Каллен никогда не смеялся. Но сейчас огонь его глаз стал мягче, а взгляд сделался менее сосредоточенным.

— Слагая с себя обязанности моего секретаря, вы даете мне рекомендацию, да?

Килборн кивнул:

— Можете считать и так. Я со своей стороны не прошу никаких рекомендаций. Я ни на что не гожусь.

— Вы вот что: идите и ложитесь спать. Можете отдыхать завтра весь день. С этой работой мы покончили.

Если вы хотите…

— Покончили? — Секретарь стального короля издал высокий, похожий на птичий крик горловой звук. — Вы хотели сказать, мы начали ее. Мы способствовали тому, чтобы она началась. Я болен и знаю это. Я болен, иначе и быть не может. По своей натуре я совсем не мягкий человек, я такой же жесткий, как и вы. Я полагаю, что это — последствия той проклятой контузии, но в любом случае я болен и ни на что не гожусь. Может показаться смешным, но вплоть до сегодняшнего вечера я не понимал, что мы натворили. Я не виню вас, не виню никого. Какого черта? Продолжайте печатать свои газеты, выпускать свои кинофильмы, раскручивайте радиопрограммы, убеждающие идиотов идти и подставлять свои головы под пули ради того, чтобы акции ваших сталелитейных заводов поднялись еще на три пункта. Это ваша игра. Я помогал вам ее вести, только вот сегодня мне стало тошно. Завтра будет голосование, и ничего переиграть уже нельзя, я только сейчас понял это. Я имею в виду не ужасы войны, просто хочу сказать, как все это глупо. А может, я имею в виду как раз ужасы войны и, поскольку я болен, сам не знаю, что имею в виду…

Тут Килборн прервал свою речь, чтобы сделать глоток портвейна, рука, в которой он сжимал бокал, заметно дрожала.

— Могу ли я попросить еще вина? — спросил он.

Наливая ему вина, стальной магнат с настоящей теплотой, которую не смогли победить его обычные грубость и черствость, отметил:

— Бен, единственное, что вам сейчас нужно, — это хорошо выспаться. Вот, выпейте, но больше вам нельзя, а то не сможете заснуть…

Со стороны письменного стола раздался басовитый гудок зуммера. Двигаясь как автомат, Килборн стал подниматься с кресла, но Каллен усадил его обратно, а затем подошел к телефонам и поднял трубку белого аппарата.

Положив руку на плечо Килборна, пастор стал вслушиваться в разговор вместе с ним.

— …Нет, это Каллен… Вормен? Продолжайте… Хорошо… Хорошо… Меня это не удивляет, за что же, по-вашему, мы платим вам деньги?.. Тилни? Он не сможет изменить ход событий…

Далее разговор продолжался в том же духе. Десять минут спустя стальной король повесил трубку, а когда он вновь повернулся к пастору и секретарю, огонь в его глазах свидетельствовал о страстях, снова переживаемых этим человеком.

— Боже, благослови Америку! — произнес Бен Килборн и залпом допил вино.

Волевой подбородок пастора подался вперед.

— Это война?

Каллен кивнул.

— Завтра, — сказал он, а затем посмотрел на часы и поправил себя: — То есть сегодня.

Пастор глубоко вздохнул:

— В этом случае нам всем нужно обратиться к Богу. — Он откашлялся, прочищая горло. — Каллен, пришло время мне срочно заняться своим выступлением.

Боюсь, оно не будет столь же эффективным, как публикация мистера Килборна. — Пастор, казалось, забыл придать своему голосу звучность, необходимую оратору, и речь его стала порывистой.

— Прюитт, вам предстоит выступление? — спросил Каллен. — Может, сначала выпьете молока?

— Нет, спасибо. Или ладно, я выпью его. Я не могу должным образом настроиться на героический лад, попивая молоко. Каллен, я заглянул к вам этим вечером, чтобы сказать вам кое-что, просто я не мог сделать это ранее. — Пастор отпил на треть молока из своего стакана. — Вы, конечно, знаете, все прошлые пять воскресений я молился о том, чтобы не было войны. Вы знаете, как я страшусь войны.

Каллен кивнул:

— Такая уж у вас работа. Это обстоятельство может повлиять на сумму, которую я проставлю в моем пасхальном чеке?

— Нет. На некоторые чеки это уже повлияло. Но не на ваш. С вами приятно иметь дело, и вы — неплохой человек. Я тоже. Вот именно это я и пришел сказать вам. Если завтра, то есть уже сегодня, будет объявлено о начале войны, я хорошо представляю себе, чего будет ждать от меня моя конгрегация, включая вас. Она ожидает, что в следующее воскресенье я скажу в своей проповеди, мол, мне стало известно, что Господь изменил свое мнение. Так вот, Он не менял своего мнения, равно как и я. Я всегда буду против войны и всегда буду говорить об этом.

— Вот как? — отреагировал на это Каллен. — Но тогда мы вышвырнем вас отсюда.

— Я скажу то, что сказал.

— Может быть. До воскресенья еще целых шесть дней. Да ерунда это, Прюитт, ведь вы же совершите самоубийство.

— Разумеется. Но вот вам моя полная исповедь: трудность моего выбора носит не духовный и не эмоциональный характер, это скорее проблема интеллектуального плана. Ее точно определил мистер Килборн — все очень глупо. Мой выбор — не между жизнью и смертью; мой выбор между самоубийством — духовным или физическим. Я всегда буду противником войны. Именно это мне и хотелось сказать вам, Каллен, а также предупредить, что я далеко не одинок. Вполне возможно, вас ожидают беды, о существовании которых вы сейчас и не подозреваете. Вам потребуется мужество. У меня оно есть.

Каллен пристально смотрел на пастора.

— Дело не в мужестве, а в опасении промочить ноги, — сказал он. — Вы мне нравитесь, Прюитт, но все же не следует сваливать все на нас. Выспитесь хорошенько, утро вечера мудренее. Приходите завтра. Я буду весь день занят, но пообедаю дома. Моя жена позвонит вам. — Затем Каллен обратился к своему секретарю: — Бен, вы тоже нуждаетесь в хорошем отдыхе. Поднимайтесь к себе и ныряйте в койку. Завтра я обойдусь без вас. А что касается вашего увольнения, вам лучше забыть о нем до окончания войны. — Он снова повернулся к пастору: — Пойдемте, Прюитт, я провожу вас. Я тоже устал.

— Каллен, нет никакого смысла в том, чтобы я приходил к вам завтра. Мое решение принято.

— Ладно, ладно, посмотрим. Заходите. Спокойной ночи, Бен.

Стальной магнат и пастор вышли из библиотеки, и Бен Килборн остался один. Он сидел, глядя на бокал вина в своей руке и отмечая, что рука его уже не дрожит. Ему подумалось, что это странно, и, уставившись на нее, Бен надолго замер в ожидании. В конце концов рука и в самом деле начала дрожать. Бен не сводил с нее взгляда. Внезапно он вскочил, размахнулся и швырнул бокал в групповую фотографию совета директоров Федеральной стальной корпорации, висевшую на стене над письменным столом. Бокал плашмя ударился о фотографию, и хрустальные брызги разлетелись по всей комнате.

Чтобы проверить, дрожит рука по-прежнему или нет, секретарь посмотрел на нее и с горечью пробормотал себе под нос:

— Да, я болен.

Глава 7

Гараж на Мэриленд-авеню был одним из самых современных и доходных во всем Вашингтоне. Он располагался на четырех этажах, был оснащен круто изгибающимися бетонными пандусами, лифтами, ярко-красными передвижными автозаправочными постами на колесах и имел опрятную, по-деловому уютную контору.

Все четыре этажа были заполнены могучими и изящными в своих массивных очертаниях механическими зверями на четырех колесах, которые, напившись бензина, ждали команды, чтобы взреветь мотором и помчаться туда, куда прикажет их повелитель. Здесь стояли двухместные купе-родстеры, а также лимузины и седаны.

Площадку первого этажа занимали более внушительные и менее грациозные транспортные средства, обеспечивающие городскую розничную торговлю, среди них — три черных фургона для перевозки элегантных изделий компании «Причард и Тримен». Снобизм владельцев дошел до того, что имя компании, представленное микроскопической надписью в нижнем углу, оказалось практически невидимым. Здесь ночевали также дюжина «фордов» городской почтовой службы, огромные грузовики с надписью «КЛЕЙНМАН», растянутой по всему борту с каждой стороны, и пять других, темно-красных, среднего размера крепеньких грузовичков с надписью «Каллахен. Высококачественная бакалея, гастрономия и мясные продукты». Последний вариант надписи представлял собой своеобразный компромисс между аристократической ненавязчивостью «Причард и Тримен» и вызывающей раздражение кичливостью Клейнмана. В шесть часов вечера, после трудового дня, один из этих пяти грузовичков был загнан на стоянку Вэлом Оркаттом.





Несмотря на полночь, жизнь в гараже била ключом.

Оглашая ревом мотора, мужчина в большом родстере с опущенным верхом проехал по пандусам до третьего этажа. Здесь он пожелал доброй ночи дежурному и, спустившись по лестнице, вышел на улицу. Одетый в униформу шофер ввел через подъездные ворота темно-синий лимузин, на дверце которого был виден герб Французской республики; поскольку это была машина посольства, она проехала вверх только на один этаж. Вслед за ним в гараж влетел черный седан ничем не примечательной наружности. Эта машина ехала по пандусам, пока не забралась на самый верхний этаж. Водитель седана не искал свободного места в рядах машин, он продолжал движение по центральному проезду, ведущему к передней части здания, пока не уперся в стену. Затем он вышел, захлопнул дверцу и шагнул навстречу приближавшемуся дежурному по этажу.

— Единение, — тихо произнес водитель седана.

Дежурный кивнул и ответил:

— Единение.

После этого водитель поспешил к машине, открыл заднюю дверцу и сказал:

— Все в порядке.

Из седана вышли еще четверо. Двое из них носили фетровые шляпы с опущенными полями, еще двое были в кепках; у всех были подняты воротники пальто. Один из них шел по центральному проезду на несколько шагов впереди, указывая дорогу. Затем, повернув вправо, он протиснулся между двумя автомобилями и продолжил движение сквозь лабиринт машин. Остальные шагали следом. Наконец путь им преградила стена. Шедший впереди поднес к ней руку и в тусклом свете фонаря стал ощупывать ее поверхность. Наконец ему удалось найти кнопку звонка.

Прямо перед ним приоткрылась дверь, и в просвете показалось лицо. Тот, кто возглавлял пришедших, произнес:

— Единение.

Дверь распахнулась еще шире, и мужчины вошли.

Здесь было около тридцати человек. Все были молоды, некоторые казались совсем мальчишками. На крючках вдоль одной из стен висели головные уборы и пальто собравшихся; воротнички серых рубашек были расстегнуты. Несколько человек сидели за столом, расположенном в центре помещения, остальные стояли то тут, то там. разбившись на группы по несколько человек. Комната освещалась лампой без абажура, свисавшей с потолка на длинном шнуре. Своим мрачным, темно-коричневым цветом стены комнаты были обязаны толстым звукоизолирующим панелям из пробки; для того чтобы свет не просачивался сквозь щели наружу, края двери были обтянуты резиновой лентой.

Пятерка вошедших была встречена прозвучавшим вразнобой коллективным приветствием: «Единение!» — и каждый из находившихся в комнате встал навытяжку.

Тот, кто привел группу, мужчина плотного сложения, со светло-каштановыми волосами и плотно сжатым кривым ртом, в один прием быстро оглядел собравшихся. Один из тех, что сидели за столом, поспешил к нему, а затем повернулся к собравшимся.

— Люди! — закричал он. — Тот, кого мы ждали, пришел!

По комнате пробежал негромкий шепот, но плотный мужчина проигнорировал его. Отбросив стоявший на дороге стул, быстрыми шагами он подошел к столу и постучал костяшками пальцев по телефонному аппарату.

— Для чего это здесь, — потребовал он ответа, — для украшения?

— Почему для украшения, — возразил некто стоявший поблизости, — на прошлой неделе он был подключен.

— Уж не хотите ли вы сказать, что он подключен к телефонной сети?

— Несомненно! — Отвечавший произнес это с некоторой долей обиды.

— Несомненно что? Несомненно, что это ловушка?

Да, так оно и есть. Завтра же избавьтесь от него. Или нет. Не завтра. Оставьте телефон здесь, но не пользуйтесь им. А будет звонить — не поднимайте трубку.

Однако оппонент мужчины плотного сложения не хотел уступать.

— Я не вижу, чем он может… — начал было он.

— Зато я вижу. Да и вам не мешало бы. Но давайте спросим у людей! — И с этими словами мужчина плотного сложения повернулся к собравшимся. — Единение! — сказал он. — Соратники, давайте объясним нашему товарищу. Я считаю, что телефон — вещь глупая и опасная. Те, кто согласен со мной, поднимите руки.

Руки большинства собравшихся взметнулись к потолку. Мужчина плотного сложения не стал ждать колеблющихся.

— А теперь пусть проголосуют те, кто не согласен со мной! — крикнул он.

Таковых не оказалось. Мужчина повернулся к провинившемуся.

— Начиная с этой минуты, — сказал он, — вы разжалованы в рядовые. А позже мы подыщем вам замену на данном посту. Согласны?

Тот не колебался. Он поднял правую руку, прижал ее к сердцу и произнес отчетливо и ясно:

— Единение!

— Это хорошо, — прокомментировал мужчина плотного сложения. — Одетые в серые рубашки бойцы не боятся опасностей, они приветствуют их и сами выходят им навстречу. Однако нельзя допускать, чтобы наших товарищей убивала преступная глупость. — Сказав это, он вновь обратился к собравшимся в комнате: — Соратники! Подходите, пожалуйста, поближе.

Все, кто был в комнате, решительно двинулись к лидеру, не сводя с него глаз. То ли убедительность его слов, то ли электризующая живость интонаций наполняла воздух какой-то возбуждающей энергией. Распрямив плечи, собравшиеся стояли плотной группой и внимательно глядели на мужчину, который в это время поднимался на стул.

Не повышая голоса, он начал выступление:

— Люди, меня зовут Линкольн Ли. Кое-кто из вас уже встречался со мной в Детройте или Мемфисе, однако большинство видит меня в первый раз. Это мой первый визит в Вашингтон, но он может оказаться не последним.

В какой-то, не такой уж далекий день я приду в город, чтобы остаться, точно так же как, придя в Рим, Муссолини остался в Риме, а Гитлер — в Берлине. Нет, я не буду использовать их идеи или их методы; ведь это же — Соединенные Штаты Америки, и не кто иной, как сами американцы будут определять судьбу своей страны, не кто иной, как сами американцы будут намечать путь своей страны, и не кто иной, как сами американцы пойдут вместе с нами к намеченной цели. Верно я говорю, люди?

Реакция собравшихся была мгновенной, они с энтузиазмом выкрикнули, как выдохнули, одно слово: «Единение!»

— Да. Единение. Единение по крови и по тем идеалам, которые нужны Америке, которые она обязана иметь, и пусть всех остальных постигнут кара и презрение. Хотя вы знаете, кого я имею в виду, могу вновь назвать их.

Это — грязные плаксивые евреи, коварные и лживые почитатели папы римского, анархисты, а также мерзкие коммунисты — наши враги вам хорошо известны. Но мы не являемся врагами тех добрых американцев, которые пока что не разделяют наши взгляды и не признают нашей руководящей роли. Мы только хотим убедить их, что нам принадлежит руководящая роль, что я — вождь нации, которого они ждут, и тогда миллионы американцев вступят в наши ряды. Сейчас меня презирают, за мной охотятся. Это наполняет меня гордостью, поскольку это первая ступенька той лестницы, по которой я поднимусь к своей будущей славе, к вашей славе и к величию Америки. Соратники, начнете ли вы вместе со мной восхождение по этой лестнице?

— Единение!

— А в настоящее время у Америки появились другие враги, которые тоже должны быть уничтожены. Это япошки, которых и людьми-то назвать нельзя; это англичане, которым нужна наша земля и которые в конце концов узнают, с кем они имеют дело, когда мы перевернем вверх дном их полные грязи острова; это жабоглотатели-французы, которые в прошлую войну брали у нас деньги, а теперь не хотят с нами расплачиваться, — жалкие попрошайки. Все они — враги Америки и должны быть уничтожены. Сейчас у нас в Белом доме оказался безвольный человек, бесхребетный слабак, в жилах которого вместо крови течет вода. Однако и при таком президенте Америка должна громить своих врагов, и если наш президент захочет остаться на нейтральной полосе, пули в него полетят с обеих сторон. Но нас это не остановит.

Нас ничто не остановит! Есть только одно суровое требование, которое должно быть предъявлено ко всем до единого — от президента до бездомного бродяги: тот, кто стоит препятствием на пути Америки, должен быть уничтожен! И пусть он будет вашим братом или моей сестрой — ему не уйти от суровой кары. А также ни одному красному, ни одному еврею и паписту-католику. В своей борьбе мы непримиримы!

Здесь оратор сделал паузу, и собравшиеся в очередной раз дружно крикнули: «Единение!»

— Да, мы непримиримы, но терпеливы, — продолжил выступающий. — Те, кому не хватает терпения, покинут наши ряды, и мы не придем поклониться их могилам.

В интересах борьбы с нашими внешними врагами мы в будущем должны ожидать разграничения полномочий и появления барьеров внутри нашей организации. Я не знаю, когда вновь смогу выступить перед вами. Вами будут командовать мои уполномоченные, слушайтесь их.

Того, кто окажется недостойным вашего доверия, постигнет кара, незамедлительная и беспощадная. Тем, кому доверяю я, вы тоже можете доверять. Будьте терпеливы, ведь время работает на нас. И где бы вы ни оказались — на полях сражений в Европе, бок о бок с нашими союзниками в Сибири, на палубе боевого корабля, преследующего желтокожих, — помните, что мы непримиримы, мы ничего не забываем, мы хотим, чтобы в будущем Америка увенчала себя славой.

Здесь Линкольн Ли остановился. Его рот скривился в нервной гримасе, которая никак не походила на улыбку. Тихим голосом, из которого исчезли все интонации, кроме какой-то безумной жестокости, оратор произнес:

— Люди, я покорил вас. Я произнес великую речь. Я и сам велик. Единение!

Никто не двигался, никто не мог произнести ни слова. Речь Линкольна Ли загипнотизировала аудиторию.

Собравшиеся затаили дыхание. Оратор обвел их тяжелым взглядом. После этого совершенно другим тоном он сказал следующее:

— На этом — все. Независимо от того, есть ли у вас поручения на завтра или нет, не расходитесь. Ложитесь спать на полу, по-солдатски, скатайте пальто и куртки, положите их под головы. Дело в том, что в наших планах могут возникнуть кое-какие изменения. — Ловким и уверенным движением оратор соскочил со стула. — Грир, Фэллон! — крикнул он. — Давайте просмотрим все еще раз. Где ваши бумаги? Поставьте телефон на пол, но будьте осторожны, найдите какую-нибудь бечевку и привяжите рычаг.

Один из мужчин занялся телефоном, другой подошел с конвертом к столу и стал извлекать из него какие-то документы, третий стал разворачивать еще один, достаточно большой лист бумаги, который оказался картой города Вашингтона. Линкольн Ли сел на стул и склонился над картой.

Глава 8

Когда Альма Кронин собралась идти домой, было половина первого. После того как Чик Моффет позвонил ей и сообщил, что не сможет прийти на намеченное свидание, чтобы прогуляться с ней и провести пару часов в кино, она в какой-то момент, конечно, была раздосадована, но в том, что ее задело это, признаваться не захотела даже себе самой.

Они познакомились около года назад, встретившись в коридоре Белого дома. Тогда Альма была еще новичком и, увидев мужчину, который не носил шляпы и двигался с уверенностью человека, хорошо знакомого с местной обстановкой, остановила его, чтобы спросить:

— Если я продолжу идти по этому коридору, я попаду в кабинет президента?

— Да, мадам, — ответил он, улыбнувшись одними глазами, — попадете, если только будете в нужных местах делать нужные повороты и если никто не остановит вас.

— Понятно. Ну что же, благодарю за информацию.

Миссис Стэнли попросила меня отнести президенту его наручные часы. — С этими словами Альма покачала часами, которые на ремешке свисали у нее с пальца. — Миссис Стэнли сказала, что он забыл надеть их, а без них он как без рук.

— Так я как раз туда иду. — С этими словами мужчина протянул руку. — Может быть, вы доверите мне это поручение? Меня зовут Чик, Чарльз А. Моффет. Я агент секретной службы.

— Благодарю вас. Я — Альма Кронин, младший секретарь.

Чик было повернулся, чтобы идти дальше, но затем вновь обратился к девушке:

— А может, вы пожелаете пойти со мной, чтобы знать дорогу в следующий раз?

Альма согласилась.

Знакомство продолжилось. Последовало приглашение на прогулку и на обед, затем еще одно, при этом ни Альма, ни Чик не проявили склонности свести их отношения на нет. Альма прекрасно понимала, что, возможно, из всего этого ничего не выйдет. Сама она была интеллектуал кой, прекрасно разбиралась в скрытых течениях, направлениях и побудительных мотивах общественной жизни и являлась членом ассоциации «Женщины за мир», тогда как Чик Моффет читал «Колльерс уикли»[1] да играл в покер с газетчиками. Если учесть, сколь велико было расстояние между уровнями их интеллектуального развития, Альма удивлялась, почему это она со все возрастающим удовольствием гуляет с ним по парку Рок-Крик, а в зимние вечера позволяет ему часами сидеть в ее единственном кресле и слушает его шутки. Все прояснилось в тот день, когда она неожиданно поняла, что очень нежно относится к Чику. Подобное объяснение удовлетворило ее и даже как-то успокоило. Но по мере того, как зима пошла на убыль, уступая дорогу весне, Альма заметила, что стала относиться с безразличием к тем своим друзьям, кто не был знаком с Чиком или же считал его недостойным внимания. У нее возникло подозрение, что «нежно» — это не совсем подходящее слово. Появились различные, малосущественные на первый взгляд симптомы, которые очень тревожили ее. Например, однажды она заметила, что поет, готовя надоевшие ей сандвичи с ветчиной и луком. В тот день она после работы спешила домой, покупая по дороге все необходимое для их приготовления, и эти сандвичи предназначались для того, чтобы порадовать Чика, когда они после похода на концерт виолончелиста вернутся в ее квартиру. Сандвичи с пивом. Сама Альма не любила лук и вполне могла обойтись без пива. И при всем при этом она пела, утирая слезы от лука! Альма опустила нож на газету, прошла в ванную, умылась и посмотрела на себя в зеркало. «Если подобные, более чем красноречивые факты могут быть истолкованы как-то двояко, — подумала она, — хотела бы я знать, в чем может заключаться второе толкование.

Это верно, как бог свят, — я стараюсь ублажить желудок мужчины, чтобы в случае чего тот помнил, чего он может лишиться».

— Альма Кронин, — произнесла она вслух, — ваши отношения с луковицами компрометируют вас!

А когда Альма, подсознательно подыскивая оправдание этому своему занятию, заканчивала приготовление сандвичей, ей пришло в голову, что игра на виолончели нравится Чику не больше, чем ей лук и пиво, и тем не менее он купил билеты на этот концерт. Но от этой мысли ей стало еще хуже…

— Ха! — грустно усмехнулась Альма. Она подумала, что их отношения обеспечивают военным действиям единственное оправдание: возможно, Чик Моффет отправится на войну, и тогда всем этим нелепостям… Но попытка даже пошутить подобным образом лишила девушку возможности говорить, а затем сердце резанула боль, настолько острая, что Альма прижала руку к груди, даже не отдавая себе в этом отчета. Это чувство было совсем не похоже на то бурное негодование, которое от случая к случаю поднималось в ней на заседаниях ассоциации «Женщины за мир». Подобное состояние и впрямь напугало ее. Альма чувствовала себя преданной и беспомощной, и в первый раз она испытала страх перед грядущим.

Но когда Чик Моффет зашел за ней тридцатью минутами позже, ему не было продемонстрировано ни одного намека на испытанное девушкой душевное потрясение.

Все последующие недели не добавили ничего нового в их отношения. С одной стороны, казалось, что Чика вполне устраивает дружба, зародившаяся между ними. С другой стороны, Альма с присущим ей чувством юмора проиронизировала по поводу привилегий, создаваемых такими отношениями.

Полемика по вопросу о войне достигла апогея, и Альма оказалась в самом центре событий. Пост, занимаемый ею в Белом доме, не был важным и не давал ей никакого официального статуса, поскольку Альма являлась секретаршей миссис Роббинс, которая, в свою очередь, была секретаршей миссис Стэнли, жены президента Соединенных Штатов. Однако миссис Стэнли была дамой весьма дружелюбной, демократичной, всегда чем-то занятой, любопытной и весьма разговорчивой. В силу этого обстоятельства Альма узнала массу вещей, про которые секретарша секретарши знать бы не должна. Она под диктовку писала такие послания сестрам влиятельных капиталистов и женам конгрессменов, что, случись им в результате какого-нибудь катаклизма стать единственными документами, оставшимися для просвещения потомков, историки будущего были бы убеждены, что в двадцатом столетии в Соединенных Штатах Америки процветал матриархат. Впрочем, Альму это мало заботило, она была готова помогать в любом деле, которое несло смертельный удар для угрозы войны. А поскольку она вкладывала в это дело не только свой ум, но и сердце, то решила, что ее личные проблемы могут подождать до лучших времен.

Поэтому, когда в этот понедельник Чик позвонил и сказал, что не сможет прийти к ней, она не захотела признать себя уязвленной, хотя ей очень хотелось провести с ним этот вечер накануне победы или поражения сторонников мира. Альма подумала, не является ли его повторный, после целого дня дежурства, вызов в Белый дом свидетельством того, что с тех пор, как она в шесть часов вечера ушла со службы, произошли какие-то новые события, но потом вспомнила, что в разговоре Чик не упоминал Белый дом, а просто сказал, что ему нужно заступать на дежурство. Может, он дежурит где-то еще? зоб По дороге домой Альма дважды видела, как полиция рассеивала группы демонстрантов, вытесняя их с улиц; и все это происходило в той части города, где таких вещей происходить не должно. Нахмурившись, девушка подошла к окну и выглянула из него. Увиденное не несло в себе никакой информации, а Альме очень хотелось быть в курсе событий. Она взяла книгу, села в кресло и более часа заставляла себя читать. Когда охватившее ее беспокойство сделало процесс чтения не только раздражающим, но и бессмысленным, Альма подошла к телефону и позвонила Линдквистам. Те были дома. «Приходи, пожалуйста, приходи!» — было сказано Альме.

Три часа она провела в доме Линдквистов, потягивая кларет с лимонным соком и слушая, что говорится вокруг. Как всегда, в этом доме в неофициальной обстановке собралась очень пестрая компания: лоббисты из числа идеалистов, музыканты, несколько членов палаты представителей, помощники начальников отделов, сотрудники из русского посольства. Унаследовавший бумагоделательную фабрику в Миннесоте, Карл Линдквист не видел необходимости в том, чтобы утруждать себя какой-либо работой, но он был мыслителем и избрал Вашингтон как подходящее место для этого вида деятельности. Альме нравилась его жена, и она терпимо относилась к самому Линдквисту.

В тот вечер она просидела долго, за полночь. Гости к тому времени почти все разошлись, осталось только четыре-пять человек, они сидели, развалясь в удобных креслах и держа в руках высокие бокалы с виски, служившие вознаграждением за ту пищу для ума, которую они давали Линдквисту. Незнакомый Альме мужчина, чье имя для нее прозвучало как Бэрч, Бартш или что-то в этом роде, оказался единственным, ступившим на обходную тропу вокруг единственной темы, обсуждение которой шло в течение всего вечера, — войне.

— Существует масса причин, в силу которых Стэнли бессилен что-либо сделать, — говорил он собравшимся. — Если он откажется от участия в той войне, он обязательно окажется втянутым в войну прямо здесь, в пределах нашей страны. Я утверждаю это без оглядки на мятежные выступления последних дней, это лишь частная точка зрения на вопрос, вступать нам сейчас в войну или нет. Я уверен, что войны не миновать, — она просто обязана разразиться, и тогда — спасайся кто может! Вы не можете себе представить — да я и сам имею самое смутное представление о том, до каких потрясающих воображение пределов догматы ненависти и принципы всеобщего разрушения проникли в каждый пласт нашей общественной и экономической структуры.

Например, вы знаете, что мне удалось услышать сегодня? Это просто невероятно. Мне сказали, а источник информации если и не безоговорочно верный, то во всяком случае заслуживает доверия, так вот, мне сказали, что среди секретных агентов службы безопасности Белого дома есть два серорубашечника. И это среди личных телохранителей президента! Ну, как вам нравится подобный комментарий к существующему положению вещей?

Флоренс Линдквист фыркнула.

— Ну хорошо, — сказала она, — теперь я приготовлю еще по одной.

Очевидно, ее муж за этот вечер получил обильную пищу для размышлений, потому что он тоже предпочел не углубляться в предложенную тему. Он только со значением покачал пальцем перед носом Альмы.

— Так или иначе, — произнес он при этом, — я надеюсь, что ваш приятель Чик Моффет не является кем-то из них. Хотя… держу пари, что он один из них. Откуда нам знать, может быть, вы даже сшили для него серую рубашку!

Альма в ответ отшутилась. Немногим позже, видя, что уже половина первого ночи, она встала, разбитая и обеспокоенная, пожелала всем спокойной ночи и отправилась домой. Альма чувствовала себя раздраженной и подавленной. Вне всякого сомнения, бестолковый разговор у Линдквистов не стоил того, чтобы обращать на него внимание и из-за этого расстраиваться. Ей подумалось, а не может ли быть так, что Чик звонил ей снова и не застал. Ведь он впервые не смог прийти на свидание с ней.

Глава 9

В два часа ночи в кабинете сенатора Аллена все еще сидели пять человек. На самом деле то, что называлось его кабинетом, было помещением, выделенным для работы комитета по расследованию пропаганды мятежного содержания. Однако, поскольку Аллен был председателем этого комитета, комната в настоящее время оказалась закрепленной за ним.

Воздух в комнате был пропитан табачным дымом, в ней царил беспорядок, поскольку в течение сегодняшнего вечера здесь побывало человек сорок. Дым расползался по углам и опускался вниз, чтобы остаться в комнате навечно. За последнюю пару часов сенатор Тилни несколько раз открывал окно. Однако через минимальный, требуемый приличиями промежуток времени Уилкокс, коллега Тилни, всякий раз закрывал ставни. Все пятеро мужчин были сенаторами. Рейд, тонкий, жилистый, подвижный и хмурый, восседал в кресле кого-то из членов комитета. Коркоран, высокий и подтянутый, всегда носивший виндзорский галстук в сочетании с вечерним костюмом, сидел на краю стола и зевал. Повернувшись спиной к остальным, у окна стоял Тилни.

Его утомленные карие глаза всматривались в апрельскую ночь, возможно пытаясь увидеть там то, что он не смог найти в голубых глазах Салли Вормен или в клубах густого табачного дыма, недвижно повисшего в помещении. Аллен, мужчина крупного сложения, в меру упитанный и в меру воинственно настроенный, ухоженный и одетый в хорошо сшитый костюм, бродил из угла в угол, напевая что-то себе под нос. Уилкокс, сенатор с запада, самый молодой из всей пятерки, который еще во время своей первой сессии сумел показать, что умеет быть ведомым и что в его глубоко посаженных и проницательных глазах не мелькнет и тени горечи по причине долгого ожидания шанса стать ведущим, стоял перед Коркораном и взывал к здравому смыслу последнего:

— Ради бога, давайте пойдем по домам.

Коркоран устало покачал головой:

— Нет, по крайней мере, до тех пор, пока Тилни не решит, на чьей он стороне. Мы должны уделить ему столько времени, сколько он потребует.

— Сдался вам этот Тилни, — огрызнулся Уилкокс. — Все, что нам нужно, — это лечь спать.

Со своего места заговорил Рейд, его голос был столь же бодрым, как и он сам; в нем не чувствовалось и тени усталости.

— Вы только тогда говорите человеку, что он вам не нужен, когда вам приходится блефовать, — заметил он. — В случае с Тилни нет необходимости даже пытаться блефовать. Вы не понимаете главного: он знает все, чем мы располагаем. — С этими словами он повернулся к человеку, стоявшему у окна: — Тилни, вы не хуже меня знаете все наши доводы. При рассмотрении вопроса вы можете выступать от имени любой стороны.

Возьмете ли вы это на себя? Вот и все, что требуется от вас. Вы понимаете, как много для нас будет значить уверенность, порожденная консолидированным выступлением. Мы избежим излишней грызни при слушании.

Скажите нам о своем решении прямо сейчас.

Тилни обернулся, часто моргая от табачного дыма. Он пересек комнату и, не обращая внимания на Рейда, остановился перед Коркораном.

— Уилкокс прав, — произнес он, — все, что нам нужно, — это выспаться, и я отправляюсь домой. Ваш провоенный блок смотрится хорошо, Джим. Я думаю, вы сумеете добиться победы.

Коркоран сполз со стола. Его рост был значительно больше шести футов, и он возвышался над Тилни, хотя и тот не казался коротышкой.

— Присоединяйся к нам, Бронни, — сказал он. В Вашингтоне было только три человека, которые осмеливались называть Бронсона Тилни Бронни. — Черт возьми, ну в чем дело? В твоей верности Стэнли? Так он не ждет ее от тебя. Ненависть к войне? Можно подумать, будто я люблю ее. Рейд любит и Уилкокс любит, ну и пусть их. Я ненавижу войну. Как я полагаю, за эти двадцать лет в Вашингтоне мы с тобой научились подавлять свою ненависть. Так в чем же дело? Ты что, думаешь, что можешь остановить прилив? Силенок не хватит! Так в чем же дело?

— Что-то мне нехорошо, Джим. — Тилни поднял руку и похлопал своего визави по плечу. — Просто у меня болит живот, вот и все. — С этими словами он отвернулся от Коркорана и обвел взглядом трех других сенаторов — Уилкокса, Аллена и Рейда. — Джентльмены. До тех пор пока я не услышу завтрашнего выступления президента, не в моих силах принять решение, которого вы от меня ждете. Это — мое последнее слово. В настоящее время никто из нас не знает, что скажет президент. После его выступления, если моя совесть позволит мне, вы увидите, что я так же готов испить горькую чашу своего поражения, как вы — желчно радоваться ему.

— Ну и ладно! — огрызнулся Уилкокс. — Значит, пусть так и будет.

— Тилни, и не пытайся бороться с нами. — Рейд произнес это сухо, но с дружескими интонациями.

Аллен же был настроен совсем не дружественно.

— Оставьте свою совесть дома, — сказал он с сарказмом, — без нее будет гораздо спокойнее.

А Тилни, не обращая на них никакого внимания, негромко говорил что-то Коркорану, и тот отрицательно качал головой.

— Нет, — промолвил он, после того как Тилни замолчал, — этого мы не можем сделать. Завтра все должно произойти еще до объявления перерыва. Вернее, сегодня. Мы просто обязаны. Присоединяйся к нам, Бронни. Ты можешь не спешить, потому что я готов ждать твоего решения хоть всю ночь.

Не утруждая себя повторением слова «нет», Тилни направился к выходу.

— Спокойной ночи, Джим, — бросил он Коркорану и, ограничившись кивком по отношению ко всем остальным, медленными и неуверенными шагами вышел в коридор, оставив дверь открытой.

— Да он ходячий труп, — пробормотал Уилкокс.

— Не беспокойтесь, к полудню он таким не будет, — отодвинув кресло и встав, отозвался Рейд и спросил: — Вам со мной по пути, Джим?

Коркоран обошел вокруг стола, остановился перед креслом, в котором сидел Аллен, и мрачно посмотрел на сенатора. Потом он заговорил, и, несмотря на усталость, в голосе его звучала злоба:

— В один прекрасный день, если вы почувствуете, что задыхаетесь, придавленный тяжким грузом совести Бронсона Тилни, не вопите, призывая меня на помощь.

— Да бросьте вы! — вмешался Рейд. — Все мы сидим на одной и той же бочке с порохом, — и добавил: — Давайте отдохнем, наконец.

Часть вторая

Вторник — Состояние растерянности

Глава 1

В тот день, когда президент США выступает на объединенном заседании обеих палат конгресса, Вашингтон, раскинувшийся по берегам ленивого Потомака, превращается в столицу мира. Этот город, построенный людьми, которые привыкли самостоятельно определять свою судьбу, обычно довольствуется ролью этакого огромного доходного дома с меблированными комнатами для тех, чьим царствием небесным является общественное учреждение, а надежда на спасение заключена в ведомости на оплату труда. Но время от времени город пробуждается и неохотно осознает тот факт, что он является ядром самого могущественного и динамичного соединения из всей шестерки атомных групп, олицетворяющих крупнейшие империи мира. Такое бывает в день инаугурации президента — раз в четыре года; к таким же событиям отнесен день встречи Нового года.

Еще одной причиной подобного пробуждения, правда в гораздо меньших масштабах, является день, когда президент выступает в конгрессе. Видимые свидетельства отличия этого дня от любого другого едва различимы.

Просто больше полицейских прогуливаются по Пенсильвания-авеню, больше народу толпится на тротуарах, больше дорогих лимузинов направляется в Капитолий.

А еще чувствуется изменение в психологическом настрое обитателей города. Нет, общество здесь не бывает наэлектризовано до такой степени, как в Кливленде или в Сент-Луисе в день открытия чемпионата мира по бейсболу, однако и здесь пролетают искры и возникают такие разряды, которые в обычное время отсутствуют.

В десять часов утра находившийся в кабинете министра обороны генерал-майор Фрэнсис Каннингем выглянул из окна и, не оборачиваясь к хозяину кабинета, проворчал:

— Что, черт возьми, этот город возомнил о себе? Это что — Париж во время революции?

Министр, который в это время потянулся за телефонной трубкой, промолчал.

Порядок в городе по-прежнему поддерживался полицией. Армия — личный состав, грузовики, газовые гранаты и соответствующее вооружение, — хотя и была приведена в состояние повышенной готовности, все еще находилась на своих базах. Вопрос о введении в город войсковых частей все еще оставался открытым. Первое за этот день столкновение произошло вскоре после рассвета, когда колонна коммунистов численностью в пятьсот человек собралась возле казарм морской пехоты и начала движение в западном направлении по Вирджиния-авеню. Капитан полиции, которому довелось читать о том, что Наполеон без особого почтения относился к не содержащим конкретной задачи приказам, принял самостоятельное решение о том, что красным не следует особо торопиться. Несколько человек были ранены, стройные ряды коммунистов рассеяны и обращены в паническое бегство, а сам капитан получил сильнейший нагоняй. Позднее с высоты здания, расположенного возле Гарфилд-парка, на головы тех же самых красных посыпались камни и обломки кирпичей. Некоторые демонстранты попытались было бросать эти камни и кирпичи обратно, однако руководители демонстрации выводили таких людей из рядов колонны, и она шла дальше, оставив нескольких своих товарищей в кузове грузовика, приспособленного под походный госпиталь. Поднявшись на крышу, полиция смогла задержать трех человек в серых рубашках. Этим их улов и ограничился.

Все утро то там, то здесь возникали столкновения, главным образом в юго-восточной части города. Еще несколько стычек имели место у вокзала «Юнион депо».

В результате столкновения на Второй улице, которое закончилось еще до прибытия полиции, было обнаружено тело серорубашечника. Этот человек лежал, раскинувшись на мостовой, и голова его была расколота, словно упавший с высоты цветочный горшок. Пока это был единственный зарегистрированный случай убийства. Для того чтобы не упустить момент, требующий вмешательства армии, Главное управлении полиции регулярно передавало все сведения об обстановке в городе в кабинет министра обороны.

Министр закончил говорить по телефону, и генерал-майор Каннингем спросил его:

— Ну, так что там говорит наш добрый президент?

— Все отдано на мое усмотрение. — При этих словах министр обороны почесал свое ухо. — Смешно. Я должен решать, нужно ли применять войска. Мне не удалось поговорить с самим президентом, но Браунелл сказал, что это решение — окончательное. Он направляет сюда это распоряжение, сделанное в письменной форме.

— Ну и?..

Министр покачал головой:

— Давайте подождем, что нового нам сообщит Тэннер.

Начальника полиции Тэннера, который не располагал столь уединенным кабинетом, как у министра обороны, осаждали со всех сторон. Он же больше всего на свете не любил беспокоиться. Кражи со взломом, дорожно-транспортные происшествия и даже имевшие место убийства не относились к поводам для беспокойства.

Это была составная часть его работы, и этих событий следовало ожидать. Однако коммунисты, серорубашечники и прочие, к ним относящиеся, при всем том, что их деятельность казалась начальнику полиции вполне подпадающей под понятие «преступная», имели корни, и тут уж ничего не попишешь. Корни эти тянулись к такому множеству карманов в политической среде, что неизбежно приходилось обращаться с ними так, как если бы они были обычными гражданами. И если бы только они одни! Тэннер только что положил телефонную трубку, выслушав доклад лейтенанта полиции, который сообщил, что на углу Четырнадцатой улицы и Нью-Йорк-авеню собралась большая группа женщин, человек сто или более, требующих, чтобы им разрешили пройти маршем по Пенсильвания-авеню к самому Капитолию.

Еще лейтенант сказал, что они являются членами ассоциации «Женщины за мир», хорошо одеты, настроены очень решительно и несут огромные транспаранты с антивоенными лозунгами. Когда начальник полиции приказал лейтенанту, чтобы тот попросил митингующих разойтись, и когда лейтенант в ответ на это сказал, что ему потребуется целый взвод, чтобы справиться с ними, начальник завопил:

— Ладно, пусть они маршируют, эти чертовы дуры!

Очередной рапорт о беспорядках, сделанный около одиннадцати часов дня, был последней каплей в чаше терпения начальника полиции; он сказал вышедшему с ним на связь капитану, чтобы тот обратился к министру обороны и доложил обстановку непосредственно ему. В военном управлении капитана соединили с самим министром. В это время Каннингем все еще находился в кабинете. Министр выслушал телефонный доклад капитана, задал пару вопросов, а потом приказал:

— Не вешайте трубку! — После этого он повернулся к генералу: — Вот вам и история с географией. Три сотни серорубашечников собрались в аллее между Двенадцатой улицей и Пенсильвания-авеню. Их предводитель заявляет, что они намереваются пройти маршем к Капитолию. Капитан полиции отвечает на это, что никуда они не пойдут. И как вам это нравится, руководитель показывает ему пропуск, подписанный специальным уполномоченным Форрестом!

Каннингем широко раскрыл глаза:

— Не может быть!

— Да!

— Подпись подделана.

— Капитан утверждает, что подпись Форреста ему хорошо известна. Но имеет ли Форрест законное право подписывать такой пропуск?

— Думаю, что да. Правда, точно не знаю. А кто руководитель этой группы? Линкольн Ли?

— Нет. Какой-то высокий мужчина с черными волосами.

— Арестуйте его, — рявкнул Каннингем, — а группу разгоните!

— За что его арестовать?

— За то, что он не является Линкольном Ли. Да не все ли равно за что! В любом случае разгоните их.

Немного поколебавшись, министр заговорил в телефонную трубку, отдавая приказ. Покончив с этим делом, он снова обратился к Каннингему и спросил:

— А вам что-нибудь известно о Форресте?

— Я не знаю ровным счетом ничего! — взорвался вдруг генерал. — Это большое счастье, что я — солдат и от меня не требуется знать хоть что-либо. Во всяком случае, благодаря этому мне нечего стыдиться.

Средоточием всеобщего волнения было здание Капитолия. Полиция, как конная, так и пешая, могла поддерживать порядок только на участках, огороженных канатами. Полицейские старались продемонстрировать выдержку, однако то там, то тут кто-то получал дубинкой по голове. Серорубашечников в толпе не было видно; однако у многих пришедших сюда были подняты воротники пиджаков и плащей. Хотя, с другой стороны, конечно, даже самый законопослушный гражданин имеет право на защиту от ветра. Численность собравшихся росла, толпа становилась все менее управляемой, и полиции пришлось действовать более решительно. Когда примерно в половине двенадцатого сюда прибыл начальник полиции, он испытал скорее облегчение, чем тревогу: на основании поступавших к нему докладов у него возникло подозрение, что все обстоит гораздо хуже. Он вышел из машины, начал обходить своих офицеров, расставленных по постам на наиболее важных в стратегическом отношении участках, и у него даже зародилась надежда, что, может быть, ему удастся дотянуть до вечера, не прибегая к помощи военных.

Начальник полиции был весьма крупным мужчиной, поэтому, двигаясь в нужном ему направлении, он просто отбрасывал в сторону любого замешкавшегося и не успевшего уступить дорогу. В четверть двенадцатого, за пятнадцать минут до прибытия президента, начальник полиции подошел к ступеням, ведущим к западному подъезду, и оказался прямо перед делегацией ассоциации «Женщины за мир». Они выглядели усталыми, взволнованными и решительно настроенными; их знамена и лозунги развевались над ними на высоких шестах.

Начальник полиции заговорил с женщиной, стоявшей впереди шеренги. Очевидно, она возглавляла делегацию.

— Вы, дамы, — сказал он, — выглядите совершенно неуместно, устроив здесь посиделки.

— Никакие это не посиделки! — услышал он негодующий ответ. — Мы хотим, чтобы президент видел нас.

Есть ли для этой цели лучшее место, чем это?

Начальник полиции покачал головой и продолжил путь к тому месту, где образовался небольшой людской водоворот. Какой-то мужчина начал произносить речь.

Глава 2

Еще одна толпа собралась в самом Капитолии.
Галерею посетителей заполняли жены членов сената и палаты представителей, работники посольств, лоббисты, вдова экс-президента, вице-президент Американской федерации труда, жены судей, пестрое сборище государственных чиновников из различных бюро, комиссий и комитетов и небольшая группа тех, кто может быть отнесен к простому народу. Поскольку еще не прозвучал призыв соблюдать тишину в связи с началом работы сессии, шум, производимый множеством голосов, был оглушающим и характеризовался необычной высотой тона — настолько сильным было всеобщее напряжение. Здесь были собраны люди знающие; им была известна расстановка сил в палате представителей, выступающий за войну блок ястребов в сенате, они знали лиц, уполномоченных вести заседание, на котором будет присутствовать президент. Здесь знали всех в лицо, здесь было известно, что миссис Стэнли еще не прибыла и что важнее всего: здесь знали, что не только великая нация, но и весь мир, вся громадная, страдающая цивилизация затаила дыхание в ожидании того, что раньше всех увидят и услышат глаза и уши этой всеведующей публики.

Среди тех, кто оказался в ложе прессы, находились не только зрители, но и действующие лица драмы. Они, то исчезая, то появляясь снова, беспокойно передвигались с места на место, переговаривались друг с другом и оглядывали зал. Некоторые что-то писали в своих блокнотах. Здесь находились главы информационных бюро, звезды журналистики, а также все те газетчики рангом помельче, которым выпал случай попасть сюда.

И сами парламентарии, как сторонники правового решения вопросов, так и сторонники насильственных действий, в большинстве своем заняли места в зале; отдельные группы стояли в проходах, депутаты то выходили из гардеробов, то вновь скрывались в них; то тут, то там мелькали служители Капитолия. Среди ветеранов и лидеров политических группировок парламента был замечен Рейд, который стоял у стены рядом с членом палаты представителей Мортоном и, нахмурившись, слушал его, Коркоран, беседовавший с группой, включавшей в себя председателя палаты представителей и вице-президента; неподалеку переговаривались о чем-то сторонники мира Стерлинг и Джекмен. Аллена и Уилкокса видно не было, а Тилни сидел неподвижно, закрыв глаза и опустив подбородок на грудь. Все волновались, и нервы у всех были взвинчены, даже у тех, кто занимал низшую иерархическую ступень в стане парламентариев и заранее знал, как ему голосовать, что бы там ни случилось. Им, подобно статистам в театральной постановке, разрешалось разделять только тревоги и волнения, оставив всю славу ведущим артистам. Однако никто не мог лишить их права хотя бы на это.

В три минуты пополудни и председатель палаты, и вице-президент поднялись каждый на свою трибуну, последний стукнул деревянным молотком по столу, что-то пробормотал и свирепо оглядел зал. Шум голосов постепенно замер, члены парламента прошествовали к своим местам, снова раздался стук молотка, и в зале воцарилась тишина.

Секретарь палаты что-то начал читать, что именно — никто не слушал. Какой-то сенатор привстал из своего кресла; его опознали и тут же втянули в дискуссию о географии Соединенных Штатов Америки. Последние, опоздавшие покидали гардероб.

Дискуссия продолжалась. Было замечено, что вице-президент поднялся со своего кресла и, глядя на кого-то, в удивлении поднял брови. Председатель палаты, немного поколебавшись, продолжил дискуссию. Было двадцать минут первого. На верхней галерее Салли Вормен прошептала мужу:

— Что, этот бездельник проявляет нерешительность перед выходом на сцену?

В других местах тоже шептались, постепенно шепот становился все громче, переходя в возмущенный ропот.

Этого представления зрители ждали достаточно долго, и их раздражала необходимость сидеть перед занавесом, опущенным из-за того, что актеры запаздывают.

В двадцать пять минут первого в боковом проходе показался служитель Капитолия. Одним прыжком преодолев ступени, ведущие к трибуне вице-президента, он протянул ему лист бумаги. По всей палате пронесся легкий шумок. Никто не сомневался, что это — телефонное сообщение о том, что президент только что выехал из Белого дома, значит, предстоит еще четверть часа ожидания. Однако, к большому удивлению всех собравшихся, вице-президент, наклонившись к председателю палаты, прошептал ему что-то, а затем поднялся со своего кресла, спустился с возвышения и исчез в боковом проходе, том самом, через который вошел служитель Капитолия. По залу прокатился гул голосов. Председатель палаты вновь постучал молотком по столу и призвал к порядку.

Вице-президент вернулся не более чем через три минуты. Вместо того чтобы снова занять свое место, он пересек зал, подойдя к началу прохода, и взмахом руки подозвал сенатора Коркорана. Тот вскочил и поспешил к вице-президенту.

Вице-президент говорил очень тихо; те, кто был близко от него, видели, как он побледнел и как на скулах Коркорана, внимательно слушавшего, заиграли желваки.

Внимание всех собравшихся — гостей, журналистов, парламентариев — было сосредоточено на этой сцене.

Так продолжалось в течение нескольких минут; наконец Коркоран повернулся и зашагал обратно к своему месту. Проходя мимо Рейда, он остановился и на него бросил выразительный взгляд. Очевидно, этот взгляд имел особое значение, потому что Рейд в ответ кивнул.

Затем вице-президент вновь поднялся на свою трибуну. Председательствующий передал ему деревянный молоток для ведения собрания, и вице-президент принял его, продолжая стоять, плотно сжав рот. Сенатор, выступавший по вопросу о географии США, замолк на полуслове и вернулся на свое место, так и оставив в последней фразе сказуемое без дополнения. Вице-президент прочистил горло и заговорил, обращаясь к затаившей дыхание аудитории:

— Я должен сделать следующее заявление. Только что было получено сообщение о том, что ввиду плохого самочувствия президент не имеет возможности предстать перед нами. В силу этого обстоятельства возникает необходимость перенести на другой срок повестку дня этой сессии.

Тишина царила в зале еще несколько мгновений, потом ее нарушил вздох, несший в себе и страх, и изумление и прокатившийся по залу от кресел депутатов до галереи зрителей. Не успел вице-президент закончить, как сенатор Корокоран вскочил:

— Я вношу предложение объявить перерыв в работе сессии.

Половина парламентариев поднялась со своих мест; некоторые поддержали это предложение, и громче всех кричал сенатор Аллен. Вице-президент ударил молотком, прокричал в поднятые к нему лица короткую фразу о перерыве в работе объединенной сессии обеих палат конгресса, и вместе со спикером они покинули свои трибуны.

После этого в зале началось неописуемое: здесь было все — и негодование, и тревога, и потрясение, и хаос.

Мужчина, который сидел рядом с Бронсоном Тилни — сенатор Коллинз от штата Вермонт, — прокричал тому прямо в ухо:

— Это хоть и умная, но грязная проделка, и он за нее заплатит!

Тилни, взгляд которого выражал усталость, большую чем когда-либо, не обратил на него никакого внимания.

А четверть часа спустя, направляясь в своем лимузине домой, миссис Ричард Артур Каултер развивала перед ехавшей вместе с ней приятельницей по имени Диана Фримен идею, которая могла бы предотвратить возникновение подобных форс-мажорных обстоятельств.

— Вы знаете, дорогая, — говорила она, — мне думается, президенту следовало бы, подобно артисту оперы, иметь дублера. Как вы считаете?

Глава 3

Во множестве сообщений и слухов, что циркулировали по Вашингтону во второй половине того вторника, очень трудно было отделить факты от вымыслов. В течение трех часов, возможно, половина граждан города узнала, что на президента совершено покушение и он убит. Где зародился этот слух, никто не знал, но он носился и по городу, и за его пределами.

Вот каким он был — полдень того вторника. Кроме того, говорили, что, чтобы принять решение, президенту Стэнли требуется дополнительное время, или что у него нервный срыв, или что он вдруг напился. А еще утверждалось, что он был убит красными или серорубашечниками, а то и вовсе япошками или же что ему быстро удалось добиться успеха в конгрессе. Самое странное было то, что подобные фантазии обсуждались не только простолюдинами, которым, так или иначе, дозволяется знать только то, что считается полезным для них, но и лицами, привыкшими оперативно получать более точную информацию. Несмотря на нечеловеческие усилия, руководство сената и палаты представителей, а также послы первого ранга и руководители агентств печати довольствовались сомнительной возможностью копаться в обрывках самых диких предположений и догадок.

В половине четвертого стало известно совершенно точно, что члены правительства вызваны в Белый дом.

В четыре часа дня в зале для пресс-конференций Государственной канцелярии США появился государственный секретарь. Он без излишних дипломатических тонкостей известил, что до окончания заседания кабинета министров никаких сведений дано не будет и что он не знает, когда оно закончится. С этими словами секретарь удалился, а представители прессы выли ему вслед от злости.

Но еще более уязвленным, чем законодатели внутри Капитолия, чувствовал себя народ, собравшийся перед его стенами, с тем чтобы продемонстрировать свое отношение к тому или иному вопросу. Первоначально во всем случившемся демонстранты увидели грязные происки, направленные на то, чтобы сокрушить их движение. Они завопили и стали озираться, дабы найти подходящую голову, которую стоит разбить, или кого-нибудь, кого можно сбить с ног. Однако полиция отнеслась к таким порывам серьезно, и вскоре стало ясно, что всеобщая неуверенность и неразбериха привели к тому, что настроение демонстрантов от боевого задора на грани готовности к самопожертвованию изменилось до состояния элементарной озлобленности. С такими проявлениями эмоций в толпе бороться гораздо легче, и демонстранты были безо всяких церемоний рассеяны, а площадь перед Капитолием очищена от пришельцев.

Потери с их стороны составляли несколько разбитых челюстей и пару сломанных костей.

Было три часа, когда, кроме миссис Стэнли, секретаря президента Гарри Браунелла и двоих агентов секретной службы, суть происшедшего стала известна и другим. В этот час вызванные Браунеллом по телефону члены правительства собрались в помещении, обычно используемом для совещаний администрацией президента Стэнли, — в библиотеке на втором этаже. Туда пришли все, включая вице-президента; министр сельского хозяйства Биллингс, вызванный на совещания в Федеральной торговой палате, прибыл последним. Кто-то сидел, кто-то стоял, и все ждали. Ждали президента? Этого они не знали, Браунелл сказал только одно: приходите. Пришедшие переговаривались негромкими голосами, будто в доме, где лежал покойник; нервы у всех были натянуты, и говорить было не о чем.

Дверь в библиотеку открылась, присутствующие одновременно повернулись в ее сторону. На пороге появилась миссис Стэнли, и все, кто сидел, встали. Следом за ней вошел секретарь Браунелл и плотно прикрыл за собой дверь. Миссис Стэнли прошествовала в центр библиотеки и оглядела собравшихся, словно пересчитывая их. Всегда улыбающаяся, сегодня она была очень серьезна. Казалось, ей не хватает воздуха, волосы у нее были растрепаны, и, словно нуждаясь в опоре, она положила руку на спинку стула.

— Садитесь, пожалуйста, садитесь, — сказала она.

Государственный секретарь Алекс Лигетт пошел за стулом для миссис Стэнли. Та сперва отрицательно покачала головой, но, передумав, кивнула в знак благодарности и села. Секретарь Браунелл встал возле нее, остальные мужчины тоже сели.

— Джентльмены, у меня возникла проблема, — начала миссис Стэнли, — и я больше не могу скрывать ее, потому что теперь это не только моя проблема, это проблема также и ваша, и всей страны. Президент похищен.

Все, кто был в библиотеке, уставились на нее, как если бы она плясала на канате или делала стойку на голове. А миссис Стэнли продолжала:

— Эта новость удерживалась в секрете, в том числе и от вас, в течение пяти часов. Возможно, это было неправильное решение — я не берусь судить, — но его приняла я и несу за него всю ответственность.

— Эту ответственность разделяю и я, — отрывисто произнес Браунелл, — поскольку посчитал это решение правильным.

Послышались возгласы недоумения. Трое или четверо вскочили со стульев. Биллингс, старый друг семейства Стэнли, сидел с открытым ртом. Государственный секретарь Лигетт восклицал с идиотской настойчивостью:

«Похищен? Кто похищен? Как похищен?»

Подавшись вперед в своем кресле, вице-президент Моллесон не сводил глаз с супруги президента, и во взгляде его смешались изумление и подозрение. Спокойный и ровный голос, прозвучавший особенно резко на фоне всеобщего смятения, принадлежал министру внутренних дел Льюису Уорделлу.

— Миссис Стэнли, будьте добры, расскажите нам обо всем поподробнее, — сказал он.

— А может, это сделаю я? — вмешался Браунелл.

Миссис Стэнли отрицательно покачала головой:

— Не нужно, благодарю вас, Гарри.

Плотно сжатые руки женщины лежали у нее на коленях, говорила она спокойно, но видно было, что ей это спокойствие дается дорогой ценой.

— Завтрак президента закончился немногим позже восьми часов. Он ел один. Поскольку у нашей семьи в этот день были гости, я позавтракала вместе с ними раньше. Примерно в половине девятого он сообщил мне из вестибюля, что собирается пойти прогуляться и посмотреть на утро нового дня, а позже пройдет в библиотеку, то есть сюда. Как я поняла, он не намеревался идти к себе в кабинет, поскольку у него на этот день не было назначено никаких встреч, а ближе к двенадцати он должен был направиться в Капитолий. Это был последний раз, когда я видела и слышала его. — Она сглотнула и продолжила: — Около десяти утра позвонил мистер Браунелл и сказал, что располагает сведениями первостепенной важности, которые ему хотелось бы сообщить президенту. Он думал, что президент работает над посланием к конгрессу, и позвонил сперва в кабинет, потом в библиотеку, но там ему никто не ответил. Мистер Браунелл навел справки и заключил, что президент у меня. Однако когда я сказала, что он не заходил, мистер Браунелл сразу стал очень серьезным и немедленно приехал. Вместе мы заглянули и в библиотеку, и в кабинет… Затем мистер Браунелл пошел осматривать сад. Перед этим он сказал мне, что будет правильно, если мы станем задавать как можно меньше вопросов… Я продолжила поиски внутри здания, но не нашла мужа… Джентльмены, я понимаю, что…

Здесь миссис Стэнли сбилась и замолчала. Спустя какое-то время она подняла голову, взглянула на Браунелла, который стоял рядом с ней, и кивнула. Рассказ продолжил секретарь:

— Я нашел агента секретной службы, который нес наружное дежурство вокруг Белого дома. Нам удалось установить, что, выйдя из здания, президент больше в него не входил, и мы нашли свидетельства действий, которые не могли не встревожить нас. Я проконсультировался с миссис Стэнли и отдал приказ, запрещающий всем покидать, а также посещать как сам Белый дом, так прилегающую к нему территорию без соответствующего разрешения, полученного у миссис Стэнли или у меня. Я отключил связь с Государственным департаментом. Все телефонные звонки из Белого дома были прекращены, а все входящие звонки принимались человеком, специально подобранным мной для этой цели.

Мы продолжили расследование, результаты его были скудны, но они однозначно привели нас к тому заключению, о котором вас известила миссис Стэнли. Президент похищен.

Браунелл замолчал. На него посыпались вопросы, но их перекрыло замечание Льюиса Уорделла, сделанное спокойным, ровным голосом:

— Мистер Браунелл, однако прошло пять часов. Ответственность, которую вы взяли на себя, — это тяжкая ноша.

— Конечно, — согласился с ним секретарь, — в полдень президент должен был прибыть в Капитолий. Вплоть до этого часа у нас были основания надеяться, что он все же окажется там. Когда стало ясно, что его там не будет, мы в течение двух часов проводили расследование в ином направлении. В четырнадцать часов тридцать минут я позвонил вам, джентльмены.

В разговор вступил министр обороны Оливер:

— У вас были основания полагать, что президент все-таки прибудет в Капитолий? Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать… — начал Браунелл и вдруг замолчал. Но, сделав шаг вперед, он продолжил резким тоном: — Джентльмены, мы теряем время. Вам лично, то есть всей группе в целом, я не буду давать объяснений.

За свое поведение я дам ответ только президенту Соединенных Штатов, как только он вернется к исполнению своих обязанностей. Да, я ждал пять часов, прежде чем сообщить вам о случившемся; да, я не докладывал начальнику секретной службы, а также полиции и кому бы то ни было. Почему не докладывал? Потому что не доверяю им. Я никому не доверяю! Вы знаете Вашингтон, и вам знакома нынешняя критическая ситуация, однако я сомневаюсь, что вы знаете столько же, сколько и я, о том, что происходило здесь в течение последних двух месяцев, о том, каких небывалых высот достигли здесь и страх, и корысть; о требованиях и просьбах, как благородного, так и низменного свойства; а также об алчности и злобе, об угрозах, как замаскированных, так и открытых. Например, мне известно, что произошло в кабинете президента, когда один из вас, присутствующих здесь джентльменов, сидел, не высказывая никакого неодобрения, в то время как трое его коллег, государственных мужей из представительской власти, говорили президенту, что если он в течение недели не выступит в „пользу открытия военных действий, то его будет ждать импичмент. Я не доверяю никому! Я полагаю, кабинет министров имеет…

Речь секретаря президента прервал Льюис Уорделл.

— Мистер Браунелл, — сказал он, — не могли бы вы отложить свои упражнения в красноречии на более благоприятное время. Если президент похищен, давайте искать президента.

— Совершенно верно, сэр. Я и хотел сказать, что, по моему мнению, кабинет министров обладает необходимыми законными полномочиями. Если вы передадите часть этих полномочий одному из ваших людей, от которого можно ожидать верности и готовности к быстрым и решительным действиям, я готов рассказать ему все, что знаю, и назвать тех, кого подозреваю. В противном случае я сообщу ему только то, что должен сообщить, и, если вы меня не посадите под замок, в свою очередь и под свою ответственность приму те меры, которые считаю необходимыми. В любом случае действия многочисленной поисковой группы только привлекут всеобщее внимание. Так вы назовете такого человека?

В наступившей паузе Оливер пробормотал что-то своему соседу Лигетту, а Биллингс принялся увещевать секретаря президента.

Теодор Шик, проницательный министр торговли, сидя с полузакрытыми глазами, заговорил голосом, в котором сочетались пронзительный визг и ворчанье:

— Как я полагаю… в отсутствие президента… вице-президент….

— Н-нет, Теодор! — прервал его Моллесон, заикаясь. — Нет, парни, только не меня. — В следующую секунду он взял себя в руки, прибегнув к языку юриспруденции: — Отсутствие президента нельзя рассматривать как предусмотренное конституцией.

В помещении воцарилось напряженное молчание. Во взгляде каждого присутствующего читалось подозрение.