кто какую сторону в обсуждаемой проблеме будет представлять. Каждый был в образе, но это было очень интересно, чтобы понять, кто и как может подстраиваться под заявленную повестку, даже если она противоречит его собственным взглядам. В дебатах участвовал и сам Навальный с целью продемонстрировать пропасть между нашим уровнем и его высотой. Соперников он выбирал себе сам из числа наиболее лояльных: Соболь, Албурова…

— Вас Вульф просил сказать мне это?

— Вот еще! — Вульф был само высокомерие.— Ничего не поделаешь, Фриц. У нас достаточно ветчины и осетрины?

            Однажды Навальный дебатировал с Соболь по теме смертной казни. Соболь выступала против, а Навальный с удовольствием вжился в роль сторонника применения данного наказания. Соболь, с позиции женщины, начала эмоционально его давить, и «навальновская» публика стала с большим сочувствием проникаться к ее позиции. Когда Навальный почувствовал, что победа уходит, то начал психовать и упирать на гендерные различия: мол, Соболь, спекулирует на том, что она на политических дебатах выступает как женщина, ничего из себя не представляя в политическом плане, и вообще это какой-то «гнилой феминизм». Алексей был в образе, но было видно, что он говорил совершенно искренне. В этом плане дебаты раскрывали всех нас и, играя, мы показывали много личного. Навальный окончательно перешёл в наступление на Соболь. Она, уже находясь на грани нервного срыва, душимая слезами, сказала, что у нее был дедушка, который сидел в лагерях, и его расстреляли. Всем вдруг стало очевидно, что, находясь в образе, она уже рассказывает какую-то совершенно личную историю. Понял это и Навальный и выпалил: «Да правильного твоего дедушку расстреляли, он был преступником!» В этот момент он просто хотел растоптать Соболь, сделать ей больно, и это были уже не дебаты, а настоящая рабочая ситуация, в которой раскрылся Навальный по отношению к Соболь. Всегда чувствовалось, что в нем была к ней внутренняя агрессия, блок неразделенных им отношений. Он видел и понимал, что она относится к нему не как к лидеру, а как к сверхчеловеку, как к идеальному мужчине. И он не мог, находясь под постоянным наблюдением, ей в этом плане потворствовать. Данное положение вызывало в нём бурю мужицкой злобы, которая трансформировалась в такие хабальские выкрики, что не зря ее деда расстреляли. Соболь разрыдалась, весь зал молчал — никто не рискнул ни одернуть Алексея, ни прекратить издевательство. Соболь стояла напротив Навального, слёзы катились по ее щекам, и было понятно, что она сломлена. Но видя, что Соболь уже не может с ним дебатировать, он продолжил ее добивать. Мол, видишь, как тебя растоптали, как ты не готова, и что бывает, когда ты «включаешь женщину», пытаясь взывать к жалости. Алексей явно гордился тем, что он смог доказать ей свою правоту.

— Да, сэр.

            Я, будучи членом пула кандидатов от ФБК, тоже участвовал в дебатах. В первый раз я дебатировал с Иваном Ждановым на тему участия в выборах. Я защищал позицию «за» участие, Иван – «против». В дебатах я смотрелся ничуть не хуже Жданова, моё выступление даже Навальному понравилось, но при подавляющем большинстве победил Жданов. Он был руководителем юридического отдела, и его мстительную и сплетничающую натуру многие боялись. Мне же было немного обидно, но ребята в частных беседах разводили руками и говорили, мол, ты был лучше, но ты же сам все понимаешь.

— Подашь попозже. Гостям в передней, но не полицейским… Вы знакомы с этими цветоводами, мистер Крамер?

— Нет,— Крамер снова повернулся к Солу.— Как вы отмечали гостей?

            Второй раз я дебатировал с Николаем Ляскиным по экономической повестке, и тогда я уверенно у него выиграл. В тех дебатах я играл роль тогда ещё министра экономразвития Алексея Улюкаева, который говорил о безвредности и даже некоторой пользе санкций для экономики, а Ляскин был в роли экономического гуру либералов Сергея Гуриева. Я так проникся «правительственной» повесткой, что с горячностью фонтанировал фразами вроде: «Ну как вы можете не любить русского крестьянина?! Он только с колен встает! Дайте ему развиться!» Навальный даже проголосовал за меня, ему импонировала моя аргументация и ораторское мастерство, но он предостерег меня от увлечения совсем уж «ватной» повесткой. Навальный говорил, что увидел в моей позиции что-то личное, а нужно, мол, быть более взвешенным. Я возражал ему: ведь я же живу в России. Креативный директор Елена Марус тогда заметила, что я как ледоход, разрываю всё на своем пути, технократично переключаясь с внутренней повестки на другую – официальную, фондовскую. Одним словом, в ФБК меня с тех пор считали почвенником и «ватником», что, конечно, не одобрялось.

— Мне дали список членов Манхэттенского цветочного клуба. Они должны были предъявлять членские удостоверения. Я отмечал в списке тех, кто пришел. Если с ними были жена, или муж, или кто-нибудь еще, я записывал и их имена.

            У Навального еще был забавные дебаты с Георгием Албуровым, который заявился на них в нелепых кроссовках, получив официальное замечание за «нетоварный» внешний вид. Темой дебатов был Кавказ, и в какой-то момент Албуров решил продемонстрировать перформанс, достав мухобойку — явный намёк на креатив из раннего «творчества» Навального, который в одном из старых роликов объяснял, как мухобойкой будет хлопать бездельников с Кавказа. (Позже Навальный публично раскаивался в этих словах, всех уверял, что он сильно изменился и весь «экстремизм» надо списать на молодость. Это к вопросу о том, что некоторые правые до сих пор считают его «своим». Хотя, конечно, для Навального это все было конъюнктурой.) Так вот, Албуров решил в шутку напомнить ему эти слова, принеся мухобойку. Навальный немало напрягся, что даже его приближённые ему припоминают о прошлом, но затем вполне по-доброму парировал.

— Следовательно, вы занесли в список всех?

            Возвращаясь к требованиям Навального по внешнему виду к своим кандидатам – невозможно не отметить его собственный стиль и характерные замашки по его формированию. Алексей любил повторять: вы обязаны выглядеть дорого, но при этом простовато. Таким образом, по его мнению, сохраняется статус ВИП, без ущерба для психики масс. Навальный, все годы, что я работал с ним не вылезал из «виповских» марок – британских и итальянских, больше подходящих топ-менеджерам крупных компаний или заядлой аристократии. Иногда, сугубо для повседневной рутины, он смешивал их с «американским casual», умышленно добавляя в свой образ западной демократичности для фона с остальными сотрудниками, более серыми и совсем не такими «виповыми». Быть самым стильным и дорого одетым было для него важно. Бывало, что такое подражание скромным буржуазным дэнди, откровенно не нравилось одиозным сторонникам из волонтерских и партийных кругов. Как-то, еще в 2013 году, одна идейная партийка, жертвовавшая много времени на организацию наших акций и жившая за счет состоявшихся детей грустно отметила: «мой сын постоянно спрашивает откуда у Навального столько денег на подобную одежду. Говорит – одно поло у него по 200 баксов. Он ведь прав, не возразишь ничего».

— Да.

            Чуть позже произошло то событие, которые и предопределило, мне кажется, развал «Демкоалиции». На очередной летучке, выслушав Соболь, Навальный довольно резко ей выскажет: «Хватит сидеть в своём Нагатинском округе, переходи в ЦАО». На что Соболь ему напомнила, что там есть историк Андрей Зубов, сопредседатель ПАРНАСа и близкий человек Михаила Касьянова, а такой переход им явно не понравится. Навальный тогда сказал: «Мало ли, кому что не понравится, переходи в ЦАО». Раз вождь сказал, то Соболь согласилась на такой непорядочный шаг. Многие, кстати, думали, что это была ее инициатива в поисках лучших перспектив и финансирования, но нет, целиком и полностью это было волеизъявление Навального. Он стал сильно ревновать, когда у Соболь начали складываться отношения с «Открытой Россией» Ходорковского и она даже вознамерилась съездить в Лондон и провести с ними переговоры.

— Сколько всего человек получилось?

— Двести девятнадцать.

            Соболь, конечно, и самой было комфортнее в ЦАО – быть в центре, на виду. Она начала проводить тестовые встречи, готовиться к регистрации, но тут у всех закипело: а почему вообще она перешла в ЦАО? Навальный отвечал просто, что это хороший район, и мы хотим там быть. ПАРНАС подобного подхода не понимал, и было видно, что в первом раунде Навальный отчаянно вызывает их на ответную агрессию, качает лодку, машет красными трусами: ну давайте, разозлитесь, прыгните и предъявите мне. Да еще и с таким козырем – с Любовью Соболь, которую все так любят и у которой больше всех сторонников.

— Сюда столько не войдет.

            Тем временем на летучках усиливалась политическая обструкция «Демкоалиции», что весь сервис праймериз не работает, что сторонники жалуются. Как-то к нам пришла целая делегация на закрытую встречу, которая должна была урегулировать вопросы, связанные с кандидатами, и обсудить наши будущие кампании. В Фонд пришли Владимир Кара-Мурза-младший, Тимур Валеев и ещё один координатор из «Открытой России». Гости показались мне гораздо более тонкими и интеллигентными, настоящими либералами — не такими, как мы, которые только косили под них и были, по правде сказать, «быдло-либералами», без какой-либо политической платформы. В деликатном Кара-Мурзе чувствовалась порода, он ходил с тросточкой после отравления. Чувствовалось даже, что Навальный его уважает, что было редкостью. Обычно он пытался подавить человека авторитетом или хитростью.

Сол кивнул.

— Они приходили и уходили. Одновременно здесь находилось не больше ста человек.

            Валеев держался уверенно, понимая, что в Фонде его недолюбливали. Более того, Леонид Волков, чуя в нём конкурента, регулярно разносил его на уровне внутренних разговоров, говоря, что он «всего лишь выcкочка  и дилетант с “Москвы 24”» (ранее Валеев работал на этом телеканале креативным продюсером). На встрече Волков сразу стал «щипать» Валеева: а что у вас будет здесь? А что у вас будет с зонтичной агитацией? И задавал другие узко-специфические вопросы по ведению кампании. Валеев, конечно, в вопросах плавал и не мог нормально ответить. Волков торжествовал, всей мимикой показывая нам, мол, посмотрите, какой идиот к нам пришёл. Складывалось даже впечатление, что нас специально позвали на встречу, чтобы присутствовать при параде пафоса Леонида Волкова. Навальный тогда вёл себя несколько более сдержанно, видимо решив сыграть роль «хорошего полицейского».

— Существенное уточнение.— Крамер становился все более и более невыносимым.— Гудвин сказал, что стоял в дверях вместе с вами, когда эта женщина закричала и выбежала из кабинета, но вы не видели, как она входила. Почему?

            Разговор, помимо прочего, шёл и о деньгах. Обговаривалась схема, по которой некоторым кандидатам Кара-Мурза был готов выделить по 50 тысяч долларов при условии, что аналогичную же сумму предоставит другой партнёр по коалиции, то есть, собственно, ФБК. На тот момент кандидаты, в частности я, вообще не были в курсе о том, что речь идёт о таких суммах, которые мы можем получить на кампанию. Навальный с Волковым об этом не распространялись, либо желая банально «распилить», либо — очень в духе Фонда! — сэкономить на людях.

— Мы стояли спиной к ней и смотрели вслед мужчине, который перед этим ушел. Арчи спросил у него имя, а он ответил, что это глупости. Если вас интересует, его имя Малькольм Веддер.

— Откуда вам это известно?

            На встрече обсуждали и кандидата от «Открытой России» Марию Баронову, которая для выдвижения собирала подписи граждан. Баронову Навальный, как все знали, особо ненавидел. Волков тогда не скупился на эпитеты, называя ее «сумасшедшей» и «пиз**нутой», которую вообще неясно, как терпит Ходорковский. Дипломатичный Тимур Валеев тогда сказал с улыбкой, что Маша особенная, но совсем не стал поддерживать хейтерский дискурс Волкова. Позже Баронову в Фонде продолжали травить. Как-то летом, когда я уже был начальником штаба у Николая Ляскина, я заехал в Фонд, и Роман Рубанов отвел меня в сторонку поговорить: «Слышал, они напечатали миллионы газет, и там вместо «Баронова» написано «Баранова»? А самое смешное, что они вынуждены были еще за свой счет уничтожить весь испорченный тираж». Тут я впервые увидел, как Рубанов искренне смеется. Он явно хотел, чтобы я транслировал эти сплетни далее или чтобы у нас выработалось еще больше ненависти к такой «бараньей тупости» Бароновой. Кстати, потом я так и не нашел никаких подтверждений, что это была реальная история, но сплетни в Фонде запускать любили.

— Я записал его вместе со всеми.

            Когда та встреча с Валеевым и Кара-Мурзой окончилась, Волков выдал: «Вы видели этого Валеева, он и его подход к деньгам абсолютно дилетантский, такими темпами через две недели Следственный комитет найдет у них нал, и всех пересажают. И даже не вздумайте обращать на него внимание!» Навальный в этом его поддерживал. Во время встречи Алексей вёл себя очень странно, видимо желая показать своё неуважение Валееву. Он упорно складывал бумажную хлопушку-оригами и в момент, когда Валеев говорил, он резко взмахнул руками и хлопнул ее, расставив психологический акценты, кто здесь хозяин положения. Навальный был мастер грязных трюков.

Крамер пристально посмотрел на него.

— Значит ли это, что вы могли бы назвать по именам всех гостей, увидев их лица всего раз?

            Вот таким образом я воочию убедился, как мы выстраивали отношения в «Демкоалиции». До этого думал, что все проходит на более дружеском уровне. Но нет, все как пауки в банке, боролись за свою исключительность, а представители ФБК делали это наиболее агрессивно. Волков уже просто «забурел», и любой человек, который назывался управленцем или технологом в оппозиции, моментально становился его врагом. До этого он травил Максима Каца, затем политтехнолога «Открытых выборов» Виталия Шушкевича, а сейчас вся травля свелась к Тимуру Валееву. Волков отлично умел находить врагов и долбить их.

Сол слегка пожал плечами.

— Не столько лица, сколько самих людей. Я могу ошибиться в нескольких случаях, но не во всех сразу.

Крамер сказал полицейскому у двери:

            Основной концепцией по подготовки кандидатов должен был стать, как сказал Навальный, «поиск врагов». Мы часами сидели и на полном серьёзе выбирали себе этих врагов, районных или федеральных, как душе угодно. Именно так себе и нашла себе Любовь Соболь цель в виде Дмитрия Рогозина: настоящая русская рулетка, когда на одной из озвученных Любовью кандидатуре Навальный щелкнул пальцами и подтвердил: «Да! Рогозин!» И Соболь начала долбить Рогозина. Такой подход, конечно, не касался серьезных расследований от ФБК, как например, истории с семьёй генпрокурора Юрия Чайке, когда приходила фактура от партнеров или если был заказ. Волков принялся долбить заммэра Москвы Анастасию Ракову, видимо, просто в рамках своей личной клишированной ненависти ко всем управленцам-технологам, а Николаю Ляскину в качестве объекта для ненависти выделили заммэра по градостроительной политике Марата Хуснуллина. Меня изначально отрядили бороться с муниципальным депутатом Максимом Кацем, но с этой неблагодарной темы я быстро соскочил и стал «долбить» единоросса Олега Сороку, самого богатого депутата Мосгордумы, шедшего на переизбрание. Навальный говорил, что ничто так не возбуждает сторонников, как битва с антагонистами, которых мы целенаправленно били серией постов и расследованиями. Такой подход лучше всего и коммерциализируется, и быстрее работает на личный рейтинг. Милитаристская тактика давала быстрый результат, и нам это нравилось. Мы тогда думали, что это совершенно нормально и даже похвально — навязывать всем вокруг вражду.

— Вы слышали это имя, Леви,— Малькольм Веддер. Скажите Стеббинзу, пусть проверит его в том списке и пошлет за ним человека.

Он снова повернулся к Солу:

            Навальный тогда попросил меня заняться отдельно темой дальнобойщиков, потому что Фонд пристально следил за развитием забастовки. «Дальнобои» выступали против введения системы «Платон» и стояли лагерем на стоянке ТЦ МЕГА в Химках. Однажды когда я лежал дома совсем разболевшийся, мне позвонил Рубанов и сказал, что нужно обязательно туда ехать и налаживать с ними отношения. Я поехал, познакомился с этими мужиками и регулярно к ним потом ездил. Люди оказались искренние, но к Навальному относились с большой настороженностью, честно сказав мне, что мы можем как юристы им помогать, но Навального они видеть на стоянке не хотят, потому что у них сугубо народный протест. Это мне говорили и лидеры дальнобойщиков, и рядовые участники забастовки.

— Поступим следующим образом: скажем, я буду сидеть здесь со списком, а мужчинам или женщинам, которых сюда приведут…

            Навальный очень рвался к хайпу с «дальнобоями». Как-то утром он мне позвонил и говорит: «Я решил, хочу к ним поехать, журналисты готовы, ждут. Дай только свою  оценку как человек, который ведет это направление от Фонда». Я не решился ему честно сказать, что они его просто пошлют, и юлил, что, дескать, они пока не готовы, давай, мы с ними еще поработаем неделю-другую, вызовем чуть больше лояльности, и тогда точно можно ехать. Он говорит:

— Я могу точно сказать вам, находился ли данный человек здесь или нет, особенно если он будет одет так же и не изменит внешности. Что касается его имени, в нескольких случаях я могу ошибиться, хоть и сомневаюсь в этом.

            - Скажи честно, есть риск, что меня там хреново примут?

— Я не верю вам.

            - Да, такой риск есть.

— Зато мистер Вульф верит,— самодовольно ответил Сол,— и Арчи тоже. Я здорово натаскал себя в этом.

            И Алексей тогда отказался и не поехал. Потом, правда, в Фонде все долго возбухали, мол, как они могли так поступить, ведь у них явный политический процесс. Тогда, в 2016 году, многие в оппозиции считали, что такие социальные профессиональные протесты могут стать очень сильным катализатором для электризации всей протестной обстановки, которой все так ждали после больших протестов пятилетней давности. (Кстати, часть этих дальнобойщиков потом приезжала в Фонд искать поддержки, но к этому моменту протест уже заглох.)

— Пусть будет так. Ну хорошо, с вами пока все. Не отлучайтесь отсюда никуда.

            Но вернёмся к тресту, который лопнул, а именно к «Демократической коалиции». Отношение к ПАРНАСу и персонально Михаилу Касьянову у Навального при подготовке к выборам в Госдуму 2016 года постепенно становилось всё хуже. Сначала планировалось плотное взаимодействие с ними, затем партию Касьянова называли «просто попутчиками», а позднее на одном из совещаний Алексей на голубом глазу объявил: «Вы знаете, эта Пелевина (на тот момент один из кандидатов от ПАРНАС на выборах в Госдуму) мне вконец остоп**дела. Они ведут му**цкую игру. Касьянов наберет не более 0,5% голосов на выборах. Нам нужно его сливать и у нас есть на это две недели, иначе они загадят нам все предвыборные кампании в 2017 году».

Сол и Фриц вышли. Вульф в своем кресле в конце стола, за которым в этот час обычно сидел с совершенно иными намерениями, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Устроившись позади Крамера, чуть поодаль от стола и напротив двери, ведущей в вестибюль, я начал осознавать всю сложность дела, с которым мы столкнулись.

— Эта история Гудвина,— пробормотал Крамер,— я имею в виду его рассказ — что вы о ней думаете?

            Было принято решение лить максимум компромата на Наталью Пелевину, также он призвал ударить по Константину Мерзликину и непосредственно Касьянову. Совпадение или нет, но через несколько дней после этого, а именно 1 апреля 2016 года, на НТВ вышел тот самый нашумевший фильм «Касьянов день», где, в частности, демонстрировались снятые скрытой камерой интимные отношения Касьяноват с Пелевиной. Кроме собственно видео были и фрагменты их разговоров, в котором они крайне нелицеприятно высказывались об Алексее Навальном. Навальный, обсуждая эфир с ФБК, не выглядел хоть сколько-нибудь удивлённым или оскорбленным, хотя и фонтанировал новыми уничижительными шутками в отношении Пелевиной. Казалось, он как будто ждал этого репортажа. На собрании Навальный с улыбкой заявил, что теперь с такими партнерами точно ничего не удастся создать: «Ж*па Пелевиной мелькает на всех экранах, а скоро выборы президента!». Алексей тогда говорил, что сотрудничество с ПАРНАСом нас теперь просто угробит.

Вульф немного приоткрыл глаза.

            И вот, буквально за месяц до голосования на праймериз все отказались от участия в в них. Алексей подчеркнул, что тот, кто всё же примет в них участие и не будет пороть Касьянова публично, с теми отношения будут испорчены. Примечательно, что юрист ФБК Иван Жданов, который ранее пил с Михаилом Касьяновым вино и планировал победу на праймериз, по первому же требованию Навального написал про него циничный жёлтый пост. Любовь Соболь, которая ранее вынуждена была порвать отношения с «Открытой Россией», теперь забросила и коалицию.

— Сдается мне, то, что произошло потом, подтверждает ее. Не думаю, чтобы она подстроила все это — он ткнул пальцем в сторону кабинета в противоположном углу вестибюля — с единственной целью подтвердить его слова. Я склонен верить ему.

            Я тогда на собрании Фонда пытался провести мысль, что не стоит пороть горячку, надо подождать: может, у них у самих все развалится после таких событий, а мы хотя бы сохраним лицо и не будем ссориться с людьми. На меня посмотрели настороженно, кто-то с удивлением, Волков вообще источал злость, и явно хотел до конца выполнить миссию по развалу коалиции за нашим авторством, а не разыгрывать позицию миротворца. Я долго думал над тем, как снять свою кандидатуру, чтобы не пропало уважение к партнерам по коалиции. Также я не хотел соответствовать отрицательному образу ФБК, который все больше набирал вес. Поэтому сняться я решил лишь в самом конце праймериз, когда давление со стороны Волкова, с которым мы постоянно обсуждали сложившуюся ситуацию, стало максимальным. Организаторы  же мне сообщили, что по техническим причинам процедуру снятия можно провести только заранее, за несколько недель. Попав в такую неловкую ситуацию, я принял соломоново решение опубликовать пост о том, что свою кандидатуру я не снял, но голосовать за меня не надо. Дебильная ситуация, признаюсь, но она точно характеризует всю эпоху.

— Согласен. Мне нет нужды напоминать вам, что я хорошо знаю вас и Гудвина. Поэтому меня больше всего интересует вопрос, какова вероятность того, что через день-другой вы вдруг не вспомните, что ей и раньше доводилось бывать у вас и еще кое-кому из гостей или нескольким сразу — тоже, и что у вас уже был клиент или что-то в этом роде.