Я почувствовал, как по спине пробежала легкая дрожь. Такое бывало со мной только в самых редких случаях, но сегодняшний, без сомнения, принадлежал к их числу. Я посмотрел на нее строгим взглядом и не позволил дрожи проникнуть в голос.

— Вот и славно! Не будем же терять время! Мне тоже в этом городе не жить. По крайней мере, в ближайшее время. Лет через пять можно будет вернуться, не раньше.

— Он возьмется за дело, если вы заплатите ему. Какими доказательствами вы располагаете? Или у вас их нет?

— Что, все так плохо?

— Я видела его.

— Вы имеете в виду сегодня?

— Друзья обязательно донесут; а больше мне и податься некуда — ни семьи, ни родных.

— Я имею в виду то, что видела его тогда.— Она крепко сцепила руки.— Вам уже известно, что у меня была подруга. В тот день я навестила ее. Я как раз собиралась уходить — Дорис отправилась в ванную — и, когда подошла к входной двери, вдруг услышала, как снаружи в замке поворачивается ключ. Я остановилась, дверь открылась, и вошел мужчина. Увидев меня, он тоже остановился. Мне раньше не доводилось встречать содержателя Дорис — ей это вряд ли пришлось бы по вкусу. Поскольку у него был свой ключ, я подумала, что ему просто захотелось сделать ей сюрприз, поэтому я пробормотала что-то насчет того, что Дорис в ванной, и вышла.

Так вот почему он и не пытался скрыться! Имел на Сашу виды.

Синтия замолчала. Чуть расслабила руки, во потом опять крепко сжала их.

— Я сжигаю за собой мосты,— сказала она,— но всегда могу отказаться от своих слов, если потребуется. Итак, от Дорис я отправилась в коктейль-бар, а позже позвонила ей, чтобы спросить, остается ли в силе наша договоренность насчет обеда, имея в виду визит ее содержателя. Никто не снял трубку, поэтому я вернулась к Дорис, позвонила в дверь и снова не услышала ответа. У нее в доме не было лифтера и коридорных, и спросить оказалось не у кого.

~~~

Ее горничная обнаружила труп только на следующее утро. Газеты сообщили, что Дорис убили днем раньше. Тот человек убил ее! Но о нем в газетах не было ни слова — никто не видел, как он входил или выходил из дома. И я даже рта не раскрыла! Подлая малодушная тварь!

— И сегодня он неожиданно для вас появился здесь, среди любителей поглазеть на орхидеи?

Гавань встретила беглецов свежим соленым ветром, запахом водорослей и жареных каштанов.

— Да.

— Вы уверены, что он все понял? Понял, что вы узнали его?

О великий Гиппон, Гиппон Регий! Сотня больших кораблей покачивалась у причалов, сотня, а может, и больше! «Пузатые» торговые суда, юркие актуарии и снеккьи, задравшие кровожадные морды форштевней грозные «драконы моря». Тысячи, тысячи человек. Попробуй здесь отыщи хоть кого-нибудь.

— Да. Он не отрываясь смотрел на меня, и его глаза…

Ее прервал телефонный звонок. Подойдя к столу, я снял трубку и спросил:

— Вполне можно отыскать, — грустно усмехнулся Маргон. — Если знать нужных людей, то очень даже быстро.

— Да?

— Наш любезнейший друг Гундмунд таких знает?

В трубке я услышал раздраженный голос Нпро Вульфа:

— Арчи!

Парень молча кивнул, и хевдинг ободряюще похлопал его по плечу:

— Да, cap.

— Ну, тогда пойдем поищем знакомого кормчего.

— Куда к дьяволу ты запропастился? Возвращайся сюда!

— Самое главное, чтобы он нас не предал!

— Чуть попозже. Я беседую с возможным клиентом.

— Об этом не волнуйся, о друг мой!

— Неподходящее время для клиентов! Приходи сейчас же!

«Голубой дельфин» стоял на том же месте — у дальнего края причала. Да и куда он мог деться, ведь с момента Сашиного ухода не прошло еще и пяти часов. А сколько всего за это время случилось!

Разговор закончился. Он бросил трубку. Я повесил свою и повернулся к возможному клиенту.

— У тебя есть знакомые в Карфагене? — Александр внимательно посмотрел на Маргона.

— Мистер Вульф просит меня наверх. Вы можете подождать здесь?

— Есть один человек, — нехотя признался тот. — Правда, добрыми знакомыми таких уж точно не называют.

— Да.

— Ладно — Хевдинг снова хлопнул своего спутника по плечу. — Вдруг он нам и не понадобится, кто знает? Карфаген ждет нас, может быть, на славу, а может, на погибель! Так скорей же, товарищ мой, скорей — вот он, перед тобой, славный корабль, поистине быстрокрылое судно…

— А если миссис Орвин будет спрашивать о вас?

— Александр! — увидев выскочивших на палубу керкура людей, воскликнул Маргон. — Но там же, похоже, варвары!

— Я почувствовала себя неважно и ушла домой.

— Так а я-то кто, дружище? — разразился хохотом хевдинг. — А я-то кто?!

— О\'кэй. Это недолго: в приглашении написано — с половины третьего до пяти. Если вам захочется выпить, налейте себе сами… Под каким именем записался убийца, когда пришел на прием?

Она заколебалась.

Я никогда не был образцом терпеливости:

— Как ее зовут? Ту птицу, которой вы наступили на хвост?

— Я не знаю.

Глава 13

— Опишите его.

Осень 454 года. Карфаген —

Она на мгновение задумалась, пристально глядя на меня, потом покачала головой.

— Не сейчас. Сначала посмотрим, что скажет Ниро Вульф.

Сицилия. Золотые львы

Должно быть, она прочитала что-то в моих глазах или решила, что прочитала, ибо внезапно поднялась со своего кресла, подошла и взяла меня за руку.

А Верт, постукивая белыми туфлями, уже поднимается ко мне.

— Это все, что я хотела сообщить вам,— сказала Синтия серьезно.— Не из-за вас — я знаю, вы порядочный человек. С таким же успехом я могла все рассказать вам — я уверена, что вы никогда не оттолкнете меня. Впервые за последние годы — уже и не помню, сколько их было,— я разговариваю с мужчиной открыто. Мне…— Она запнулась, подыскивая нужное слово, и краска выступила на ее щеках.— Мне это очень приятно.

Самое смешное, что я абсолютно не могла потом вспомнить, о чем мы тогда с ним говорили. О фотостатах, без сомнения. Кажется, я была мила и разумна.

Я же за службу воздам, как прежде, древним золотом кольцесокровищниц.[14]
— Хорошо. Мне тоже. Зовите меня просто Арчи. Мне нужно идти, но вы должны описать его.

И он ушел, чуть поклонившись Лоле на ходу. Она грустно и нежно ему улыбнулась.

Но это ей не показалось приятным.

Какой ужас. Какое счастье. Остается только петь.

К исходу второго дня беглецы уже были в Карфагене. Опустив главный парус, «Голубой дельфин» вошел в древнюю гавань гунов на одном артемоне, которого, впрочем, вполне хватало для лавирования.

— Нет — пока Ниро Вульф не скажет, что готов взяться за мое дело,— твердо сказала Синтия.

И я начинаю тихонько петь — вот это самое, «если бы ты знала»:

Тут я был вынужден покинуть ее, зная по опыту, что, если я сделаю это хотя бы тремя минутами позже, Ниро Вульф может разозлиться. В вестибюле у меня возникла мысль сказать Солу и Фрицу повнимательнее присматриваться к расходившимся гостям, но отказался от нее, потому что: а) их там не было — оба скорее всего торчали в гардеробе; б) знакомый Синтии мог уже уйти и в) не пропустив из рассказа Синтии ни одного слова, я пренебрег своими прямыми обязанностями.


Si supieras,
Que aun dentro de mi alma,
Conservo aquel carino
Que tuve para ti…


При виде старинной крепости и замка на холме Александр вдруг остро ощутил нечто вроде ностальгии. Ведь именно здесь, в Карфагене, тихом пригороде Туниса, когда-то все и началось: киносъемки, бутафорское судно, провал во времени… Катя-Арника. Господи, как давно все это было!

Наверху, в оранжерее, почти все уже разошлись. Когда я присоединился к окружению Ниро Вульфа, он метнул в меня взгляд, полный холодного бешенства, и мне пришлось изобразить на лице улыбку. Как бы там ни было, до пяти оставалось всего пятнадцать, минут, и, если они правильно поняли намек в пригласительном билете, все скоро должно было закончиться.

Кто-то с улицы, из-за моего открытого окна, отзывается, подпевает на ходу. Это здесь нормально. Это такая страна. Я перевожу взгляд туда, ко входу: да что же это, Лола опять плачет. Злобно и безнадежно. Что творится в этом потрясающем мире? Он весь сошел с ума, а не только я одна.

Давно? Всего-то три года прошло. Здесь, правда, больше — почти четырнадцать, а с тех пор, как Саша впервые очутился в этой эпохе, и все пятнадцать. Целая жизнь!

Они поняли его не так буквально, но меня это уже не волновало. Мой мозг был занят другими мыслями. Теперь гости по-настоящему интересовали меня — или, по крайней мере, один из них, если он все еще не ушел домой и находился здесь.

Прежде всего мне нужно было выполнить поручение Синтии. Я отыскал троицу, с которой она пришла,— женщину и двух мужчин.

Снова вспомнились хорошие знакомые и друзья: Ингульф, Эрлоин, Видибальд Дубинушка, увы, погибший в одной из схваток. Да и остальные… Что с ними? Где они теперь? Неужели тоже пострадали во время подавления мятежа? Хотя вряд ли они могли примкнуть к заговорщикам — не того полета птицы, не слишком знатные. А в заговоре по большей части были замешаны родовитые вандалы. То-то Гейзерих и волновался, выкорчевывая измену с корнем. Устроил тут опричный террор — прямо Иван Грозный какой-то!

— Миссис Орвин? — спросил я вежливо.

Она кивнула и сказала:

И все же хорошо было бы встретить старых друзей. Прежде всего, конечно же, побратима Ингульфа. Сколько вместе пережито!

Глава 9

— Да.

БАСТУЗА

Миссис Орвин была не слишком высокой, но довольно тучной, с круглым одутловатым лицом и маленькими узкими глазками, которым не мешало бы выглядеть пошире. Она произвела на меня впечатление поводка, за который стоит ухватиться.

Однако если его и следует поискать, то крайне осторожно: вдруг парень все же отметился в заговоре? Тогда он уже давно закончил свою жизнь на кресте. В тюрьмы никого из врагов короля не сажали — Гейзерих подобным гуманизмом не отличался.

— Мадам! Мадам!

— Меня зовут Арчи Гудвин,— сказал я.— Я работаю здесь.

Врывается мальчик, Лола пытается его не пустить, но он очень здорово уворачивается и быстро бегает, тот самый мальчик из летучей бригады господина Верта. Стоит, пытается что-то изобразить одной рукой, в другой — знакомый мне лоток. Я машу рукой на Лолу, кладу сигарету в пепельницу и пытаюсь жестами заставить его начать сначала. Мальчик танцует на месте, что-то не просто происходит, а требует немедленного вмешательства. «Мальчик, сначала!» — молча требую я.

Ингульфа ведь могли запросто схватить тогда, перед возвращением назад в будущее. Он же замыкал электрическую цепь, включал рубильник. А ведь была погоня, и парень живым не дался бы! Жаль, если погиб.

Я добавил бы еще что-нибудь, если бы знал что, но я и сам нуждался в поводке.

— Сеньор! — восклицает мальчик и показывает рукой кого-то очень высокого. Хорошо, пока все понятно — Верт ведь выше даже генерала Макартура. Или это мне только кажется? Они одного роста?

На мое счастье, в разговор вмешался один из ее спутников.

Тут мальчик изображает рукой кого-то другого, роста совсем маленького, понимает, что это полный бред, перебирает ногами на месте — а затем попросту тащит меня за руку, кричит: «Пальма-де-Майорка! Плохо!»

Впрочем, что толку грустить? Надо делать дело, ради которого сюда и явился.

— Моя сестра? — грозно спросил он.

Плохо? Нет уж, хватит с меня всяких сложных ситуаций. Я не только беру сумочку, я вышвыриваю из нее на стол пудреницу и вообще все, что можно перепутать с браунингом. Мальчик издает стон, но я уже несусь мимо Лолы на улицу.

Итак, я имел дело с братом и сестрой. Насколько позволяла судить его внешность, он выглядел не самым плохим братом. Пожалуй, постарше, чем я, но ненамного. Он был высок и сухопар, с тяжелым ртом и подбородком и пронизывающими серыми глазами.

Сейчас главное — найти «Тремелус», а он где-то совсем недалеко. После обнаружения траулера снова думать, как освободить Катерину с профессором. А уж потом другая задача — как вернуться домой.

Потому что я представила себе два слова — «плохо» и «сеньор», и теперь плохо уже мне. Главное, чтобы не было поздно.

— Моя сестра? — повторил он.

Но поздно не было. Верт, страшно раздраженный, но невредимый, стоит у стойки портье «Пальма-де-Майорка», а на приличном удалении от него…

Луи обещал вытянуть их прямо во Францию, но честно сказать, все равно куда, лишь бы подальше отсюда. Лишь бы в свою эпоху, естественно. Наверняка профессор Арно во всем разберется.

— Думаю, что да. Вы?..

Еще один мальчик, без лотка — и видно, что по-настоящему «плохо» именно ему. Поскольку его крепко держат за локти, сразу с двух сторон.

— Полковник Браун. Перси Браун.

— Я не могу говорить на этом проклятом языке! — почти кричит мне Верт. И в десять секунд объясняет: он послал мальчика вытащить бумаги из комнаты японца, мальчика немедленно повязали — не надо было лазать по балкону второго этажа. Страховавший его второй мальчик позвал Верта из соседнего отеля, но тут же понесся ко мне, потому что… Сейчас будет полиция, а он, Верт…

А у злодеев, судя по всему, дела идут не ахти! Ведь недаром они похитили профессора. Еще и Катерину прихватили, сволочи. Хорошо хоть, не убили!

— Да.— Я снова повернулся к миссис Орвин.— Мисс Браун просила передать вам, что ушла домой. Я дал ей немного выпить, и это, похоже, пошло ей на пользу, но она все же решила уйти. И просила меня извиниться за нее.

Да, а что — он? Наверное, хотел заплатить за освобождение мальчика деньги? Ну так это ведь правильно?

— Но она совершенно здорова,— возразил полковник. Он казался задетым.

Все эти задачи сейчас являлись для Саши триедиными. Но для их обеспечения необходимо было как-то существовать, на что-то жить, чем-то заниматься.

— Они принимают меня за растлителя младенчества! — гневно чеканит Верт высоким голосом.

— С ней все в порядке? — спросила миссис Орвин,

Ах, вот как — он молча предложил портье деньги и попытался обнять мальчишку за плечо, думая видимо, что это означает — «я его знаю, я за него ручаюсь».

— Ей,— вмешался второй мужчина,— следовало налить втрое больше. Или отдать целую бутылку.

И еще одна проблема, вернее, сразу четыре: Гислольд, Фредегар, Рутбальд и побратим Оффа. Если Лошадиная Челюсть еще, как и положено побратиму, держался, то остальной троице давно уже наскучила эта слегка затянувшаяся месть! Ну да, отомстить за гибель своих друзей очень хотелось. Только вот не совсем было ясно, кому конкретно. «Огромному черному кораблю»? Всему его экипажу? Кто сказал, что надо жить только местью? А как же воинские подвиги, слава? Бряцание оружием, кровь на острие меча и рвущий паруса ветер? Как без всего этого?

Стараясь сдержать злоехидную улыбку, я объясняю Верту: сейчас они перестанут считать вас растлителем, они увидят, что у вас другие вкусы.

Его тон и выражение лица ясно говорили, что он не видит никакого смысла в разговорах с прислугой — имелся в виду я. Он был намного моложе Брауна, но уже настолько заметно походил на миссис Орвин, особенно глазами, чтобы можно было заподозрить их в родстве.

Я беру его под руку, ах, как это чудесно — лучше любого танца, да сейчас я умерла бы от ужаса при одной мысли, что можно снова пойти с ним танцевать. Но поскольку ситуация требует определенных действий, то я прижимаюсь к этому человеку боком, сейчас он чувствует мою грудь, я поднимаю к нему лицо — а нравится ли ему запах моей кожи? Какой сладкий кошмар. Только не смотреть ему в глаза.

Да никак!

Последние сомнения рассеялись, когда она скомандовала ему:

Портье начинает чуть улыбаться. А я беру на себя переговоры, выясняю, что английский у портье тоже не очень, перехожу на португальский (что-то ему почти понятное), трачу целое состояние — десять песо. То есть пять долларов. Забираю мальчика, и мы вчетвером выходим на раскаленную улицу.

— Спокойнее, Джин!

— Плохой отель, — замечаю я Верту. — В столице считается, что «вонь провинсианос» идет отсюда на всю улицу. Наверное, это правильное определение.

Александр уже жалел о том, что стал хевдингом, а значит, ответственным за своих людей. Именно он должен был обеспечить им и оружие, и кровь, и веселые удалые набеги, этого от него сейчас все и ждали. Месть местью, но пора бы и в набег!

Потом повернулась к полковнику:

Верт молча поворачивается к освобожденному мальчишке, они смотрят друг на друга. Обоим стыдно.

— Может быть, тебе стоит сходить и узнать, что с ней?

И что теперь делать? Примкнуть своим кораблем к какому-нибудь лихому вождю да отправиться в Италию? Жечь, грабить, убивать… Да, то-то весело будет! Парни именно этого и ждут, им нужны кровь, пожарища, стоны!

И я успокаиваю обоих, все еще прижимаясь к Верту — ведь теперь от него так трудно оторваться. Но отрываюсь, смотрю, как он в отчаянии пытается вытащить из кармана все деньги, какие есть, отбираю их, мальчик получает свое, но не сверх меры. Снова беру Верта под руку. Мальчики рассматривают нас с явным удовольствием: считают, что эта счастливая пара — их рук дело?

Он отрицательно затряс головой и ответил ей слишком мужественной улыбкой.

— Вы знаете, где нас найти, — выговаривает один из них неожиданно сложную и длинную фразу, да еще басом — что-то из Голливуда, конечно.

А Саша-то не варвар! Убивать и грабить ни в чём не повинных людей он что-то не очень стремился. Черт возьми, лучше бы хевдингом стал Оффа!

— В этом нет необходимости, Мими. Поверь мне,

И оба растворяются в зыбкой жаре.

— С ней все в порядке,— заверил я и отошел в сторону с мыслью о том, что в мире есть много слов, которые нуждаются в уточнении. Называть эту дородную собственницу с узкими глазами, мехами и жемчугом Мими было по меньшей мере оригинальным.

И все же нужно было что-то делать! Ну не прогонять же парней.

— Вы не понимаете, Амалия? Я и на самом деле растлитель младенчества, — наконец мучительно выдавливает из себя Верт. — В том смысле, что я послал этого парня на кражу. Как я мог? И еще: вам пришлось меня спасать! В Париже я никогда не попадал в такое положение, там это нельзя. Что угодно, только не быть смешным.

И о хлебе насущном пора позаботиться: вырученное от недавно проведенной негоции серебро уже подходило к концу. В этом, кстати, обещал помочь новый знакомец, Маргон, сбежавший с корабля сразу же после швартовки. Ушел и не сказал куда. Но клятвенно обещал вернуться.

Я слонялся среди гостей, олицетворяя собой саму обходительность. Отдавая себе отчет в том, что у меня нет счетчика Гейгера, который высвечивает сигнал при контакте с убийцей, я полностью полагался на свою интуицию. Если бы мне удалось найти убийцу Дорис Хаттен, отчет об этом занял бы свое место в моем блокноте.

— Вы спасли мне жизнь, помнится, — мягко напоминаю я. — Вы пошли на убийцу с голыми руками. Вы не были смешны. Так? Кстати, его зовут Додо, фамилия Аседильо, и он разыскивается за убийство четырех человек. А насчет того чтобы слать детей на воровство — я должна была сама догадаться, что это не лучшее решение.

Явился он к полудню. Поднялся на палубу с самым довольным видом, оперся о фальшборт, подмигнул всем с самым заговорщическим видом:

Синтия Браун не произнесла имени Хаттен, только Дорис, но в контексте, который был достаточен. В тот момент, когда произошло убийство, — а случилось это что-то около пяти месяцев назад, в начале октября,— газеты, как обычно, подняли вокруг него большой шум, Дорис Хаттен задушили ее же белым шелковым шарфом, на котором была напечатана Декларация независимости. Местом убийства стала уютная квартира на пятом этаже дома на западной стороне Семидесятых улиц, и шарф, которым убийца стянул ей шею, был завязан сзади.

— А, — с непередаваемым выражением стонет он и машет свободной рукой. Но ему, кажется, легче.

— Есть одно дело. Очень прибыльное, но и очень опасное. Даже для таких удальцов, как вы!

На милю вокруг не нашлось никого, кто мог бы вызвать подозрение у полицейских, и сержант Перли Стеббинз из отдела по расследованию убийств признался мне, что его ведомство вряд ли когда-нибудь раскопает, кто платил за ее квартиру.

— Я освобождаю вас, — медленно оставляю его локоть я, — и, конечно, вы правы. Так японских шпионов не грабят. Понятно, что никаких больше мальчиков. Подождите пару дней, мы что-то придумаем.

Услыхав про опасность, варвары радостно переглянулись, а Оффа потер ладони:

И медленно иду по горячему асфальту обратно к себе. Надо уметь уходить, если нельзя ничего больше сказать.

— Говори, что за дело-то.

Я продолжал слоняться по оранжерее, дав волю своей подозрительности. Некоторые из моих подозрений оказались слишком нелепыми, но это выяснялось только после того, как мне удавалось переброситься несколькими словами с человеком, который их возбудил, и присмотреться к нему. Это заняло много времени, но у меня не нашлось помощника в моей давней и постоянной борьбе за прибавку к жалованью, тем более что речь шла не о мужчинах, а о женщинах, от которых Вульф всеми способами старался избавиться. В конце концов все упиралось именно в это. Я не сомневался, что, если Синтия была со мной вполне искренней, мы скоро узнаем все подробности дела, но меня все еще смущал этот проклятый холодок в спине, а кроме того, я был упрям.

Смотрит ли он мне вслед? Конечно же, да.

— Еще раз повторяю, очень опасное, — усмехнулся Маргон. — Тот важный человек, что его предлагает, хочет говорить с вождем.

Как я вела себя в этой истории? Кажется, очень хорошо.

Как я сказал, все это потребовало времени, а между тем наступило и миновало пять часов, и толпа поредела. По мере приближения к половине шестого оставшиеся все больше утверждались в мысли, что время вышло, и потихоньку потянулись в направлении лестницы.

Александр тряхнул головой:

А дальше — ну, например… я ведь чуть не забросила свою книгу! — например, так. Только умудренный годами мужчина может добраться до бумаг японского шпиона. Хорошо? Не очень, но сойдет.

— Идем сегодня же! Кстати, что это за человек?

Как же не хочется обратно в офис — у меня ведь там сумасшедший дом, сцены, слезы, крики. И меня обозвали странным словом на местном языке. Я уже знаю, как называется этот язык — «тагалог», и только что выучила еще одно слово на нем… Имеющее явное отношение ко мне… Очень неприятно звучащее слово.

Я находился в переходном отделении, когда это произошло, и вдруг обнаружил, что остался в нем один, если не считать какого-то субъекта, занятого изучением клумбы с довианами у северного стеллажа. Он меня не интересовал, я уже составил о нем мнение и вычеркнул из списка подозреваемых как человека, не подходящего к роли убийцы; но когда я случайно бросил взгляд в его сторону, он вдруг резко наклонился к горшочку с цветами и взял его в руки. Спина у меня напряглась. Ощущение было чисто рефлекторным, но я знал, что его вызвало: то, как его пальцы, особенно большие, сошлись на горловине. Неважно, как ты относишься к чужой собственности, но даже если так, не стоит браться за пятидюймовый горшочек так, как будто ты собираешься вынуть из него душу.

— Мой старый знакомый. Помнишь, я говорил?

Еще утром все было хорошо. Наконец, я нашла здесь коммерческую идею, которая нравится мне самой. Пришла записываться в нашу картотеку женщина неясного возраста, длинная, худая, как я поняла — из Илокоса, с севера. И оказалось, что она владеет редкой профессией. Она у себя в Илокосе была специалистом по закупке табачного листа для сигар. И еще поработала в другой провинции — Исабела, тоже по части сигар. Сигарами у нее занималась вся семья, дед, прадед… Потом зачем-то перебралась в Манилу, тут все идет плохо. Так-так, интересно!

— И ему можно доверять?

А еще я продала двух человек немцам, раз немцы — значит, инженерные работы, а с этим человеческим ресурсом на Филиппинах плохо. Тут если учатся, то на юриста или конторского служащего. Но мы с Лолой нашли в итоге кого надо, и опять пришли деньги.

Я осторожно приблизился. Он держал горшочек всего в нескольких дюймах от своих глаз.

— В этих делах — вполне.

Наконец, моя личная фотомастерская на Калле Солана уже работает, более того, этот замечательный китаец Джефри, как его там, мгновенно обзавелся клиентами. И не знает, что скоро ему должны принести японские бумаги, — вот только как бы их мне сначала украсть.

Что за «дела», Саша даже не спрашивал. Ясно было, что речь шла о чем-то явно противозаконном, если слово «закон» можно было назвать подходящим для страны варваров. Хотя с другой стороны, почему бы и нет? Без законов, без права не может существовать ни одно государство, а тем более такое, какое выстраивал сейчас Гейзерих, помаленьку приминая прежнюю пиратскую вольницу.

— Прелестный цветок,— сказал я, лучезарно улыбаясь.

И среди всего этого тотального коммерческого успеха Лола… Не нашла ничего лучше, как просвещать меня по части местных обычаев. Перед Рождеством тут платят бонус. И кстати, вся страна перестает работать уже с первых дней декабря, а ведь ноябрь кончается, почти кончился. Она, начиная искать каких-то людей для каких-то заказчиков, попадет в глупое положение!

Гислольд тут же спустился в трюм за плащом:

Это что — нам пора закрыть офис?

Он кивнул.

— Мы идем с тобой, вождь!

Она начинает трясти расставленными пальцами и вообще теряет человеческий облик. Путается в английских словах, например.

Потом наклонился, чтобы поставить горшочек на место, по-прежнему крепко сжимая его. Я оглянулся. Похоже, что в оранжерее остались только Ниро Вульф и группка гостей за стеклянной перегородкой, среди которых находились троица Орвинов и Билл Мак-Наб, издатель «Газетт». Когда я обернулся к своему соседу, он выпрямился, повернулся на каблуках и, опять не удостоив меня словом, пошел к выходу.

— Нет! — резко возразил гиппонец. — Умман… Тот человек просил хевдинга прийти на встречу одному. Опасается, знаете ли.

Хорошо, хорошо, Лола, говорю я, давайте подумаем, что можно сделать. Дайте мне время.

— Тихо! — Гася на корню возможные споры и мнения, Александр поднял руку. — Один так один! Веди сейчас же, Маргон! Ты видишь, мои славные воины давно жаждут настоящего дела!

Ухожу на свое возвышение, мурлыкая неотвязное — «о, если бы ты знала». И слышу за спиной сдавленное шипение и странное слово — «бастуза». И стук двух кулаков по столу, несколько раз подряд.

Я преследовал его до лестничной площадки, а затем еще три пролета лестницы вниз. До просторного вестибюля я был достаточно учтив, чтобы не наступить ему на пятки, хотя, если ускорить шаг, сделать это не составляло труда. Вестибюль был почти пуст. Почти — это женщина в каракулевом пальто, уже готовая выйти на улицу, и Сол Пензер, со скучающим видом дежуривший у входной двери.

Тут, на мое счастье, появляется Эдди, сначала он, как и положено с истеричками, сдержан, но строг. Говорит что-то на том самом языке, но в нем мелькают фразы — «а байлариной за десять сентаво в кабаре не хочешь» или слова типа «Островной психопатический госпиталь», «клиника имени губернатора Вуда». Вроде бы лечение действует — Лола затихает. Потом Эдди с легким торжеством кивает мне, не заходя, и быстро куда-то убегает. За мороженым?

Славные воины при этих словах приосанились и преданно взглянули на хевдинга. В глазах молодежи читалось: «Ну наконец-то!»

Я проводил гостя до передней, где Фриц Бреннер помогал гостям облачаться. Разумеется, на вешалках было совсем просторно, и мой подопечный с одного взгляда определил свою собственность и двинулся к ней. Я забежал вперед, чтобы помочь ему, но он игнорировал меня, не потрудившись даже отрицательно покачать головой. Я почувствовал себя задетым.

И ведь никакой загадки. Психопатка? Да не совсем, ну немножко. Боже ты мой, девочка просто глупа, иначе в жизни бы не говорила мне этих постоянных… как их назвать. Ладно еще слезы — тут есть какая-то тайна, но во всем прочем — красива и глупа.

Он вернулся в вестибюль. Я держался чуть позади него, а когда тот направился к входной двери, сказал:

И что теперь делать? Я так привыкла к умным людям вокруг себя, что не знаю, как быть в этой ситуации.

— Лучше одеться как-нибудь попроще, дружище, — негромко посоветовал Маргон.

Вот тут как раз вбежал мальчишка с криком «Мадам!».

— Прошу простить меня, но мы отмечаем гостей на выходе так же, как и при входе. Ваше имя, пожалуйста?

А сейчас я возвращаюсь в этот свой… островной психопатический госпиталь, и как же туда не хочется. Вон скверик на углу улицы, за каменными стенами, в Интрамуросе таких много, ничей, просто чтобы посидеть. Два сантоловых дерева, одно манговое (уже без плодов, старое), кустики сампагиты. Посижу и подумаю о том, что такое «бастуза». «Путангиной» я уже была, и уже знаю, что правильно поняла по крайней мере первые два слога, а вот теперь — что-то новое.

— Глупости,— отрывисто бросил он, взялся за дверную ручку. Толкнул дверь и переступил порог.

Александр так и сделал: накинул на плечи просторный плащ из светлого полотна, какие здесь носили многие, надел на голову войлочную широкополую шляпу — тоже на местный манер, даже сменил башмаки на сандалии. Уж теперь точно никто бы не узнал! Да и некому было узнавать: телеграфов-телефонов не было и сообщить из Гиппона ничего никому не могли. Ну, разве что послать вестника… Ага, себе на беду! Мол, так и так, упустили важных преступников. И что сделают с такими разгильдяями? Правильно: распнут на ближайшем кресте, отрубят голову или просто повесят. Да и королевский двор сейчас располагался далеко, в Гадрумете. По этой причине во всех остальных городах бывшей имперской житницы царил умеренный бардак, а кое-где и неумеренный.

Стена скверика старая, из местного адобового кирпича, в ней выемки и щели, бросаю взгляд внутрь — и…

Сол, понимая, что у меня должны были быть достаточно веские основания — раз уж я желал записать имя гостя,— стоял возле меня, и мы вместе смотрели, как он пересчитывал ногами все семь ступенек крыльца.

Они стоят ко мне боком, и пламенный Эдди ведет рукой по заднице Лолы, поднимает невесомую ткань юбки, морща ее складками. Тонкие штанишки телесного цвета, резинки для чулок… Боже, он на этом не останавливается, залезает уже и под…

~~~

— Проводить? — тихо произнес Сол.

Как и всякая нормальная женщина, я потрясла головой и отшатнулась.

Встреча произошла неподалеку от гавани, у развалин древнего финикийского жертвенника — тофета. Здесь когда-то приносили человеческие требы кровавому Молоху, омерзительному божеству алчности и наживы. Убить на алтаре первенца было обычным делом, и родители наверняка не очень-то жалели своих детей. Их смерть воспринималась как дело заведомо святое, нужное. Но, слава Господу, языческих жертв здесь давно уже не приносили. Хватало и казней.

Я замотал головой и уже открыл рот, чтобы пробурчать что-то в ответ, как вдруг сзади раздался крик, заставивший нас обоих обернуться,— хриплый крик женщины, не громкий, но наполненный неподдельным ужасом. Когда мы повернулись, Фриц и один из гостей, которого он обслуживал, выбежали из передней. На наших глазах из кабинета в вестибюль пулей вылетела женщина в каракулевом пальто. Она что-то сдавленно бормотала, и напарник Фрица, издав какой-то трубный звук, словно потревоженный самец, бросился к ней. Я сорвался с места еще быстрее, и мне понадобилось всего восемь прыжков, чтобы оказаться у двери кабинета, и еще два, чтобы проникнуть внутрь. Я остановился.

Поставит ей стрелку на чулки.

Разумеется, я знал, что тело, распростертое на полу, будет телом Синтии Браун,— но только потому, что сам оставил ее здесь в этой одежде. Лицо, посиневшее и искаженное смертельным ужасом, наполовину вывалившийся язык и глаза, вылезающие из орбит, могли принадлежать кому угодно. Я опустился на колени, скользнул рукой за вырез платья, подержал с десяток секунд и ничего не почувствовал.

А мороженое она уже, значит, съела?

Из густых кустов, во множестве росших возле потрескавшейся серой стены старинной крепости, вышел чернобородый мужчина довольно высокого для местных жителей роста, но сильно сутулившийся. Саше даже показалось, будто у него за плечами горб, однако никакого горба не было. Как чуть позже выяснилось, так его все и звали — Умман Сутулый или просто Сутулый. Узкое умное лицо со впалыми щеками и темными, глубоко ввалившимися глазами, внимательный взгляд.

Сзади раздался голос Сола:

Сейчас в скверик зайдут какие-нибудь «религиосы» в темных платьях. От этой мысли я невольно снова подвигаю свой длинный нос к выемке между кирпичей — но там сцена меняется.

— Я здесь.

— Салве, — поправив на плечах легкий плащ, вежливо поклонился мужчина. — Ты и есть тот вождь?

Лола капризным движением (вся содрогнувшись) стряхивает со своих мягких частей его руку, прижимается к нему грудью и бессильно стучит кулачком в его плечо. И это меня не волнует, а вот его лицо…

Я поднялся с колен, подошел к телефону на своем столе и, набирая номер, сказал Солу:

Он зарывается своим крючковатым носом в ее волосы, он шепчет что-то, он прижимает ее к себе двумя руками, и глаза его в этот момент совсем не те, которые я привыкла видеть.

— Никого не выпускать. Ничего не трогать. Держать двери открытыми только для доктора Воллмера.

— Он самый, — усмехнулся Саша.

В этом мире есть мужчины, которые и вправду любят своих женщин.

После двух гудков трубку подняла дежурная медицинская сестра, соединила меня с доктором Воллмером, и я закричал ему:

И я, счастливая, согнувшись, проскакиваю под каменной стеной и спешу в офис — хорошо еще, если Лола забыла его запереть. А ведь наверняка забыла.

— Док, это Арчи Гудвин. Приезжайте быстрее. Задушена женщина… Да, задушена.

— Тогда идем, — без лишних слов предложил Сутулый. — Обсудим наши дела в таверне. Маргон, мальчик мой, обожди пока здесь.

— Амалия, вы не против, если мы сделаем это так: сидим вот здесь, я передаю вам эту папку, вы ее просматриваете и возвращаете тут же?

Я положил трубку, потом потянулся к местному телефону и позвонил в оранжерею. После недолгого ожидания услышал в трубке отрывистый и раздраженный голос Вульфа:

— То есть не несу в фотомастерскую…

— Да.

«Почему сразу не пошли в таверну? — на ходу думал Саша. — Наверное, Сутулый хотел избавиться от возможной слежки. Ладно, его дело…»

— …которую вы только что открыли? Именно. Таковы были поставленные мне условия, — бесстрастным голосом говорит он.

Айк сидит, как положено майору, прямо и — похоже — схватит меня за руку железными пальцами, если я захочу встать и потащить секретные документы через весь отель к элеватору.

— Я в кабинете. Вам лучше спуститься вниз. Будущий клиент, о котором я говорил вам,— женщина,— лежит передо мной на полу задушенная. Похоже, ей уже ничем не поможешь, но я все-таки вызвал Воллмера.

Таверна, куда они пришли, располагалась не очень близко от гавани, в старинном пуническом квартале, некогда полностью разрушенном римлянами, а потом бережно восстановленном.

Но я не захочу, потому что смотрю на листовку «Свободные филиппинцы», которая была отпечатана в Японии, шестеро в полосатых арестантских робах (зачем? Потому что они — жертвы властей?), оказалось — это лидеры сакдалистов. Лица мне не говорят ни о чем, а вот подписи… имена… одно имя, этот человек, значит, убит при штурме пресиденсии Кабуяо… Прочие живы, отдыхают в Японии.

— Ты не шутишь?— спросил Вульф.

Я оторвалась от снимка и погрузилась в машинописные отчеты Айка.

Итак, кто они такие, эти сакдалисты?

Сашиного спутника, похоже, здесь хорошо знали. Подскочивший хозяин, дородный толстяк в малиновой щегольской тунике, провел гостей в прохладный подвальчик, где уже дожидался накрытый на двоих стол. Бобовая похлебка, лепешки, баранина, жаренная на вертеле рыба, вино.

— Нет. Спуститесь и посмотрите на нее. Потом можете задавать мне вопросы.

Вот один: пять песо — месячный доход, еду дает хозяйство, у него жена и дети.

Семья не могла платить земельный налог пять лет, муж попал в тюрьму. Сын его пошел на бунт.

— Если хочешь есть, уважаемый, подкрепись, — гостеприимно предложил Сутулый, сам же не притронулся ни к чему. Был сыт или брезговал?

Ответа не последовало — он резко бросил трубку. Я достал тонкую бумажную салфетку, оторвал уголок и аккуратно прикрыл рот и ноздри Синтии.

Запись показаний другого человека из Кабуяо, сорока лет, закончил два класса, поэтому, как ему кажется, может читать и писать:

«Мы пришли потому, что понимали: если мы захватим город, то получим независимость. Мы не ожидали, что там кто-то будет сопротивляться. Закон Джоунса обещал независимость, вот мы и пришли взять ее. Я не хочу никакой конституции Содружества, потому что это одни обещания. Я против этого правительства Соединенных Штатов. Мы хотим свободы».

Из вестибюля доносились голоса. Один из гостей прорвался в кабинет. В тот момент, когда послышался крик, он находился в гардеробе вместе с Фрицем. Это был коренастый и широкоплечий мужчина с пронизывающим взглядом темных глаз и руками, напоминающими скорее лапы гориллы. Когда он обратился ко мне от двери, его голос звучал решительно. Но ему пришлось замолчать, когда он подошел достаточно близко, чтобы рассмотреть то, что лежало на полу.

Александр налил себе вина в высокий резной бокал, отпил глоток, улыбнулся:

Еще один — четыре класса, ого!

— О, только не это,— хрипло сказал он.

— Вкусно! Ну, я слушаю.

«Я ничего не знаю про конституцию. Наши лидеры против нее, значит, и я тоже. Наши лидеры говорят нам, что иностранный бизнес убивает бизнес на Филиппинских островах. Я думаю, что лучше иметь свое правительство… Рамос ездил в Японию, чтобы договориться о помощи людьми и оружием, взять власть и получить независимость. Он должен был прийти со ста аэропланами, людьми и амуницией утром третьего мая. Я — сакдалист. Я дал нашим лидерам два песо. При независимости я не буду платить налогов, бизнес будет в руках филиппинцев».

Третий:

— Да, сэр,— согласился я.

— У тебя есть корабль, так? — Сутулый, по всему видать, не любил тратить время впустую.

«Констебулярия пришла и начала в нас стрелять. Она говорит, что сакдалы начали стрелять первыми. Я не знаю, я лежал лицом в землю. Если каждый день независимости будет таким, то я уйду в холмы прятаться».

— Как это случилось?

— Да. Очень хорошее и надежное судно.

А дальше выводы, еще какие-то документы.

— Мы не знаем.

— Трюмы не текут?

— Айк, тут чего-то недостает. Мой главный вопрос был насчет японцев и Японии.

— Кто она?

— Мне поручено передать вам на словах: эта часть истории тщательно проверялась. В деле есть документы, пришедшие из Токио. Они из оперативных источников, поэтому дать вам в руки эти бумаги мы не можем. Рамос не получил поддержки ни у каких структур в японской столице. Никто не нашел для него денег. Разведка армии или флота им, по имеющимся данным, не заинтересовалась. Пара министерств — коммерции, кажется, и иностранных дел: вручила премьеру свои соображения насчет того, что поддерживать бунт на Филиппинах — не в интересах Японии. Хотя решение о предоставлении Рамосу и прочим вида на жительство было позитивным.

— Обижаешь!

— Мы не знаем.

Айк подумал и добавил:

Он с трудом отвел взгляд от Синтии и встретился глазами со мной. Я оценил его выдержку. И в самом деле это было жуткое зрелище.

— Нет, просто спрашиваю. Тебе придется везти зерно, хевдинг.

— Американское представительство в Токио согласилось с идеей, что лучше Рамосу там и оставаться. Да что там, то была наша просьба, по сути.

— Тот тип у дверей не пропускает нас,— заявил он.

— Зерно?!

Он громко заскрипел плетеным креслом.

— Но это невозможно, сэр. Вы сами видите почему.

— Вот именно. В Агригент, на Сицилию. Там его перегрузят… куда надо.