— Так вот, я задам вам такой вопрос. Предположите следующее, ваш отец передаст вам через меня как через посредника значительную сумму денег, его положение не позволяет ему открыться перед вами, и вряд ли он это когда-нибудь сделает, и он оставляет, полностью на мое усмотрение, вопрос, стоит ли вам сообщать его имя и имя вашей матери. Предположите все это, здесь есть над чем подумать. В таком случае вы хотели бы, чтобы я сообщил вам имена родителей или нет?

— Мне не нужно «подумать» над этим вопросом. Я хочу узнать их имена.

— Это только первое побуждение?

— Нет. Боже мой, если бы вы только знали, что в течение многих лет… — Бьюла сделала жест. — Я хочу знать.

— А что если ваш отец… предположим, вор-карманник?

— Это безразлично! Я хочу знать!

— Тогда вы узнаете. Ваш отец, мистер Перрит, погиб сегодня ночью. — Вулф указал в сторону окна. — Там, на тротуаре.

— Я знала это, — спокойно сказала Бьюла.

На самом деле она не была так спокойна, как казалась. Она не пыталась продолжить разговор, ее руки были крепко сжаты, и по всему чувствовалось, что гроза близко. Она и разразилась через минуту. Сначала плечи девушки затряслись, потом она наклонила голову, подняла руки к лицу, и вскоре послышались обычные звуки.

— Боже мой! — воскликнул потрясенный Вулф. Он встал и вышел. Вскоре хлопнула дверца его лифта.

Я сидел рядом с Бьюлой и ждал, понимая, что скорее, чем Вулф, найду способ успокоить плачущую женщину. В конце концов, думал я, ведь я видел их несколько больше, чем он.

Время шло. Я решил, что наступил уже подходящий момент, чтобы сочувственно положить руку на плечо. Ома подняла голову и выпалила:

— Неужели у вас не хватает ума, чтобы тоже выйти?

Меня это не задело.

— Хватает, — вежливо ответил я, — но ждал, пока ваши рыдания утихнут настолько, что вы услышите мой совет. На случай, если вам не захочется появляться перед Мортоном в таком виде, учтите, что на втором этаже находится моя комната, а рядом с ней есть ванная с зеркалом.

После этого я оставил ее в одиночестве. По дороге вниз я предупредил Теодора, что комната для горшков занята, и посоветовал ему пока найти себе какое-нибудь занятие.

Потом я зашел в свою комнату и проверил, есть ли в ванной чистое полотенце.

Выйдя в прихожую, я увидел, что дверь ванной комнаты открылась, и появился Мортон.

— Где миссис Пейдж? — требовательно спросил он. — Что происходит?

— Она рассматривает орхидеи, — сказал я. — Успокойтесь. Обед будет через десять минут.

Внизу в конторе, Вулф сидел за столом, вид у него был обеспокоенный.

Я сел на свое место и сказал ему:

— Бьюла хотела выплакаться на моем плече, но пока здесь находится ее жених, это вряд ли ей удастся. Мортон расхаживает…

Зазвонил телефон, я взял трубку и услышал голос, который давно желал услышать. Я сказал Вулфу, что с ним хочет поговорить инспектор Кремер. Он взял трубку, и я стал слушать их разговор.

— Мистер Кремер, говорит Ниро Вулф. Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. А вы?

— Как обычно перед обедом. Голодным.

— Что ж, приятного аппетита Это просто дружеский звонок. Я хочу сообщить вам, что вы оказались, как всегда, правы, решив оставить все сведения при себе и сообщив Роуклиффу только то, что дочь Перрита разыскивается в Солт-Лейк-сити. Мы нашли ее отпечатки в Центральном управлении полиции в Вашингтоне. Я думаю, что она вообще не была его дочерью. Ее настоящее имя Анджелина Мерфи, хотя, конечно она пользовалась и другими. Ее ждало десятилетнее тюремное заключение. Я просто хотел сообщить вам это, а также узнать, не можете ли вы что-нибудь к этому добавить?

— Нет. Думаю, что нет.

— Вообще ничего? А по поводу той работы, за которую вы взялись для Перрита?

— Ничего.

— О\'кей. Я ничего и не ждал. Приятного аппетита.

Я повесил трубку, повернулся к Вулфу и с чувством сказал:

— Все-таки мне удалось услышать это, прежде чем я умру. Кремер знает, что у нас есть интересующие его сведения, и просто желает вам приятного аппетита! Никакого давления, ни ругани, ничего! Даже не удосужился заглянуть к нам! А вы знаете почему? Он религиозен и понимает, что это было бы неуместно! Он понимает, что мы теперь нуждаемся только в священнике и его последнем напутствии!

— Совершенно верно, — согласился Вулф. — Его звонок своего рода некролог. Если бы я был сентиментален, то он бы меня тронул. Мистер Кремер раньше никогда не проявлял интереса к моему пищеварению. Он уверен, что мне недолго осталось жить.

— И мне тоже.

— И тебе, конечно.

— А что вы думаете по этому поводу?

– Прошу прощения, – настаивал Вебер, – но итальянское правительство может быть сформировано или распущено королем. Король сформировал правительство Бадольо, и Бадольо объявил войну. Таким образом, личный состав дивизии «Акви» – военнопленные, и, следовательно, мы не можем казнить их.

— Я затруднился бы, конечно… Снова зазвонил телефон. Я снял трубку, подозревая, что это звонит Кремер, раскаивающийся в своей недавней сентиментальности. Это оказался не Кремер, а другой хорошо знакомый мне человек.

– Побойтесь бога, – сказал майор, – вы что, не считаете их предателями?

— Сол Пензер, — сказал я Вулфу и остался слушать у трубки, но разговор был коротким и не дал мне никаких сведений.

– Считаю, господин майор, но то, что думаю я, и законный порядок – не одно и то же. Я полагаю нарушением воинского устава, когда старший офицер приказывает младшему совершить незаконное действие. Я не преступник, господин майор, и не хочу им становиться.

— Да, сэр.

Майор вздохнул:

— Ты уже ел?

– Война – грязное занятие, Гюнтер, вам следует это знать. Нам всем приходится делать ужасные вещи. Например, вы мне нравитесь, я восхищаюсь вашей прямотой. Но до определенного момента. И я должен напомнить вам, что наказание за отказ подчиниться приказу – расстрел. Это не угроза, это реальность. Вы, как и я, прекрасно это знаете. – Майор прошелся к окну и повернулся. – Понимаете, эти итальянские изменники будут расстреляны в любом случае, сделаете это вы или кто-то другой. Зачем прибавлять к их смерти свою? Это было бы потерей прекрасного офицера. Совершенно напрасной.

— Нет, сэр.

Гюнтер Вебер с трудом сглотнул, губы у него дрожали. Он почувствовал, что ему трудно говорить. Наконец он произнес:

— Когда ты сможешь быть у меня?

– Я прошу, чтобы мой протест был зафиксирован и занесен в мое личное дело, господин майор.

— Минут через восемь-десять.

– Ваша просьба удовлетворена, Гюнтер, а вы должны действовать, как вам приказано. Хайль Гитлер.

— В нашей программе кое-что меняется. Ты понадобишься мне раньше, чем я думал. Приходи и пообедай с нами: мисс Пейдж, мистером Мортоном Шейном, Арчи и мною.

Вебер отсалютовал в ответ и вышел из кабинета майора. На улице он прислонился к стене и закурил, но руки у него так сильно тряслись, что он тут же уронил сигарету.

— Хорошо, сэр. Буду минут через восемь.

В кабинете майор рассуждал сам с собой, что раз приказ поступил непосредственно сверху, значит, он исходит от полковника Барга. Или, возможно, от кого-то в Берлине. В конечном счете, он, безусловно, исходил от фюрера. «Это война», – произнес он вслух и решил не заносить протест лейтенанта Вебера в его служебную характеристику. Не имело смысла портить ему карьеру ради нескольких похвальных крох в свой адрес.

11

– Давайте споем, ребята, – сказал Антонио Корелли, пока грузовик, в котором они сидели, переваливался на рытвинах. Он перевел взгляд с бесстрастных лиц немецких охранников и оглядел своих солдат. Один уже что-то бормотал и был весь в слезах, другие молились, склонив головы к коленям, и только Карло сидел совершенно прямо, выпятив грудь, словно никакая пуля на свете не могла пробить ее. Корелли ощущал странную эйфорию, похожую на опьянение усталостью; в нем не спадало возбуждение от того, что все определилось. Почему бы не улыбнуться в лицо смерти?

Получил Вулф удовольствие от обеда или нет, я не знаю.

– Споем, парни, – повторил он, – Карло, пой.

Я склонен всегда спешить с выводами и сильно преувеличивать, оценивая события, но в тот день мой скептицизм вырос до предела.

Карло задержал на нем взгляд, полный бесконечной печали, и очень мягко начал «Аве Мария». Не вариант Шуберта или Гуно – нечто, возникавшее из его души, что-то прекрасное, послушное и лиричное. Солдаты перестали молиться и прислушались. Кто-то узнал мелодию колыбельной, памятной с детства, другие услышали звуки любовной песни. Карло дважды повторил: «Молись за нас, грешных, сейчас и в час нашей смерти», – затем умолк и отер рукавом глаза. Один из теноров «Ла Скалы» начал «Гудящий хор» из «Мадам Баттерфляй»,[159] и вскоре остальные уже присоединялись или замолкали из-за кома в горле. В этой убаюкивающей мелодии что-то утешало: она была необходима, она совпадала с состоянием измученных людей на пороге смерти, грязных и оборванных, настолько подавленных несчастьем, что не было сил взглянуть на любимые лица товарищей, которых так скоро было суждено потерять. Так легче – петь не разжимая губ и думать о матерях, о родных деревнях, о своем детстве среди виноградных лоз и полей, об объятьях отцов, о первом поцелуе обожаемой невесты, о свадьбе сестры. Так легче – почти неприметно покачиваться в такт этой мелодии и видеть внутренним взором этот остров: хмельные ночи, буйные забавы и прекрасных девушек. Петь легче, чем думать о смерти, – это хоть чем-то занимает сердце.

Мне казалось, что Вулф не поручал Солу никаких дел и пригласил его на обед только для того, чтобы поддержать разговор.

Когда грузовик подъехал к розовым стенам борделя, у Гюнтера Вебера подогнулись колени. Еще перед самым прибытием ему казалось, что он осознал – судьба призвала его на убийство друзей.

Последняя идея была не лишена смысла. Наша застольная беседа ничем не блистала. Мортон был занят своими мыслями. Бьюла пыталась поддерживать разговор, но чувствовалось, что ей не до него.

Мне оставалось только скрежетать зубами, а при этом, как вы понимаете, довольно трудно есть и разговаривать. Так что беседу поддерживали только Вулф и Сол.

Он не ожидал, что они будут петь, когда приедут, – петь без слов ту самую мелодию, которую он и «Ла Скала» пели вместе поздней ночью в доме доктора, когда все уже были слишком хороши, чтобы помнить или отчетливо выговаривать какие-либо слова. Он не ожидал, что они так легко выпрыгнут из грузовика, – он думал, их будут выталкивать и вываливать штыками и прикладами. Он не ожидал, что Антонио Корелли узнает его и помашет рукой. Возможно, он думал, что лицо человека меняется, когда тот становится палачом. Дав указание сержанту согнать итальянцев к стене, Вебер закурил новую сигарету и отвернулся. Он посмотрел на своих солдат, переминавшихся в молчании, и решил подождать – вдруг поступит указание об отсрочке приговора. Он знал, что оно не поступит, но, тем не менее, ждал.

Они говорили об орхидеях, о нехватке мяса, о книгах, посвященных Рузвельту.

Наконец Вебер резко повернулся и, понимая, что необходимо сохранить хоть крохотную долю приличия, подошел к итальянцам. Более половины молилось, встав на колени, другие в ожидании смерти рыдали как дети. Антонио Корелли и Карло Гуэрсио обняли друг друга. Вебер достал пачку сигарет и подошел к ним.

В час пятьдесят пять Вулф отодвинул стул, сказал, что просит извинения за то, что прерывает трапезу, но он ждет гостей, и ему кажется, что Бьюле и Мортону лучше уйти.

– Закурите? – спросил он, и Корелли взял сигарету, а Карло отказался.

Бьюла сказала, что она дождется ухода посетителей, так как у нее остались невыясненные вопросы. Тогда Вулф предложил им подняться в оранжерею и подождать там.

– Доктор сказал, что это вредно для здоровья, – пояснил он.

Бьюла согласилась и встала со стула, но студент-юрист заартачился. Он решительно сказал:

Корелли взглянул на своего бывшего протеже и проговорил:

— Мне не нравится, что здесь происходит. Я не знаю, какие объяснения дали вы мисс Пейдж по поводу вчерашнего вечера и того, что случилось потом перед вашим домом. Не понимаю, почему нас впустили сюда через заднюю дверь. И кто эти посетители, которых вы ожидаете?

– У тебя руки дрожат – и ноги.

К моему удивлению, Вулф удовлетворил его любопытство.

— Одного из них зовут Фабиан, — сказал он. — А второго — Л.А. Шварц. Он адвокат.

– Антонио, мне очень жаль, я старался…

Приглашение Шварца было для меня новостью.

– Конечно, Гюнтер. Я знаю, как это бывает.

— И они имеют отношение к делам мисс Пейдж? — спросил Мортон.

— Да.

Он глубоко затянулся и добавил:

— Тогда я хочу видеть их и присутствовать при вашем разговоре.

– Вот ты всегда доставал отличный табак. Это раздражало доктора.

Бьюла отнеслась к этому решению неодобрительно. Но Вулф сказал, что в разговоре ее имя не будет упоминаться и он не видит оснований, почему Мортон не может присутствовать. Так и было решено. Невеста поднялась наверх в оранжерею, а жених пошел вместе с нами в кабинет. Когда мы шли через прихожую, раздался звонок и я пошел открывать дверь. Это пришел Шварц. В руках он держал тот же портфель, на нем был тот же костюм, но, вопреки всему этому, передо мной стоял другой человек. Утром лицо его было бледным и бесцветным, сейчас оно расцвело румянцем.

– Cosi fan tutte,[160] – сказал Вебер, издав короткий глухой смешок. Он закашлялся и резко прикрыл рот рукой.

Судя по исходившему от него запаху, он провел это время в баре, стараясь подбодрить себя спиртным. Я вдохнул пары алкоголя: оказывается, он пил джин, ром, виски, водку и анисовую. Мои изыскания в этой области были прерваны новым звонком. Я поспешил открыть дверь следующему посетителю. Этот субъект нуждался в более длительном и осторожном изучении.

– Ты не зарази нас, – сказал Карло.

Это был Фабиан.

Лицо Вебера исказилось – он старался подавить слезы и отчаяние. Наконец он произнес:

Мне приходилось раньше видеть его, но так близко я с ним не встречался. И не особенно жаждал этой встречи. Шварц все еще стоял, сжимая свой портфель. Я вежливо начал:

– Простите меня.

— Вы, джентльмены…

Карло презрительно усмехнулся:

— Вы Шварц, — как всегда хрипло констатировал Фабиан.

– Тебе никогда не будет прощения.

— Да, мистер Фабиан, — поспешно сказал Шварц. — Возможно, вы помните…

Но Корелли поднял руку, прося друга замолчать, и мягко проговорил:

— Да, — Фабиан повернулся ко мне. — Куда идти?

– Гюнтер, я прощаю тебя. Если не я, то – кто?

В этот момент в прихожей показался Вулф. Он произнес в своей лучшей манере:

Карло возмущенно крякнул, а Вебер протянул руку.

— Добрый день, мистер Шварц. Прошу вас, проходите в контору и располагайтесь там поудобнее. Мы скоро присоединимся к вам.

– До свиданья, Гюнтер, – взяв ее, сказал Корелли. Он задержал руку бывшего друга в своей, коротко пожал ее напоследок и отпустил. Взял под руку Карло и улыбнулся ему:

Он замолчал. Поняв намек, Шварц пошел в кабинет. Вулф повернулся.

– Пошли, – сказал он, – мы с тобой были приятелями в жизни. Пойдем вместе в рай.

— Мистер Фабиан? Как поживаете, сэр? Я — Ниро Вулф.

Они пожали друг другу руки.

Стоял прекрасный день для смерти. Мягкие опрокинутые облака медленно текли над вершиной горы Энос. Невдалеке звякал козий колокольчик и мекало стадо. Корелли почувствовал, что у него самого дрожат ноги и нет никакой возможности остановить эту дрожь. Он подумал о Пелагии, о ее темных глазах, ее неистовом характере, ее черных волосах. Вспомнил ее в дверном проеме «Casa Nostra» – она смеется, а он ее фотографирует. Вот Пелагия расчесывает Кискису и разговаривает с ней тоненьким, приятным для животных голоском; вот чистит лук, вытирает слезы и улыбается; бьет его, когда украли ее козленка (он вспомнил, что так и не достал другого взамен, как обещал, – может, следует попросить отложить казнь?); Пелагия в восторге, когда он впервые сыграл ей «Марш Пелагии»; Пелагия целует в щеку Гюнтера Вебера за обещание отдать патефон; Пелагия вышивает одеяло, которое на самом деле с каждым днем уменьшается; Пелагия озадачена несимметричной вышивкой на жилете; Пелагия визжит ему в ухо, когда у мотоцикла отказали тормоза и они понеслись с горы; Пелагия под руку с отцом возвращается с моря. Пелагия была такой бойкой и ладненькой, а теперь – такая бледная и худая.

Вулф продолжал:

К лейтенанту подошел сержант. Он был хорватом – одним из тех головорезов-фанатиков, кто больше национал-социалист, чем сам Геббельс, но значительно меньше наделен обаянием. Вебер никогда не понимал, как такой человек сумел пробить себе дорогу в гренадеры.

— Вы не пройдете сюда для небольшого разговора со мной?

– Господин лейтенант, – сказал сержант, – будут еще прибывать. Мы не можем откладывать.

Он показал в сторону гостиной. Не двигаясь с места, Фабиан посмотрел на меня, что при данных обстоятельствах показалось мне наивным. Ничего не сказав ему, я пошел за Вулфом, а Фабиан за мной.

– Очень хорошо, – ответил Вебер и, закрыв глаза, стал молиться. В этой молитве не было слов, и она адресовалась равнодушному Богу.

Войдя в гостиную, я заметил, что дверь, ведущая из нее, закрыта.

Вулф сразу же спросил Фабиана:

Эта кровавая бойня не имела ничего от тех ритуальных формальностей, свойственных ситуации, которые могли бы предложить кино и живопись. Жертв не выстраивали перед стенкой. Им не завязывали глаза, они смотрели в сторону или перед собой. Многие остались на коленях, молясь, рыдая и моля о помиловании. Другие лежали на траве, словно уже павшие, рвали ее, в отчаянии роя землю руками. Некоторые пробирались за спины других, кто-то стоял, небрежно покуривая, как на вечеринке, а Карло, весь подтянувшись, стоял рядом с Корелли – он был рад, что наконец умрет, и всем сердцем решил умереть смертью солдата. Корелли засунул руку в карман бриджей, чтобы остановить дрожание ноги, расстегнул китель и глубоко вдохнул кефалонийский воздух, что нес дыхание Пелагии. Он вдыхал запах эвкалиптов, козьего навоза и моря. Неожиданно ему пришло в голову, что умирать у стен борделя – несколько в духе авантюрного романа.

— Я слышал о вас, сэр, что вы не выходите из дому без оружия, это правда?

Молодые немецкие солдаты услышали команду к стрельбе и, сами не веря, открыли огонь. Те, чьи глаза были открыты, целили в сторону или выше – так, чтобы не убить. Автоматы прыгали и трещали в их руках, а сами руки немели, от паники и дрожи их сводило судорогой. Сержант-хорват хотел убивать и стрелял короткими аккуратными очередями, сосредоточенный, как плотник, как мясник, дробящий суставы.

Выражение лица Фабиана совершенно не изменилось, только между бровями у него залегла морщинка, как будто он не знал, правильно ли он расслышал. Потом он, очевидно, решил, что правильно, так как морщинка исчезла.

— Да, — ответил он. — А вам это не нравится?

У Вебера кружилась голова. Его бывшие друзья кричали, крутясь и танцуя в горизонтальном дожде. Молотя руками, падали на колени, их ноздри хватали вонь пороха, паленой одежды и масла, рты наполнялись сухим, пыльным привкусом крови. Некоторые поднимались снова, простирая руки, как Христос, открывая грудь в надежде на быструю смерть – на короткий путь сквозь боль туда, где больше не будет утрат. Никто не видел, даже Вебер, что при команде «огонь» Карло чуть отступил в сторону, как солдат, подравнивающий шеренгу – Антонио Корелли сквозь туман тоски и забытья вдруг увидел перед собой титаническое туловище Карло Гуэрсио, почувствовал, что его запястья больно стиснуты в могучих кулаках, и обнаружил, что сам он не может шевельнуться. Он с изумлением смотрел, как в середине спины Карло изнутри прорываются неровные, устрашающие дыры, разбрасывая куски излохмаченной плоти и темно-красные сгустки крови.

— Нет, ничуть. Но не могли бы вы предъявить его… Я совсем не хочу называть вас лжецом… Где ваше оружие? Оно близко?

— Да.

Карло стоял несломленный, а пули, одна за другой, как раскаленные добела хищные ножи, зарывались в его грудь. Он чувствовал удары, подобные ударам топора, расщеплявшие его кости и кромсавшие вены. Он стоял совершенно неподвижно и, когда легкие у него наполнились кровью, задержал дыхание и начал считать. «Uno, due, tre, quattro, cinque, sei, sette, otto, nove…» В своеволии доблести он решил устоять и досчитать до тридцати. На каждом четном числе он думал о Франческо, умиравшем в Албании, а на каждом нечетном – крепче сжимал руки Корелли. Он дошел до тридцати, как раз когда подумал, что может не успеть, – затем взглянул на небо, почувствовал, как пуля пробивает ему челюсть, и рухнул навзничь. Корелли лежал под ним, парализованный его тяжестью, насквозь пропитанный его кровью и так оглушенный этим актом любви, столь непостижимым и необъяснимым, столь наполненным божественным безумием, что не слышал голоса сержанта:

— Вы не можете показать мне его?

– Итальянцы, все кончено. Если кто-то из вас жив, встаньте, ваши жизни будут сохранены.

— Что за комедию вы разыгрываете! — возмутился Фабиан.

На лбу у него снова появилась морщинка.

— Я мог бы уже двадцать раз вытащить его. Я пришел сюда затем, чтобы выяснить кое-что. Вы и этот Гудвин…

Он не видел, как двое или трое поднялись, зажимая раны руками, один – с распоротым пахом. Он не видел, как они стояли, пошатываясь, но услышал, как вновь затрещал автомат, когда сержант срезал их очередью. Потом слышал одиночные выстрелы, когда дрожащая рука отравленного ужасом Вебера, бродившего среди мертвых, несла смерть притворным coup de grace.[161] Рядом со своей головой, придавленный к земле этой огромной массой, он увидел высокий сапог, а затем и самого Вебера – тот склонился над ним и смотрел ему прямо в глаза. Дрожащий ствол «люгера» приблизился к его лицу, и он увидел неизмеримую скорбь в карих глазах Вебера. Затем пистолет, не выстрелив, исчез. Капитан постарался вздохнуть свободнее и понял, что дышать трудно не только из-за веса Карло, но и потому, что пули, прошедшие со страшным разрушением сквозь его друга, поразили и его самого.

— Простите меня, — холодно сказал Вулф. — Пойдемте с нами в контору. Там нас ждут мистер Шварц, адвокат, студент-юрист мистер Шейн и человек, который работает на меня, мистер Пензер.

Он подошел к двери в кабинет и открыл ее.

57. Огонь

— Прошу вас сюда, сэр.

Я последовал за Вулфом, чтобы не стоять за спиной Фабиана. Остановившись в центре комнаты, Вулф назвал фамилии присутствующих, но рукопожатия не последовали. Фабиан обвел всех взглядом и выбрал себе кресло, позади которого находилась книжная полка.

Проходили часы, а Корелли всё лежал под телом своего друга в их перемешавшейся на земле и обмундировании крови. Уже смеркалось, когда Велисарий наткнулся на эту переплетенную груду печальных останков и узнал такого же большого, как он сам, человека, который когда-то протянул руку через преграды вражды и угостил его сигаретой. Он взглянул в эти безучастно открытые глаза, содрогнулся при виде сместившейся изуродованной челюсти и, дотянувшись рукой, попытался прикрыть ему веки. Они не закрылись, и ему вдруг пришло в голову, что непристойно оставлять собрата мухам и птицам. Опустившись на колени, он просунул руки под это массивное туловище и древоподобные ноги. Мощным усилием, чуть не опрокинувшись от натуги, он поднял Карло с земли и посмотрел вниз. Он увидел сумасшедшего капитана, жившего у доктора, – того, чья тайная и тщательно скрываемая любовь к Пелагии была известна всем на острове и всеми обсуждалась. Эти глаза были не пусты, в них что-то мерцало. Шевельнулись губы: «Аютарми».[162]

Шварц сидел в красном кресле, а Мортон — на кушетке справа от меня.

Вулф сел за свой стол, обвел всех взглядом и задержал его на Фабиане. Он вежливо сказал ему:

Велисарий прислонил Карло к розовой, в оспинах от пуль стене, вернулся и опустился на колени рядом с капитаном. Он взглянул на ужасные раны, на темное озерцо крови, уже становившееся черным, и подумал, не милосерднее ли просто прикончить его.

— Извините меня, сэр, за то, что я отниму у вас немного времени. Я знаю, что вы имеете право говорить первым, так как были приглашены сюда, но мне только хотелось…

– Доктор… – проговорил умирающий, – Пелагия…

Опять зазвонил этот чертов звонок. Продолжая говорить, Вулф бросил выразительный взгляд на меня, ожидая, что я пойду открывать дверь. Но я спокойно сидел, так как перед этим договорился с Фрицем, что он будет открывать дверь. К сожалению, я забыл предупредить его, чтобы он закрыл дверь на засов. В результате в прихожей послышались возбужденные голоса и Фриц крикнул:

Силач осторожно поднял его, почувствовав, насколько он легок, и припустил бегом по каменистым полям, чтобы спасти ему жизнь.

— Арчи! Арчи!

Никто не знает точного числа итальянцев, что полегли на земле Кефалонии. Было перебито, по меньшей мере, четыре тысячи, а возможно, и девять. 288 000 кило забитого человеческого мяса или 648 000? 18 752 литра яркой молодой крови или 42 192? Свидетельства утрачены в огне.

Я вскочил с кресла, но непрошеный гость, по-видимому, обошел Фрица и прорвался в контору. При виде его я остановился и поперхнулся. Это был Микер-Большие пальцы. Я так быстро отступил назад, что стукнулся об угол стола Вулфа и там застрял.

На вершине горы Энос Алекос оглядывал родную землю внизу. В какой-то безумный момент он подумал, не 24-е ли сегодня июня? Разве день Святого Иоанна в сентябре? Кто-то перенес его? Громадные огни появлялись через равные промежутки в местах, где никогда не раскладывали костров для святого. Он чувствовал запах оливкового дерева и сосны, керосина, сухого терновника, смолы, масла и обуглившегося сырого мяса; с отвращением он втянул носом воздух. Итальянцы никогда не умели готовить мясо. Даже на этой огромной высоте он ощущал отвратительный душок паленых волос и костей и со страхом наблюдал, как грязный дым замазывает звезды черным. Возможно, это конец света.

Фабиан вскочил на ноги и полез в карман за тем доказательством, которого требовал от него Вулф. У него было три револьвера: один в кармане пиджака, второй у бедра и третий в кобуре под мышкой. Шварц вскочил с красного кресла и опустился позади него на колени.

Что касается Фабиана и Микера, то они были заняты собой и сверлили друг друга взглядами. Но выстрелов не последовало.

Внизу в долинах немцы, уничтожая улики, состязались с исторической правдой и проявляли, обращая плоть в дым, избыточную осведомленность в своей вине. Они гнали один грузовик с горючим за другим. Солдаты срубали тысячелетние оливы и укладывали их высокими штабелями у наваленных грудами трупов, пока складывать выше стало невозможно. Они пренебрежительно показывали на некоторых мертвецов, говоря: «А этот-то обмочился» или «От этого дерьмом несет», – но смеялись немногие. Их руки и мундиры были выпачканы в крови и брюшной слизи, сладкий, липкий запах свежего мяса кружил им головы, как выпивка, а пот струился по вискам, когда они перебрасывали мертвых мальчиков, одного за другим, через плечо и сваливали их на погребальный костер. Они работали до слабости в ногах, пока огонь не стал таким жарким, что не позволял подойти ближе, но конца работе не было видно. Прибывали новые застывшие в укоре трупы, при этом неверном свете выглядевшие дьявольски. Прибывали в грузовиках, в джипах, переброшенными через капоты бронетранспортеров и спины мулов, и несколько раз – на носилках.

— Подними руки! — распорядился Фабиан.

Священников, кроме Арсения, там не было. Месяцами пророчил он, что эти ребята закончат в огне, но когда это произошло, у него от ужаса подкосились ноги. Он на самом деле чувствовал себя в ответе. Тем вечером, когда все греки попрятались по домам, глядя в ночь сквозь щелочки закрытых ставень, отец Арсений пришел со своей собачкой к самому большому костру у Троянаты вблизи монастыря святого и узрел Армагеддон. Точно незримый, проходил он среди бледных лиц мертвецов, напоминавших католическое изображение последнего дня. Повсюду вокруг него неистово трудились темные силуэты немецких солдат, похрюкивающих, как свиньи, когда швыряли на огонь трупы – один за другим. Неподалеку священник услышал придушенный, леденящий душу вопль еще живого мальчика, метавшегося, бившегося в острой муке своей кремации.

— Не сейчас и не здесь, — ответил Микер.

— Кто сообщил тебе, что я здесь?

Отец Арсений ощутил, как душа шевельнулась в нем, и, широко раскинув руки, закричал; голос его покрывал крики солдат, шипенье и треск огня. Размахивая посохом из оливкового дерева, он запрокинул голову:

— Никто. Я пришел по делу.

– Вглядывался я во дни минувшего, в лета времен древних! Призываю к воспоминанию песнь мою в ночи, веду беседу с сердцем своим!

— Подними руки!

Ужель Господь покинул нас навечно? И ужель не будет он более благосклонен? Исчезла ль милость его непорочная навсегда? И обещание не сбудется вовеки? Господь забыл о милосердии? И во гневе затворил свои милостивые заботы?

— Что за вздор! — закричал Вулф, но они даже не взглянули на него. — Что за нелепость! Кроме вас двоих здесь еще пять человек. Если вы застрелите вашего противника, мистер Фабиан, вам останется только перестрелять нас всех. — Затем Вулф обратился к Микеру: — Какого черта вы здесь делаете, сэр? Какое право вы имеете врываться в мой дом.

Горе тебе, грабящему, когда ты не ограблен! Горе тебе, творящему вероломство, а к тебе предательства не сотворенному! И когда перестанешь ты отбирать, тогда сам ты будешь обкраден!

Я подумал про себя: пусть завтра я умру, но все-таки мне выпало счастье быть свидетелем знаменательного события. Прежде чем я умру, я услышу, как Вулф пошлет ко всем чертям Микера-Большие пальцы.

Горе тебе, потому негодование Господне лежит на всех народах, и гнев его на всех их ратях; истребил их он полностью, привел их он к кровопролитию! И сраженные, будут они извергнуты, и зловоние изойдет из тел их, и горы расплавятся кровью их!

Я решил представить их друг другу.

Горе тебе, потому потоки земные смолой обернутся, и пыль тогда – серой, а суша станет смолой горящей! И негасима будет денно и нощно, и подымется дым навечно; из рода в род проляжет пустыня, и никто не перейдет ее!

— Мистер Вулф, это мистер Микер. Мистер Микер, это Ниро Вулф.

Не сознавая, что никто его не слышит, воспламенившись апокалиптической яростью, отец Арсений сжал обеими руками свой посох и, проревев:

Фабиан ничего не сказал, но опустил руку и сунул ее вместе с револьвером в карман.

– Открою я наготу твою, да чтобы срам твой был виден! Будет мне отмщение, и не сочту тебя за человека! Осквернил ты наследие мое! – бросился в бой. Размахивая посохом, он лупил по плечам и головам немецких солдат. Лязгали каски, сотрясались под решительными ударами усталые плечи, взметались, защищая головы, руки, но падали с расплющенными пальцами. Солдаты, со знанием дела пролившие кровь тысяч, похоже, растерялись и не знали, что делать. Слышались крики одних: «Черт, уберите его, ради Бога!», – и замечания других, остановившихся передохнуть: «Ты глянь на этого сумасшедшего священника!» Они подталкивали друг друга и смеялись, радуясь замешательству пострадавших. В этом оранжевом зареве Арсений казался загробной летучей мышью; его развевавшиеся широкие черные одежды, пророческая борода, дико сверкавшие глаза, высокая изодранная шапка с плоским верхом только усиливали картину проникшего с того света безумия. Его песик приплясывал и скакал подле него, бессмысленно лая от возбуждения и цапая за икры избранные жертвы.

— По какому делу вы приехали сюда? — спросил Вулф Микера.

Тот наконец обернулся к нему.

Это закончилось, только когда один солдат оказался на земле. Еще немного – и палка священника проломила бы ему голову и перебила руки. Гренадерский офицер вытащил автоматический пистолет, подошел сзади к Арсению и сделал единственный выстрел в затылок чуть повыше шеи, вышибив священнику мозги и разнеся спереди череп. Арсений умер в сверкнувшей вспышке белого света, которую принял за откровение лика Господа, и его истощенные, как скелет, останки были брошены на погребальный костер вместе с юношами, чью судьбу он предвидел, но не знал, что разделит ее.

— Кто эти парни? — осведомился он о нас.

Его пес скулил, пугаясь огня и чужих людей, и пытался приблизиться к своему горевшему хозяину, но раз за разом отскакивал. Он выражал свое непонимание, поднимая сначала одну лапу, потом другую. Там и нашли его, обожженного и воющего, измученные ожиданием и неизвестностью греки, когда солдаты отбыли.

— Они также приехали сюда по делу. А в чем заключается ваше?

Мужчины, женщины и несколько спасшихся итальянских солдат подошли к костру так близко, насколько позволял жар. Не сговариваясь, они стали растаскивать с краев тела, до которых могли дотянуться, когда позволял переменчивый ветер. Много их было, по-прежнему лежавших, как брошенные куклы, в изломанных позах, там, куда еще не добрался огонь. За этим тяжким трудом все думали об одном: «Так значит, вот так это будет при немцах? Сколько же здесь могло быть ребят? Скольких из них я знал? Могу ли я вообразить ужас их смерти? Могу ли я представить, как это – медленно умирать, истекая кровью? Правда ли, что когда пуля дробит кость, это похоже на то, будто лошадь лягнула?»

— Не знаю, стоит ли говорить о нем при всех, — сказал Микер, улыбнувшись. — Фабиану, возможно, кажется что я уклоняюсь от разговора, но это не так. — Он повернулся к Фабиану. — Я не избегаю разговора, Фабиан.

Тот ничего не ответил.

Казалось, у всех дрожат руки и слезятся глаза. Люди старались разговаривать как можно меньше, потому что говорить было трудно, задыхаясь то ли из-за отвратительного дыма горелого мяса, то ли из-за такого рвущего душу горя. Подвое и по трое они уносили тела в пещеры и расщелины, к наскоро вырытым большим могилам, к ямам, где раньше прятали от сборщиков налога и таможенников товары и деньги. Группами отправлялись туда, где прошли бои, и подбирали тех, кого не обнаружили фашисты. Над душами католиков торопливо произносились православные молитвы. Замечали, что ни у кого из убитых не было при себе ни колец, ни денег. Тела были обобраны, пальцы обрублены, золотые зубы выдраны, серебряные цепочки с распятьями сорваны.

Микер опять повернулся к Вулфу.

— Я хочу знать, правда ли, что вы сказали полицейским, что ваш помощник навел меня на след Перрита и его дочери?

С рассветом густое черное облако нависло над землей, закрывая солнце, и люди вернулись в свои дома, заперев двери до наступления темноты. Дым генерала Гандина смешался в небе Кефалонии с дымом его мальчиков – он погиб одним из первых, благородный, рыцарственный солдат старой школы, кто доверял своим врагам и пытался спасти своих людей. Он умер не сломленный, не дрогнув, отчетливо сознавая, что его нерешительность и отсрочки убили их так же верно, как расстрел, что сейчас разбрызгивал по камням его кровь. Вскоре останки его офицеров будут изъяты из муссолиниевских казарм в Аргостоли и тоже затрещат и съежатся в огне.

— Нет.

— Кажется, они убеждены в этом.

Ночью греки появились снова; они вытаскивали тела из отстойников и канав, опять отмечая, что ни у кого не было ни часов, ни ручки, ни единой монетки. Они находили фотографии смеющихся девушек, любовные письма, семейные снимки, на которых все стояли рядком и улыбались. Многие солдаты, сознавая неминуемость уничтожения, но полные решимости говорить даже из глубокой могилы, нацарапали на обороте открыток и фотографий адреса – в мучительной надежде, что найдется кто-нибудь, кто напишет письмо, передаст известие. На многих письмах чернила расплылись, будто несколько крупных капель дождя застигли отправителя под открытым небом.

— Это неправда.

— Вы меня называете лжецом? — спросил Микер.

Они не знали, что, быстро усвоив урок предыдущей ночи, немцы теперь экономили силы, заставляя офицеров оттаскивать к грузовикам своих убитых и пристреливая их, только когда работа была сделана. Они не знали о существовании Гюнтера Вебера – далеко не единственного фашиста, доведенного до сумасшествия и сломленного своей послушной долгу жестокостью. Но они снова видели те же костры и качали головами, когда то же зловоние отвратительной стряпни пропитывало их дома и одежду, и снова изо всех сил старались спасти мертвых посреди ночи, которую то затухающие, то пляшущие тени деревьев и людей, что отбрасывали скачущие оранжевые языки костров, сделали погребальной.

— Я не знаю, лжец вы или нет. Но, если полиция заявила то, о чем вы говорите, значит, она лжет. Если бы вы были хорошо знакомы с методами полиции, то не приехали бы ко мне с такой глупостью.

На следующий день прошел слух о том, что во мраке бродил Святой Герасим, а когда вернулся в свой катафалк, монахини нашли его поутру со следами слез на черной коже ссохшихся щек и темно-красной крови на золоте и атласе его туфель.

— Значит, вы не говорили этого?

— Конечно, нет.

58. Хирургия и погребение

Как раз когда начинало темнеть, дверь внезапно распахнулась от удара, и первой мыслью Пелагии было – это немцы. Она знала, что все итальянцы погибли.

Микер посмотрел на меня. Я уже успел вернуться за свой стол.

Как и остальные, сначала она слышала звуки боя – механическое тявканье пулеметов, щелканье винтовок, короткие автоматные очереди, приглушенно-басовитые литавры снарядов, а потом – нескончаемый треск расстрельных команд. Сквозь ставни она видела проезжавшие мимо грузовики: в них ликовали гренадеры, либо с них свешивались трупы итальянцев со струйками крови в уголках рта и глазами, устремленными в бесконечность. Ночью она вышла с отцом, у которого от слез гнева и жалости дрожали щеки, и пошла искать еще живых среди этих тел, разбросанных, раскиданных чудовищным огнем.

— Вы Гудвин? А вы не говорили?

От увиденного она онемела – не из-за страха или печали, а от пустоты.

— Нет — сказал я. — Разве я похож на полоумного?

— Мистер Микер, — сказал Вулф, — раз вы уже здесь, я предлагаю вам остаться. Садитесь. Вас заинтересует тема нашего разговора. Когда вы вошли, я собирался сказать присутствующим, кто убил мистера Перрита и его дочь, как убил и почему. Это будет вдвойне интересно, потому что этот человек находится здесь.

Итак, жизнь кончилась. Она знала, что немцы насильно отправляют молодых красивых женщин в бордели, поскольку добровольцев не находилось. Она знала, что в этих борделях полно запуганных и измученных девушек отовсюду – от Польши до Словении – и что фашисты пристреливают их при первом признаке сопротивления или болезни. Она сидела за столом с мыслями, полными лишь воспоминаний, изредка оглядывая всё вокруг себя, в последний раз вбирая подробности земной жизни: сучки на ножке стола, кастрюли с вмятинами, которые она так старательно отдраивала, одну необъяснимо обесцветившуюся плитку на полу, запретный портрет Метаксаса на стене, который отец повесил, хоть и был непримиримым венизелистом. Руку она держала в кармане фартука, и когда придут немцы, она застрелит одного, так что им придется в ответ пристрелить ее. Маленький «дерринджер», казалось, не соответствовал этой задаче, но, по крайней мере, у отца был итальянский пистолет и пятьдесят патронов, которые кто-то, может быть из кружка «Ла Скала», оставил перед их дверью как безрадостное наследство.

Установилась такая тишина, что слышно было, как муха пролетит. Вернувшийся на свое место Шварц мигал глазами, как заведенный.

Итак, дверь распахнулась, она вздрогнула, как неизбежно поступают персонажи в замусоленных от чтения книжках. Краска сбежала с ее лица, она поспешно поднялась, сжимая в руке оружие, и узрела Велисария – он дышал часто, как собака, от пояса был измазан кровью, а глаза его горели сверхъестественной силой, с которой ему посчастливилось родиться.

— Я тоже нахожусь здесь, — сказал Микер.

– Я бежал… – проговорил он и прошел к столу, осторожно положив на него свою жалкую ношу – безвольную, расслабленную и спокойную, как и любой из тысячи мертвых, виденных ею прошлой ночью.

— Да, сэр, но это сделали не вы. Сядьте. Я не люблю, когда люди торчат у меня перед глазами. Вы тоже, мистер Фабиан.

– Кто это? – спросила Пелагия, удивляясь, отчего это силач озаботился всего одним из столь многих.

Нам удалось увидеть Микера в нерешительности. В комнате было три свободных кресла. Он оглядел их, выбирая наиболее удобную позицию. Заметив, что мы наблюдаем за ним, он смутился и демонстративно сел в ближайшее кресло. В этой позиции его спина была ничем не защищена и повернута к Фабиану. Тог тоже сел, не вынимая руки из кармана.

– Он живой, – сказал Велисарий. – Это сумасшедший капитан.

Вулф откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

Пелагия быстро склонилась над телом; в душе у нее боролись, бились ужас и надежда. Она не узнала его. Так много запекшейся крови, клочков излохмаченной плоти, так много дырочек в гимнастерке на груди, все еще сочившихся кровью. Лицо и волосы блестели и были покрыты лепешками грязи. Она хотела коснуться его, но отдернула руку. До чего можно касаться у человека в таком состоянии? Она хотела обнять его, но как обнимешь человека, настолько израненного?

— Во-первых, — сказал он, — затрону вопрос относительно дочери мистера Перрита. Полиции известно, что убитая вчера вечером молодая женщина не являлась его дочерью, но ей не известно, что у него есть дочь. Я знаю об этом, а также знаю, кто она и где живет. Вчера в этой комнате мистер Перрит сам рассказал мне об этом. В данный момент…

Труп открыл глаза, губы его улыбнулись.

— Поосторожней, — перебил его Фабиан.

– Калимера, корициму, – произнес он. Она узнала голос.

— Мистер Фабиан, — сказал Вулф, — нет такой силы в мире, которая помешала бы мне сказать то, что я считаю нужным. Раз вы не собираетесь застрелить меня, лучше не мешайте. В данный момент дочь мистера Перрита находится в этом доме и рассматривает мои орхидеи.

– Сейчас вечер, – глупо ответила она, не найдясь, что сказать еще.

– Ну, тогда, калиспера, – пробормотал он и закрыл глаза.

— Это ложь! — воскликнув мистер Шейн.

Пелагия взглянула на гиганта распахнутыми в отчаянии глазами и сказала:

– Велисарио, ты сделал великое дело. Я приведу отца. Посиди пока с ним.

— Она думает иначе, — сказал Вулф. — Перестаньте перебивать меня. Мистер Перрит доверил ее интересы мне, и я собираюсь их защищать. Я не стану тратить время и рассказывать вам хорошо известные вещи. Вы знаете, что у мистера Перрита была дочь и он скрывал ее от врагов и от друзей. Полтора года назад он обнаружил, что мистер Микер узнал о ее существовании и пытался найти ее. Тогда мистер Перрит решил пойти на хитрость. Он договорился в Солт-Лейк-сити с молодой женщиной, скрывавшейся там от правосудия, что она приедет в Нью-Йорк и поселится с ним в качестве его дочери.

За все время женщина вошла в кофейню впервые. Это было уже не то место, что прежде, но все равно оно оставалось свято мужским, и когда она ворвалась, распахнув дверь огромного чулана, где мужчины слушали Би-би-си (целая дивизия «Венеция» итальянской армии присоединилась к партизанам Тито), прокатилась весьма ощутимая волна неодобрения. Из помещения выплыли клубы табачного дыма: там в стиснутом пространстве сидели, выпрямившись, отец и четверо мужчин и смотрели на нее с возмущением, доходящим чуть ли не до ненависти. Коколис зарычал, но она схватила отца за руку и, невзирая на его протесты, потащила из заведения.

— Полегче, — сказал Фабиан.

Доктор взглянул на тело и понял, что хуже он не видел ничего. Крови было столько, что хватило бы заполнить артерии лошади, а кусочками мяса можно было месяцами кормить ворон. Впервые за свою медицинскую практику он почувствовал себя бесполезным: он проиграл, и руки у него опустились.

— Не валяйте дурака, мистер Фабиан. Полиции все это известно. Соглашение составлялось при ней. Мисс Мерфи приехала в Нью-Йорк, поселилась с ним и стала мисс Вайолет Перрит… Все шло своим путем до тех пор, пока она не нарушила соглашения, потребовав у Перрита большую сумму денег. В случае неуплаты она угрожала разоблачением его тайны. Позавчера, в воскресенье вечером, она потребовала пятьдесят тысяч долларов. Выведенный из терпения Перрит обратился за помощью ко мне. Я думаю, что он дал мне и мистеру Гудвину верный и точный отчет о положении дел, но не совсем полный. Он не сказал мне, что мисс Мерфи каким-то образом узнала, что представляет собой его настоящая дочь и где она живет.

Вулф замолчал, чтобы набрать воздуха, и продолжал:

– Милосерднее будет убить его, – проговорил он, и прежде чем Велисарий успел сказать: «И я об этом думал», – оскорбленная Пелагия в ярости принялась лупить отца обеими руками по груди и пинать по ногам. Велисарий сделал шаг, обхватил ее одной рукой за талию, приподнял и поместил на выступ бедра – это положение обычно занимала его пушка, – а Пелагия молотила его по ляжкам и выла.

— Мистер Перрит утаил от меня еще одну вещь, которую он, несомненно, знал, поскольку его интересовало все связанное с его дочерью. На Западе мисс Мерфи была связана с неким молодым человеком, который вслед за ней приехал в Нью-Йорк… Когда это произошло, я не знаю, но можно предположить, что именно в это время мисс Мерфи стала требовать деньги у мистера Перрита. От нее молодой человек узнал о существовании настоящей дочери и решил сделать свой ход. Тайно от мисс Мерфи он познакомился с дочерью, завязал дружбу и наконец предложил выйти за него замуж. Предложение было принято. Этот молодой человек был достаточно образован и смел, чтобы представиться ей студентом-юристом. Его смелость зашла так далеко, что он даже не позаботился взять себе вымышленное имя. Я полагаю, что он считал эти два мира слишком далекими друг от друга, чтобы они когда-нибудь соприкоснулись, а если он позже и жалел о том, что не взял себе вымышленное имя, то уже было поздно что-то менять. Во всяком случае, мисс Перрит приняла предложение от него под его настоящим именем — Мортон Шейн.

И вот так, наконец, поставили кипятиться воду и осторожно срезали лоскутья капитанского обмундирования. Пелагия неистово разорвала на полосы не только свои, но и отцовские простыни. Потом принесла все припрятанные бутыли спирта и добрую порцию заботливо прибереженного отцом местного вина.

— Это ложь, — снова сказал Мортон.

На этот раз он говорил не так громко, но зато более весомо.

Смывая кровь, доктор Яннис причитал:

— Вы еще получите слово, мистер Шейн, — сказал Вулф. — Как я уже говорил, мне не верится, что мистер Перрит не знал о мистере Шейне. Я предполагаю, что он знал о нем, но не сказал мне, так как рассчитывал расправиться с ним своими методами. А вот мисс Мерфи, я предполагаю, ничего о деятельности Шейна в отношении настоящей дочери не знала.

— Вы предполагаете… — с насмешкой начал Мортон.

Вулф кивнул.

– Что же я могу сделать? Я этому не обучался. Я не настоящий хирург. У меня ни халата, ни шапочки, ни перчаток, никакого этого пенициллина, о котором я слышал. Рентген-аппарата нет, дистиллированной воды нет, сыворотки нет, плазмы нет, крови нет…

— Согласен, предположения и догадки — это просто никчемная болтовня. Я делал их с одной целью — выяснить, почему вы застрелили мистера Перрита и мисс Мерфи… Просто, чтобы расчистить себе путь, убрать их с дороги, раз уж девушка была помолвлена с вами? Возможно, хотя я сомневаюсь в этом. Более правдоподобна версия, что вам угрожала какая-то опасность. Еще одно предположение…

– Замолчи, замолчи, замолчи! – кричала Пелагия, а сердце ее скакало в панике и решимости. – Я видела, как ты скрепил перелом десятисантиметровым гвоздем! Просто замолчи и делай!

Мортон вскочил.

– Господи Иисусе! – только и вымолвил запуганный доктор.

— Тебе придется проглотить все это, ты, жирный, лживый сукин сын!

Фабиан вскочил.

Поскольку доктор не подозревал, что большая часть крови и кусков мяса раньше принадлежала широкой спине Карло Гуэрсио, он подумал, что столь немногочисленные ранения Антонио Корелли – возможно, чудо святого. Когда кровь смыли, а кучу испачканного в ней тряпья собрали с пола и бросили кипятиться, стало ясно, что у жертвы шесть пуль в груди, одна в брюшной полости, одна прошла навылет сквозь мякоть правой руки. На щеке также обнаружили безобразную, но несущественную вмятину.

Микер вскочил.

И все-таки дело казалось безнадежным. Доктор знал слишком много, чтобы быть оптимистом, и недостаточно, чтобы уменьшить свой пессимизм. В отверстиях окажутся фрагменты обмундирования и образованные пулями воздушные карманы. Будут осколки ребер, которые он не сможет обнаружить, возникнет остеомиелит от инфекции мириад микробов, которые распространят свою отраву через костный мозг в кровь, в венозные сосуды, вызвав смерть от заражения крови. Доктор понимал, что пули могли застрять в таких местах, где прикосновение к ним вызовет беспорядочное кровотечение, а если их не трогать, то они станут причиной непобедимой инфекции. Уже мог начаться гемоторакс – скопление крови в пространствах между грудной перегородкой и легким. Очень скоро могла развиться газовая гангрена. Появятся секвестры, которые необходимо будет удалить и местоположение которых он не сможет установить даже предположительно. Доктор открыл одну из бутылок с ракией, сделал большой глоток и передал ее Велисарию, который из солидарности сделал то же самое. Он остался на кухне, ошеломленный происходящим.

Мортон Шейн стоял без движения.

— У вас есть что-нибудь еще? — спросил Фабиан у Вулфа.

Доктор собрался с мыслями и понял, что без толку делать поспешные выводы. Хирург вначале обследует, а думает потом. Глоток спиртного оставил во рту вкус аниса, а в животе успокаивающе потеплело. Доктор взял зонд и осторожно ввел его в каждую рану, пока не почувствовал, что достал до пули. Он отметил, что отверстия странно широкие и каждое окружено желтым кольцом ушиба. Почему же отверстия такие широкие?

Доктор замер в изумлении. Они даже не глубокие. До него вдруг дошло, что на самом деле пули должны были пройти насквозь, оставив на спине жертвы огромные выходные отверстия, из которых бы хлестала кровь.

— Ничего, кроме доказательств, — ответил тот, не сводя глаз с Шейна. — Вчера вечером дочь Перрита и этот молодой человек обедали у нас. Одно или два его замечания пробудили во мне смутное подозрение, и я решил проверить его. Он говорил, что учится на последнем курсе юридической школы. Я спросил его, учили ли его составлять такой-то документ и он сказал, что да, а как известно любому студенту … — это не документ, а действие… Я попросил своего повара оставить бокал мистера Шейна немытым. После его ухода я связался с мистером Пензером и сделал ряд распоряжений. В результате одного из них мы скоро получили из ФБР документы, заведенные на мистера Шейна. Следуя другому моему распоряжению, мистер Пензер проследил мистера Шейна от дома, где живет дочь мистера Перрита, до…

– Дочь, – сказал он, – клянусь всеми святыми, тело этого человека сделано из стали. Думаю, он будет жить.

Мортону по-прежнему была свойственна безрассудная храбрость. Его рука с быстротой молнии метнулась к бедру. Он успел вытащить револьвер и даже нажать на курок, хотя первая пуля только отбила штукатурку на стене. Фабиан выстрелил в него, но промахнулся. Затем Мортон снова нажал на курок. В этот момент уже и Микер начал стрелять.

Он достал стетоскоп и послушал. Сердце билось слабо, но ровно.

Мне довелось, вероятно, увидеть единственную в своем роде картину: Фабиан и Микер-Большие пальцы палили в одну и ту же мишень. Мортон сполз с кушетки на пол. Это было его последнее движение.

– Антонио, – позвал доктор, и Корелли открыл глаза. Он попытался улыбнуться.

– Антонио, я буду тебя оперировать. У меня мало морфия. Ты можешь выпить? Правда, кровь станет жиже, но ничего не поделаешь.

12

– Пелагия… – выговорил Корелли.

Шесть дней спустя, снова в понедельник, Вулф спустился из оранжереи в контору в шесть часов, уселся в свое кресло и позвонил, чтобы Фриц принес ему пива.

Велисарий приподнял капитану голову, а Пелагия влила ему в горло чашку ракии, пока доктор готовил три четверти грамма морфия. Он будет впрыскивать такое же количество каждые полчаса, если нужно, и каждые полчаса, если это потребуется, капитан будет глотать ракию.

Я оторвался от машинки и сказал:

– Мне нужно побольше света, – сказал доктор, и Пелагия принесла из всех комнат все лампы, а Велисарий на кухне зажег их. За окном было темно, среди металлического пиликанья сверчков и прочих природных звуков этого двуличного и обманчивого покоя ухали совы. С зажатой в зубах первой из своих ночных мышек вошла Кискиса, и Пелагия шугнула ее за дверь.

— В вечернем выпуске газеты сообщается, что окружной прокурор принял решение не возбуждать дела против Микера и Фабиана, так как человек имеет право на самозащиту, а свидетели признали, что Шейн стрелял первым.