— Угу. Вы запечатали ему рот. Так иногда случается. — Но на экстремистское предложение Брисендена — передать ему де Руде, инспектор ответил; — Шансов нет, взгляните на его рожу, да он измотает весь отдел.

Видимо, Шервуда он уже измотал, так как тот совершенно перестал ему отвечать. Прокурор выпаливал вопрос за вопросом, пытался застать его врасплох, угрожать, взывать к его рассудку. Все бесполезно. Кремер оказался прав: де Руде запечатали рот. Он повторял только одно: «Арестуйте меня», или вовсе ничего не желал говорить. Даже головой не качал в знак согласия. Наконец прокурор приказал патрульному:

— Выведите его на воздух, пусть его покараулят.

Де Руде, мы задерживаем вас как основного свидетеля. Пусть никто с ним не перемолвится даже словечком. Давайте сюда Чишолма.

Брисенден наблюдал, как они уходят, и бормотал:

— Если бы вы разрешили мне посадить Циммермана, он был бы сейчас жив и мы из него все бы вытрясли. Говорю вам, пусть Тэлбот отведет эту птицу в участок и поработает над ней. Прошу занести мои слова в протокол.

— О\'кей. — Шервуд залпом выпил чашку давно остывшего кофе. — Протокол мне без надобности. Мне бы только остановить эту проклятую душиловку. — Он налил себе кофе погорячей и стал цедить его глоточками. — Пусть он попозже с ним поработает, если уж вам так хочется. Сначала давайте разберемся, что у нас есть. Чего нам не хватает, так это мотива. И даже нет намека, в каком направлении его искать. Зачем, к черту, де Руде понадобилось убивать Пи Эл Сторса? Или Фольцу? Или даже Чишолму? Для Рэнта у нас есть мотив, но какое к нему может иметь отношение Циммерман? А если де Руде и вправду слышал, что Циммерман запирает дверь на замок, как к нему вошел Рэнт? А если убил де Руде, то зачем ему понадобилось так глупо врать, что он слышал, как Циммерман запер дверь? И зачем он убил Циммермана, не говоря уж о том, какого дьявола ему надо было убивать Сторса?

А если их убили разные люди? Кто эти люди и зачем убили? — Шервуд посмотрел на Дол. — Что скажете, мисс Боннер? Как по-вашему, почему я послал за де Руде? Потому что он слышал, как Циммерман запер дверь. Как вам это нравится?

Но Дол не успела объяснить, как именно это ей нравится. Вошел Лен Чишолм.

Его внешний вид не выдерживал никакой критики. Дол смотрела на него и думала: «Они могли по крайней мере стряхнуть с него пепел от сигарет».

Галстук у него сбился набок, рубашка выскочила из брюк, а лицо казалось маской, не то комической, не то героической. В зависимости от настроения можно было выбрать подходящий вариант. По крайней мере, в нем угадывалось мужество отчаяния.

На мужчин он совсем внимания не обратил, а сразу закричал Дол:

— Ох! Вот и ты… вот ты где… Расследуешь убийство. — Было очевидно, что он силится быть дружелюбным.

Дол ничего не сказала. Он нахмурился и повернулся к мужчинам:

— Боже мой! Вы еще здесь, ребята? — Немного дрожащим вытянутым пальцем он уперся в Кремера, занявшего волей судеб стул Мэгвайра из Бриджпорта. — Что за шутки с вашим носом? У вас был совсем другой! Вы слышали про Сирано де Бержерака? Вот давайте все послушаем, как вы говорите, Сирано де Бержерак. Затем переключился на Шервуда: — Можно я сяду?

Кремер с отвращением пробормотал, обращаясь к прокурору:

— С таким же успехом вы можете задавать вопросы стиральной доске. Это и есть ваш человек, стучавшийся к Циммерману?

— Да, и он видел Сторса, спавшего на скамейке.

— Ха. Везде поспел. — Кремер жевал свою сигару и с интересом наблюдал за героическими усилиями Лена, пытавшегося усесться на стул. — Если он притворяется, то прекрасно. А вот если вы уложите его спать, то он проснется и не вспомнит ничего. А будете к нему приставать — его может хватить удар.

Шервуд пристально смотрел на Лена:

— Послушайте, Чишолм. Вы знаете, как вас зовут?

— Конечно, — широко улыбнулся Лен. — А вы?

— Насколько вы пьяны?

— Ну, — нахмурился Лен, — вам я скажу. Слишком пьян, чтобы вести машину. Очень уж я благоразумный. Но не настолько я пьян, чтобы не знать, где нахожусь. Точно знаю, где я.

— Вот и отлично, — обнадежил его Шервуд. — Значит, вы помните и где вы были. Например, когда вы пошли к Циммерману. Что вы там делали, в его комнате?

Лен презрительно посмотрел на него:

— Вы хотите сказать — в моей комнате. Вы все перепутали. Вы имели в виду, что я делал в своей комнате.

— Нет, я имею в виду комнату Циммермана. Ту, что сразу за вашей, за углом коридора. В холле. Более двух часов назад вы подошли к его двери в темноте и постучали. Помните? Подошел патрульный, поговорил с вами, и вы ему объяснили, что это комната мисс Боннер. А перед его приходом вы поворачивали ручку двери, хотели войти внутрь. Вот почему вы должны помнить, была дверь заперта или нет.

Лен посмотрел на него хитро и снисходительно.

Помахал рукой:

— Вижу, вижу, чем вы занимаетесь. Пытаетесь скомпрометировать мисс Боннер. Вот в чем ошибка. Если дверь мисс Боннер была заперта, как мог Циммерман войти в ее комнату? — Он зевнул. — Впрочем, о чем это я? Я имел в виду, как я мог войти туда? Вот я и не вошел. Значит, вы говорите о моей комнате. В мою комнату я вхожу, когда мне взбредет в голову.

— Воля ваша. Но эта дверь… в которую вы стучались, когда пытались ее открыть, она была заперта?

Лен покачал головой:

— Вы совсем ничего не понимаете. Какой смысл пытаться отворить дверь, если она заперта? Никакого толка от этого нет.

— О\'кей. — Шервуд глубоко вздохнул, наклонился вперед и быстро спросил: — Что у вас было с Циммерманом? Почему вы его ненавидели?

— Ненавидел кого?

— Стива Циммермана.

— А, его. — Лен кивнул. — Этого коротышку?

— Почему вы его ненавидели?

— Не знаю даже. Когда я кого-либо ненавижу, все время только и делаю, что думаю: почему? Черт, вот и вы мне не нравитесь.

— Вы убили Циммермана? Задушили его этим шнуром?

Лен покосился на него:

— Не Циммермана. Задушили совсем не его, а Сторса.

— Я вас спрашиваю: вы убили Циммермана?

— Нет, — с отвращением в голосе сказал Лен. — Может, вы?

Шервуд вздохнул. Потом повернулся к Кремеру:

— Не хотите попробовать, инспектор?

Кремер проворчал:

— Не хочется мне его обижать. — Он обошел вокруг стола и стал напротив Лена.

Он добился от него ровно столько, сколько и прокурор. Уклончивость Лена могла быть очень хитрым оружием человека, защищавшегося от смертельной угрозы. А может, она была тем, чем казалась, — результатом страшного опьянения. Не важно, результат был один: Лен ускользал от вопроса, как муравей по блестящему штопору. Минут через десять Кремер готов был признать себя побежденным, но в это время вошел патрульный и сказал, что доктор готов сделать заключение.

Шервуд кивнул на Чишолма:

— Отведите этого субъекта в его комнату, заприте его там, и чтобы бутылок не было на милю в округе. Не выпускать его, пока он мне не понадобится.

Может, следует его покормить, если только он в состоянии есть. Скажите Тэлботу, пусть пошлет еще одного человека ко входу. Светает. Как только я закончу с Флэннером, ведите ко мне Фольца.

Лен ненавязчиво произнес:

— В доме есть дворецкий, вот он-то и командует бутылками. — Но все-таки встал и вышел, не протестуя и не прощаясь. Теперь он держался на ногах гораздо хуже, чем когда его привели, но не позволял патрульному поддерживать его под руку.

— Вот и все, что мы смогли от него услышать, — печально объявил Кремер. — Когда он придет в себя, то ни черта не вспомнит.

Шервуд настолько устал, что даже не смог разозлиться.

— Вывалять бы его в перьях да прокатить на бочке. Черт, мне надо поспать. Прошлой ночью удалось урвать четыре часа, а в эту ночь… Привет, док! Что там у нас?

Отчет доктора Флэннера был краток. По всей видимости, смерть от удушения. Окончательный диагноз только после вскрытия, но шансы на то, что он может измениться, ничтожны. Все симптомы типичные. Две области сдавливания, одна под проводом, завязанным узлом, другая на полдюйма ниже. Вторая — от того же провода. Оба следа ниже гиоидной кости. Никаких следов насилия, кроме борозд от удушения. Смерть наступила от трех до пяти часов назад.

Прокурор кивнул:

— Премного обязаны. Я вам позвоню утром. Придется отложить разбирательство дела Сторса в суде. — Доктор ушел, и он повернулся к Боннер. — Хочу вас кое о чем спросить. После того, как вы прошли с патрульным наверх и показали свою находку, и до того, когда мы приехали, прошло примерно полчаса. За это время вы виделись с Чишолмом и рассказали ему, что произошло? Он был в своей комнате?

— Я не знаю. Не видела его. Я прошла в комнату мисс Рэфрей, чтобы разбудить и все ей рассказать.

Побыла с ней немного. А Чишолма я не видела.

— Не видели, — задумчиво нахмурил брови Шервуд. В комнату вошли, и он обернулся. Это был Мартин Фольц. Прокурор уставился на него: — Садитесь, пожалуйста, мистер Фольц.

Мартин был возбужден, это было видно по всему: прорывалось в его злости. Голос у него дрожал, когда он накинулся на Шервуда:

— Там внизу мой слуга, де Руде, и мне не дают поговорить с ним! Говорят, вы приказали! Возмутительная наглость!

— Немного утихомирьтесь, — отмахнулся от него Шервуд. — Ваш де Руде арестован.

— За что?

— Мы называем это «задержан в качестве основного свидетеля». Сядьте, Фольд. И лучше вам особо не распространяться о наглости. Конечно, вы можете продолжать, останавливать вас никто не собирается. Только толку от этого не будет никакого. Лучше сядьте.

Мартин стоял. Рот его беззвучно шевелился. Наконец он выговорил:

— У меня есть право поговорить с де Руде. У меня есть право знать, что происходит. Стив Циммерман был моим лучшим другом. А они меня даже не впустили взглянуть на него.

— Вы знаете, что с ним случилось?

— Да. — Рот Мартина исказила гримаса. Он справился с собой. — Мисс Рэфрей сказала мне. Я… меня не пустили в его комнату. У меня есть право знать…

— Ну конечно есть, — согласился Шервуд. — Я вижу, у вас шок. У меня тоже. Вот если бы вам удалось собраться с силами и сесть на стул… спасибо. Возможно, вы знаете столько же, сколько мы сами. Мисс Рэфрей, очевидно, рассказала все, что узнала от мисс Боннер. Циммермана задушили шнуром от лампы, между десятью вечера и двумя часами утра. Убили. Мисс Рэфрей рассказала вам?

— Да.

— О\'кей. Вот я и пытаюсь выяснить, кто чем занимался в это время, правда, не очень успешно.

Мисс Боннер была кратка и придерживалась фактов.

Миссис Сторс на удивление расплывчата. Ваш слуга де Руде или лжец, или убийца. А может быть, и то и другое сразу. Чишолм либо пьян, либо хитер как лисица. Я надеюсь, вам послужит примером мисс Боннер. Патрульный, который дежурил здесь, сказал, что вы поднялись наверх с мисс Рэфрей около половины десятого. Вниз больше не спускались.

Это верно?

— Нет. — Мартин буквально выдавил из себя это слово. — Я поднялся с мисс Рэфрей, но снова спустился.

— Да ни черта вы не спускались. Когда?

— Что-то около десяти или немного позже. Я поговорил с мисс Рэфрей у дверей в ее комнату и пошел к себе. Ходил по комнате, выкурил пару сигарет, все пытался успокоить нервы. У меня они ни к черту, совсем не годные для мужчины. С детства. Как понервничаю, начинает болеть живот. А у меня с собой не оказалось моих таблеток. Хотел уж пойти позвонить де Руде, чтобы он привез их мне. Но мне пришлось бы спускаться мимо патрульного, а этого не хотелось. Мне ненавистно, что все напоминает об убийстве: от этого могло бы стать еще хуже. — Мартин махнул рукой. — Вам не понять, у вас-то нервы в порядке. В субботу я не спал всю ночь. Знал, что и в эту ночь не засну, если живот не пройдет, вторая бессонная ночь меня вконец доконает. Я спустился вниз по лестнице, через черный ход, на кухню. Взял ложку, стакан воды и соду, открыл дверь и вышел покурить наружу. Я успокаиваюсь, когда курю на воздухе, не то что в помещении. Вернулся к себе в комнату, выпил соды и лег в постель. Едва заснул, как в дверь стал ломиться проклятый патрульный и требовать, чтобы я его впустил. Сказал, что звонили вы и интересовались, у себя ли я в комнате. Я принял еще соды, но больше не заснул, так что когда пришла мисс Рэфрей поделиться тем, что ей рассказала мисс Боннер, я не спал. — Мартин замолчал, вынул платок и вытер им пот со лба, затем нервно скомкал его в руке и сказал: — Надеюсь, что был ясен и краток.

Шервуд покивал:

— Спасибо. Когда вы спускались на кухню, вы никого не встретили?

— Там никого не было.

— А на лестнице или в холле?

— Тоже не было.

— А куда еще вы выходили из своей комнаты?

— Никуда.

— Вы слышали шум после того, как к вам заходил патрульный?

— Я слышал шаги. Похоже, это была миссис Сторс: у нее туфли на высоких каблуках. Слышал, как хлопнула дверь или две двери. Это до того, как я заснул. После того, как меня разбудил патрульный, я слышал тихий стук, еле слышные голоса. Потом хлопнула дверь.

— Еще какой-нибудь слышали? Любой?

— Нет. Больше ничего не слышал. Позднее слышал голоса и шаги по лестнице. Должно быть, это были мисс Боннер и патрульный, потому что сразу после этого пришла мисс Рэфрей и все мне рассказала.

— А вы не слышали подозрительных звуков из комнаты Рэнта? Она между вашей комнатой и комнатой Циммермана.

Мартин покачал головой:

— Комнаты в этом доме разделены шкафами, а Рэнт постоялец не из шумных. Я ничего не слышал.

Шервуд молча смотрел на него. Потом неожиданно спросил:

— Что не поделил де Руде с Циммерманом?

Мартин оторопел. Прокурор ждал. Наконец тот ответил:

— Не буду лукавить, не знаю, о чем речь. Но это вопрос к де Руде… вы же сказали, что задержите его как основного свидетеля, что он убийца и лжец. А вы спрашиваете меня… Какого черта, что ему делить с Циммерманом?

— Я не знаю. Вот и спрашиваю вас.

— Хорошо. Я отвечаю. Ничего не мог иметь де Руде против Циммермана. Но у меня есть право знать, почему его арестовали!

— Вероятно, — сухо заметил Шервуд. — Но в данный момент ваши права для меня не самое главное.

Убили двух человек. Вы знали, что де Руде приезжал сюда вчера вечером, после десяти, он входил в комнату Циммермана и провел там около пятнадцати или двадцати минут?

— Нет. Кто вам сказал?

— Он сам. Тем более патрульный был в холле, его можно пригласить, и он подтвердит, не слепой. Де Руде говорит, что приезжал встретиться с вами, но не нашел и прошел в комнату к Циммерману, надеялся застать вас там. Они разговаривали, так что де Руде был последним, кто видел Циммермана в живых.

— Какие у вас есть основания полагать, что это так?

— Никаких. Вот только ведь вышел же кто-то, не оставив его в живых. И кое-что все-таки не сходится в показаниях де Руде. Но сейчас мы не станем вдаваться в подробности. А де Руде я задержу. Если вы хотите, чтобы все его права были соблюдены, наймите ему адвоката. Меня сейчас больше занимает нарушение прав Циммермана, да и Сторса тоже, на жизнь, а также налогоплательщиков штата Коннектикут на право привлечь убийцу к ответу. Хочу вам задать еще пару вопросов, мистер Фольц, как самому старому и верному другу мистера Циммермана. Не затаил ли де Руде какой обиды на Стива Циммермана? А может, у него была причина его бояться?

— Нет.

— У вас нет ни малейшего подозрения, почему убили Стива Циммермана?

— Нет.

— Может быть, вам известен мотив для этого убийства, ведь у кого-то здесь он все-таки был?

— Нет.

— И у вас нет никакой идеи, почему убили Стива и кто это мог сделать?

Шервуд откинулся на спинку стула. Он теребил себя за мочку уха, наконец повернулся и вопросительно посмотрел на полковника и инспектора. Брисенден пожал плечами, Кремер покачал головой.

Шервуд снова взглянул на Мартина:

— Полагаю, с этим все, мистер Фольц. Ваш слуга де Руде под арестом, и сейчас я никому не разрешу с ним разговаривать. Вы, конечно, свободны, но я прошу вас оставаться в имении. Если вы хотите нанять де Руде адвоката, хотя мне кажется, это не срочно, можете воспользоваться телефоном или послать записку с одним из моих людей. — Он переключился на патрульного: — Приведите сюда мисс Рэфрей.

Мартин встал, посмотрел на Дол, как будто что-то хотел ей сказать, но повернулся и молча вышел.

Он шел к Сильвии, и Дол проводила его взглядом.

Потом, наморщив бровь — если так и дальше пойдет, у нее на этом месте будут морщины, — откинула назад голову и закрыла глаза. Ей ужасно хотелось уличить Джэнет во лжи, прямо здесь, перед этими мужчинами, чтобы они выбили из нее правду, но она знала, что не может этого себе позволить. Риск слишком велик. Но все равно истину надо было выжать из Джэнет. Любым путем…

Если все свидетели до этого момента пролили мало света на совершившееся преступление, то от Джэнет Сторс и Сильвии Рэфрей вообще не было никакого толка: десяти минут на каждую из них оказалось более чем достаточно. Джэнет, сосредоточенная, при полном параде, причесанная и совершенно непроницаемая, сказала, что из комнаты не выходила с тех пор, как пришла туда чуть раньше десяти часов. Легла спать в полночь, но заснуть не могла.

Ничего подозрительного не слышала.

Сильвия, совсем непричесанная, но с упрямо вздернутым подбородком, вид которого доставлял Дол удовольствие и чувство облегчения, ничего не слышала, уснула, как только голова коснулась подушки, а проснулась от стука Дол в дверь. На вопросы о мотиве для убийства Циммермана и Сторса, который мог быть у де Руде, сказала, что в такие глупости не верит и знать ничего не знает.

Дожидаясь Рэнта, Шервуд подошел к окну и сладко потянулся. Тьма за окном уступала место мутному молочному свету, с легким голубоватым оттенком.

Брисенден переменил положение на стуле, скорчив при этом гнусную гримасу Дол, вероятно, тридцатую по счету из целой серии за эту ночь. Кремер бросил изжеванную донельзя сигару в пепельницу и достал новую.

Джордж Лео Рэнт вошел и побрел к столу, затем сел, скрестив ноги, стараясь казаться вежливым и законопослушным. Шервуд, сгорбившись, подошел к нему от окна, зевая и засунув руки глубоко в карманы брюк.

— Ну, мистер Рэнт, я полагаю, вы знаете, почему мы здесь собрались.

Рэнт кивнул:

— Миссис Сторс сказала мне. Я соболезную. Насилие присутствует во всех процессах природы, но насилие, выражающееся в убийстве, свидетельствует об отсутствии духовного начала у человека. Я отвергаю это второе проявление бездуховности, хотя для меня, как личности, в нем есть определенная выгода. У вас была причина подозревать меня в смерти мистера Сторса, но, конечно, нет и не может быть причины обвинять меня в смерти мистера Циммермана. С ним я почти незнаком.

— Да-а, спасибо, что напомнили мне. Конечно, из всех вероятностей, что мы рассматриваем… если вы убили Сторса, а Циммерман знал об этом, вы вполне могли устранить его, чтобы защитить себя. Такие случаи хорошо известны.

Рэнт робко улыбнулся:

Тем не менее это осложняет вам жизнь в любом случае, даже если вы снимете с меня подозрение.

Но может и упростить, если только подойти к этому с другой стороны. Очень даже может.

Брисенден проревел:

— Это еще что за чушь? Что вам известно?

— Ничего. Я не знаю ничего. Впрочем, извините меня, одна вещь мне ясна. Скажите только: правда, что Циммермана нашли лежащим на кровати, задушенным электрическим шнуром?

Шервуд пробормотал «да».

— И этот шнур ему накинули на шею и завязали, несмотря на сопротивление? И задушили до смерти?

Или его сначала оглушили ударом или наркотиком?

— Я не знаю. Думаю, он сопротивлялся. Постельное белье сбилось.

— Если он боролся за жизнь, то я знаю одну вещь, которая могла бы вам помочь. Если для вас важно время. Его убили до 11.25. В это время я пришел в свою комнату, по соседству с его. Между комнатами шкафы, но у меня острый слух. И я не спал. Лежал в постели и отдыхал. Если бы на постели боролись двое мужчин, я бы непременно услышал. Я ясно слышал другие звуки.

Например, совсем поздно — стук в дверь рядом с моей, сопровождавшийся разговором двух мужчин. Они говорили шепотом. Потом шаги и хлопанье двери. Как вы уже, наверное, поняли, это были мисс Боннер и патрульный. Они так взволнованно говорили, что я вышел в холл посмотреть, что случилось. Патрульный не разрешил мне войти в комнату Циммермана. Мисс Боннер пошла вниз за полицейскими со двора. Моя помощь не требовалась… ее не захотели принять. Я пошел к себе и оделся.

Шервуд сел. В его взгляде на Рэнта не было ни удовлетворения, ни благодарности. Наконец он проворчал:

— Это вы мне говорите. Черт меня побери, можно подумать, что тут санаторий для глухих и немых.

Человека задушили в доме, полном народа. И никто ничего не видел, не слышал и не подозревал. Вы считаете, раз вы ничего не слышали с 11.25, то, значит, Циммермана убили раньше. Ни черта это не значит, это только доказывает, что если его убили позже 11.25, то убили его вы. Я вас не обвиняю.

Скажу вам честно: такое обвинение мне нечем доказать. Но вот что я хочу у вас спросить: вы можете добавить что-нибудь к тому, что вы нам сказали?

Что могло бы помочь нам. Все, что угодно, о событиях в доме. Все, что вы знали или подозревали, а может, и сейчас подозреваете?

Рэнт медленно покачал головой:

— Ничего, что могло бы вам помочь.

— О\'кей. Тогда все. Оставайтесь в доме.

Когда Рэнт ушел, наступила тишина. Дол снова прикрыла глаза. Шервуд сидел, опустив подбородок на грудь. Кремер жевал сигару, уставившись в стену.

Брисенден встал:

— Я прикажу Тэлботу отвезти де Руде в штаб-квартиру. — Он облизал губы.

Прокурор устало кивнул:

— Валяйте. Но я не санкционирую вам ничего, только допрос подозреваемого. И втолкуйте это вашим людям.

— Куда вам, — презрительно пробормотал полковник и промаршировал вон из комнаты.

Инспектор встал, налил себе полчашки вконец остывшего кофе и залпом выпил, пару раз закашлялся, взял сигару, затем медленно подошел к Шервуду и стал напротив него. Дол чуть приподняла пушистые ресницы, с интересом наблюдая, что он делает, и снова прикрыла глаза.

— Ну, — сказал Кремер, — повторяется все то же самое, что и со Сторсом. Мотив. Вот где надо копать, но я не вижу, чем могу вам помочь. Не думаю, что они что-то выжмут из де Руде, если только из него есть что выжимать. Полагаю, до вас уже дошло, что он не лжец и никакой не убийца. Все могло случиться точно так, как он рассказывает. Он пришел в комнату к Циммерману и, вполне возможно, мог слышать, как тот запирает дверь, конечно, если предположить, что кто-то прятался в комнате у Циммермана, пока де Руде был там. Потом Циммерман заснул, а этот парень выбрался из тайника, сделал свое дело, открыл дверь и пошел к себе в комнату отдыхать, наверняка полагая, что до утра его беспокоить не будут, и, должно быть, ужасно разозлился, что его подняли так рано вопреки его ожиданиям. Если так и было, то это либо Фольц, либо Чишолм, но уж никак не Рэнт. Если это Рэнт, то де Руде либо врет, либо ему померещилось, что слышал, как закрывают замок. А может, Циммерман сам открыл дверь позже, когда выходил в ванную, ведь у него в комнате ее не было, да и забыл закрыть ее потом. Но если убил де Руде, придется копать почему.

— Да-а, — протянул Шервуд с сарказмом. — Спасибо и на этом!

— Не стоит благодарности. Но один маленький опыт можем попробовать сделать. Если ничего не добьемся, то хоть удовлетворим свое любопытство.

Рэнт сказал, что если бы в постели Циммермана шла борьба после 11.25, то он бы услышал. Что-то мне не верится… Вряд ли это могли также слышать мисс Боннер или даже Фольц. Что, если мы соберем их всех и проверим?

Шервуд с трудом поднялся на ноги. Дол открыла глаза.

Наступил понедельник. Над Берчхевеном вставало прекрасное и беззаботное сентябрьское утро. Его первые лучи побежали по окнам второго этажа, веселые и озорные, и не было им дела до зловещей и нелепой картины, которую там застали, а будь у них чувство юмора, они вдоволь посмеялись бы над женщиной и тремя взрослыми мужчинами, стоящими молча и напряженно вслушивающимися во что-то, сначала в комнате у Фольца, потом у Дол Боннер. А в это время в комнате у Циммермана, отправившегося в свой скорбный путь на секционный стол морга, здоровенный патрульный катался по кровати, сгибался и разгибался, как актер в детской пьесе, а три его товарища мрачно наблюдали за ним.

Глава 16

Шесть часов спустя Дол Боннер сидела на подоконнике, прихлебывала горячий чай из чашки и смотрела на залитый солнцем газончик.

Она пришла к выводу, что у нее нет безопасного окольного пути. Либо ей придется прыгнуть через пропасть, либо бросить все это дело. Шанс форсировать события с меньшим риском у нее был, и весьма приличный, но когда около десяти утра двое полицейских привезли де Руде и освободили его, этого шанса не стало. Дол видела, как де Руде вылезает из машины и требует проводить его к Мартину, по нему не было заметно, чтобы он горевал, и он совсем не походил на человека, сломленного допросом.

Шервуд уехал на заре, но теперь объявился снова.

С ним был Брисенден, они заперлись в игральной комнате и допрашивали Лена Чишолма. Лен объявил патрульному у своей двери, что проснулся, хотя тот и сам бы догадался по его громким, протяжным и жалобным стонам с похмелья. Инспектор Кремер отбыл.

Дол так и не поспала и сознавала, что голова у нее не такая ясная, как хотелось бы. Солнечный газон казался ей картинкой из сна: такой пышный и манящий, он одновременно таил в себе какую-то угрозу, а какую — она не могла понять. Мозги у нее были как каша, и с этим приходилось мириться. Ей не удавалось лечь и заснуть: мучила мысль о необходимости решиться, она знала, что должна сделать это, уже несколько часов, все время, пока уклонялась от своего долга. Это началось, когда Дол впервые услышала рассказ де Руде в игральной комнате.

У нее возникло убеждение, бывшее прежде всего лишь слабой догадкой. Ничего удивительного, что с этой уверенностью, поселившейся в ее голове, ей было не до сна. Ее терзала мысль, что, пойди она к Циммерману с тем, что знала, в десять часов, а не в два, он и сейчас был бы жив. И все давно кончилось бы.

Теперь Циммермана не было, и идти ей было не к кому. Это вызывало у нее отчаяние.

Она уж думала пойти к Шервуду, сообщить ему свои факты и смириться с поражением. Но, присмотревшись к его методам, стала сомневаться, что он доведет дело до конца как надо. А дело стоило того. С убийцы Сторса и Циммермана следовало снять маску. Дол даже решила напасть на де Руде с тем оружием, что у нее было, но передумала: это было безнадежно. Потом размышляла, как заманить в западню Джэнет, чтобы та призналась, но отвергла и эту мысль. Один неверный шаг — и все рухнет.

Как только она откроет то, что ей известно, на нее обрушится вся мощь хитрости и отчаяния, если только она не сможет нанести упреждающий удар.

Итак, наконец она приняла решение. Голова была по-прежнему тяжелой, но зато появилась решимость.

Она сделает этот прыжок. Ничего другого не остается.

Дол проглотила остатки чая, встала и пошла к зеркалу, взглянула в него на себя и пробормотала:

— Выглядишь как грязь на берегу после отлива.

И чувствуешь себя не лучше. — Немного причесала волосы, припудрилась, покусала губы зубами, нанесла помаду и пошла к чемоданчику, стоявшему на столе. Открыла его, отстегнула пистолет «холкомб» с крышки чемодана, проверила обойму и передернула затвор. Переложила пистолет в свою сумочку.

С сумочкой под мышкой спустилась вниз и сказала полицейскому в холле, что хочет видеть Шервуда.

Полицейский прошел в игральную комнату, вернулся и сказал, что она может войти.

На Лена Чишолма Дол даже не взглянула. Он сидел, крепко упершись локтями в подлокотники стула, опустив голову и бережно поддерживая ее руками.

На Брисендена тоже внимания не обратила, он стоял, как всегда свирепый, как пес на привязи, и сразу обратилась к окружному прокурору:

— Я хочу пойти поговорить накоротке с Мартином Фольцем. А вас предупреждаю на тот случай, если вы проинструктировали своих людей никого из нас не выпускать из поля зрения. Пусть за нами никто не следит. Мне нужно поговорить с ним тет-а-тет. Если у меня все получится, как задумано, я вам все подробно доложу.

— Что за идея? — Шервуд посмотрел на нее без энтузиазма. — Давайте-ка лучше выложите мне все сейчас.

— Вот этого я не могу сделать. Может, и выкладывать нечего. Я не собираюсь с ним сбежать. Мы останемся в Берчхевене. Можете мне доверять, и я не стану пытаться его задушить.

Шервуд посмотрел на нее в раздумье. Наконец пожал плечами:

— Разрешаю, только из имения не уходите.

— Прикажите своим людям, пожалуйста.

Шервуд повернулся:

— Вы слышали, Квил? Скажите ребятам, что мисс Боннер и Фольц идут погулять и не надо их беспокоить.

Сержант вышел, Дол последовала за ним.

Она спросила у патрульного в холле, где Мартин с Сильвией, и он послал ее в оранжерею. Там она их и застала. Мартин растянулся на кушетке в нише, закрыв глаза, а Сильвия сидела на краешке кушетки и гладила его по лбу. Ее пальцы едва касались кожи, двигались нежно, ласкали. Они застыли, как только она увидела Дол, и глаза ее взглянули устало и осуждающе. Мартин пошевелился и сел.

— Что-нибудь… новенькое? — спросила Сильвия.

— Нет, Рэфрей, — коротко бросила Дол. — Что было бы с мужчинами без их ангелов-хранительниц?

Но я собираюсь разлучить вас. Мне в голову пришла одна мысль, и я хочу обсудить ее с Мартином.

— Я с ним ничего не обсуждаю. Он для этого не создан.

— Со мной обсудит. Ты не откажешься, Мартин?

— Конечно нет, — ответил он без особого удовольствия. — Говори.

Дол покачала головой:

— Не здесь. Я тебя уведу. Хочется поговорить тет-а-тет. Пойдем.

Сильвия встала, поджав губы.

— Я знала… что-то случилось. Когда ты вот так выглядишь, я всегда предчувствую плохое. Дол… я больше не вынесу! Не понимаю, как выносят другие!

И ты… такая чертовски загадочная…

— Нет во мне ничего таинственного, просто я хочу пройтись с Мартином по свежему воздуху. Получить у него консультацию. Это полезнее для его нервов, чем сюсюканье с тобой. Тебе тоже хорошо бы чем-нибудь заняться. Пойди на кухню, испеки пирог. Пошли, Мартин.

Наконец им удалось уйти, а Сильвия стояла и смотрела им вслед. Вместо того чтобы сразу выйти из дому, Дол провела Мартина вдоль бокового холла, прошла на восточную террасу, всю залитую солнечным светом, как и весь хорошо ухоженный склон холма, простиравшийся перед ним. Дол сказала:

— Пойдем здесь, — и стала спускаться прямо по траве, пренебрегая дорожкой. Мартин держался с ней рядом, сварливо бубня:

— Не выношу уходить из дому далеко, дальше двадцати ярдов, потому что кругом шныряют проклятые копы.

Дол буркнула что-то неразборчивое. Еще через пятьдесят метров Мартин остановился и потребовал от Дол ответа.

— Куда это мы собрались? Я вниз не пойду.

Дол смотрела на него в упор:

— Это самое тихое место. Лужайка под кизилом у пруда. Копы туда не пойдут… ты знаешь, считается, что я им помогаю. Нам никто там не помешает.

Мартин упрямо покачал головой:

— Нас и тут никто не услышит. Что ты хочешь обсудить?

— Ну Мартин, — укорила его Дол, — где же твоя обычная галантность? Мне хочется поговорить с тобой именно на лужайке. Может у меня быть каприз?

Боже, стоит мне только захотеть, и тебя туда притащат шестеро здоровенных копов. Они меня высоко ценят с тех пор, как я нашла твои перчатки. Ни в чем мне не могут отказать. Но мне хочется, чтобы там были только мы с тобой, вдвоем.

Ей казалось, что она улыбается ему. Сердце у нее гулко билось в груди. Дол боялась только, как бы не выдать себя раньше времени, иначе ее план не сработает. Она знала, что он вполне способен повернуться и возвратиться в дом, но если ей удалась улыбка такой, какой Дол пыталась ее изобразить, он пойдет с ней… Должен. Она уверенно повернулась и двинулась вниз по склону.

Он шел за ней. Ей очень хотелось, чтобы сердце перестало так бешено биться, но, видно, ей не хватало хладнокровия. Они прошли мимо пруда, вышли к зарослям кизила. Наклонившись под ветками, пролезли на лужайку.

Дол спросила:

— Ты здесь не был с тех пор, как это случилось? — Она протянула руку. — Вот дерево, к которому привязали проволоку… вот к этому суку. А вот скамейка, которую перевернули, копы поставили ее на место. Что это? А, колышки, ими отметили, где скамейка лежала. — Она села на скамейку и вздрогнула. — Здесь, конечно, не холодно, но когда приходишь сюда с солнечного склона, кажется, что зябко и ужасно темно. Садись, Мартин. Не стой с таким видом, будто вот-вот бросишься наутек. Мне в самом деле надо с тобой поговорить.

Он опустился на краешек скамьи на другом конце, футах в четырех от Дол, и капризно произнес, тоном, который Сильвия называла фальшивым:

— Ну ладно, говори.

Дол не смогла себя заставить взглянуть на него.

«Сейчас, — думала она, — лучше на него не смотреть». Она уставилась на траву у себя под ногами и сказала, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно будничней:

— Я хочу поговорить с тобой о признании. Множество людей признается в разных проступках. Священникам признаются в грехах, больших и малых, мужьям и женам, братьям и сестрам, матерям и друзьям — в различных ошибках и обидах. Признаются по своей воле и по принуждению. Кажется, это инстинкт, и устоять против него невозможно. Ты так не думаешь?

Дол с усилием все же подняла на него глаза и увидела, что он не собирается отвечать, а затаил дыхание и неотрывно смотрит на нее. Она потупилась и продолжала:

— Конечно, в любом случае никто не признается ни в чем мало-мальски серьезном без принуждения. Священнику исповедуются, потому что хотят получить отпущение грехов. В полиции мужчины иногда признаются, чтобы их перестали бить. И так далее. Но я полагаю, что основная причина признания в том, чтобы снять с себя тяжесть вины, которая становится невыносимой и терзает душу. Впрочем, тебе это хорошо известно. Если бы здесь оказался Стив Циммерман, он объяснил бы все в терминах психологии, я так не умею.

Но именно об этом я хотела с тобой поговорить. О различных причинах, вызывающих признание. Конечно, я не так глупа и не думаю, что ты признаешься только потому, что я заговорила об этом. Нет, мне кажется, потребуется веская причина.

Дол услышала его дыхание и взглянула на него. Он пытался улыбнуться. Сказал:

— Ну, лучше мне тебе признаться. А ты признайся мне. У тебя признание займет больше времени, чем у меня. — Голос его вдруг стал опять капризным. — Какого черта надо было тащить меня именно сюда, чтобы поговорить о признании? Я не священник.

— Я тебя привела сюда, чтобы назвать причину, по которой ты мне признаешься. — Теперь Дол не сводила с него глаз, а пальцы крепко вцепились в кожаную сумочку, которую она держала под мышкой. — Тебе ничего не остается делать, кроме как признаться. Есть много причин, но главная в том, что тебе не повезло. Вот это тебя и выдало. Я имею в виду, что Джэнет нашла твои перчатки.

— О чем, черт подери, ты говоришь? — Голос Мартина был груб, без сомнения, но это была не естественная грубость. В голосе слышался металл. А выражение лица выдавало его больше, чем голос. — Тебе кажется, что ты удачно шутишь? Не Джэнет нашла перчатки, их нашла ты.

Сумочка скользнула ей на колени, она открыла ее и запустила в нее руку, словно желая что-то достать оттуда. Но рука Дол так и осталась в сумке. Она проделала все это, не сводя с Мартина глаз.

— Но мне хочется рассказать, что выдало тебя, Мартин. После того, как нашла перчатки, я сняла с арбуза отпечатки пальцев. Он был весь в отпечатках Джэнет. Она спрятала перчатки. Я пошла к ней, и она призналась, что нашла их в куче мха и перегноя.

В розарии. Она узнала твои перчатки и захватила их с собой, в свою комнату. Потом, когда ее отца нашли убитым и стали искать перчатки, она осмотрела найденную пару. Увидела следы от проволоки. Она не думала, что ты убил ее отца. Но она не хотела, чтобы узнали, что это твои перчатки, не хотела тебя втягивать в это дело… такими были ее слова. А кроме того, она затруднялась объяснить, почему взяла их себе, спрятала в своей комнате. — Рука Дол крепко сжала рубчатую рукоятку пистолета в сумочке. — Но вчера днем выяснилось, что перчатки куплены в субботу. Единственное место, где Джэнет могла увидеть их, это в прихожей. Они лежали в кармане твоего пиджака. Вот только ее там не было. Она в это время была в розовом саду и не могла видеть ни тебя, никого другого в прихожей. Ее признание в том, что она узнала твои перчатки, было ложью. Но объяснить, зачем она взяла их с собой в комнату, спрятала их в арбузе, можно только одним. Она в самом деле знала, что они принадлежат тебе. Ничьи больше она бы не взяла с собой, да и защищать, кроме тебя, не стала бы никого. Она знала, что перчатки твои, и был только один путь для нее узнать об этом: она видела, как ты прятал их в розарии. Когда ты занимался этим, то не знал, что Джэнет отошла в заросли орешника взглянуть на какую-то птицу?

Джэнет была там. И видела, как ты наклонился и прячешь что-то в куче мха и мульчи, под розовым кустом. А когда ты ушел, она пошла посмотреть, что же там такое, и нашла перчатки.

Резким движением Дол выхватила из сумочки пистолет. И сказала, глядя Мартину в лицо:

— Смотри, Мартин. Стрелять из этой штуки я умею. Долго тренировалась. Не думай, что не решусь. Я тебе показываю его, чтобы у тебя не возник соблазн поступить со мной, как со Сторсом и Циммерманом. Если дойдет до этого, я тебя не убью, но раню. А ты, я знаю, не выносишь даже мысли о ранении. Поэтому не делай резких движений.

Мартин перевел взгляд с пистолета на ее лицо. Она привыкла видеть его глаза капризными, жалобными или насмешливыми, но теперь они стали отвратительными… как маленькие твердые галечки, спресованные из страха и ненависти. Дол невольно содрогнулась, увидев, во что превратились глаза человека, которого, как она думала, хорошо знает. И голос у него был совсем незнакомый:

Убери эту штуку. Убери, говорю тебе!

— Не вздумай даже пошевелиться. — Рука Дол, крепко сжимавшая пистолет, уперлась в скамейку. — Ты, кажется, собираешься вскочить и убежать, так вот знай: я буду стрелять. — Она заставила себя смотреть в его невыносимо противные глаза. — Закончу с Джэнет и перчатками. Не знаю, понял ты или нет, что их взяли из розария. Ты и близко к нему не подходил, думал, что если их найдут, то объяснишь, что они у тебя пропали из пиджака. Это было безопасней, чем искать их и пытаться от них избавиться. Ты был удивлен и расстроен, когда их нашли в арбузе.

Я смотрела на тебя, когда ты услышал эту новость.

Но я помню, как хорошо ты справился с собой. Поэтому и приняла меры предосторожности. Только пошевелись, и я нажму на спуск. Что касается Джэнет, то в субботу она уже знала, что ты убил ее отца.

Она ведь видела, как ты прячешь перчатки. Я не хочу разбираться в ее чувствах, но ясно, что она от тебя без ума. Бог знает почему. Может, она не верит в отмщение, а может, просто жертвует дочерней любовью ради другой любви. Или рассчитывает в будущем бросить на весы свой рассказ, как она спасла тебя.

Не важно.

Итак, вчера днем я узнала, что ты убил Сторса. Сначала я догадывалась, но не верила, потому что не могла придумать веской причины для убийства. Знала, что должен быть мотив, но его не было. Все остальное было налицо: перчатки твои, время у тебя было, ведь никто не знал точно, когда ты оставил свое имение днем в субботу и пошел сюда. Разве что де Руде знал, но он предан тебе душой и телом. Но мотива для убийства не было, даже намека на него. Свет замерцал вчера днем, когда Сильвия сказала мне, что Стив Циммерман сделал ей предложение выйти за него замуж.

Стив — твой самый близкий друг, он знал, как ты обожаешь Сильвию. И вдруг он захотел на ней жениться, только чтобы не женился ты. Но почему? Допустим, он был влюблен в Сильвию, но скрывал это из-за вашей дружбы. Почему вдруг такое страстное желание лишить тебя Сильвии? Не потому ли, что знал, что ты убил Сторса? Очень вероятно. Но как он узнал и зачем ты это сделал? Тогда я подумала, что совсем не обязательно полагать, что мысль сделать предложение Сильвии возникла у Циммермана внезапно. Он мог решить это и месяц назад, или неделю, или день. Он мог дожидаться подходящего момента, но мог решиться пойти и на другие шаги — например, поговорить с опекуном Сильвии. И он действительно ходил в то утро к Сторсу и разговаривал с ним. О чем-то не совсем обычном, судя по его замечаниям Сильвии, когда они встретились в коридоре у Сторса. И потом, его упорное нежелание раскрыть тему своего разговора со Сторсом. Видишь, как я вышла на мотив? Понимаешь, как предложение Стива, сделанное Сильвии, вывело меня на эту версию?

Ответа не последовало. Дол больше не смотрела в глаза Фольцу: ей было противно, но глаз с него она не спускала. Он наклонил голову, вцепился руками в край скамейки и раскачивался всем телом вверх-вниз, ритмично и без конца, как метроном.

— Прошлой ночью я все сопоставила, и все сошлось. Циммерман решил, что ты недостоин Сильвии, пошел к Сторсу, сказал ему об этом и объяснил почему. Он так убедил Сторса, что тот заявил Сильвии, что готов убить тебя собственными руками, хотя имени твоего не назвал. Хотел, наверное, сделать это вечером в Берчхевене. В моем офисе ты узнал, что Сильвия встретилась с Циммерманом, который выходил от Сторса очень взволнованный. И ты знал, что он рассказал ее опекуну… о чем бы ни шла речь. Когда ты, Лен и Сильвия приехали к тебе в имение в субботу, Циммерман уже дожидался тебя. Вы пошли с ним в твою комнату, и Стив подтвердил все твои опасения: он все рассказал Сторсу. Ты знал, что потерял Сильвию… и ее наследство. Иногда я задаюсь вопросом, что тебя влекло сильнее, полагаю, ты и сам не знаешь. Вот тебе и пришлось убить Сторса, что ты и сделал. Ты знал, что Циммерман сразу догадается, кто виновник, но рассчитывал, что друг детства не сможет тебя выдать и обречь на смерть на электрическом стуле. Не удивлюсь, если в тот вечер Циммерман предложил тебе избежать этой участи в обмен на отказ от Сильвии. Это логично. Ты согласился? Или отказался? Я не знаю.

Только вчера днем Циммерман предложил Сильвии руку и сердце, а ночью ты убил его.

Я собрала мозаику из фактов и наконец в два часа ночи решила пойти к Циммерману и выложить их ему, настоять, чтобы он сказал правду. Мне казалось, я смогу вынудить его. Когда я вошла в его комнату, он был мертв. Конечно, это подтвердило мои предположения, но я решилась действовать слишком поздно. А могла бы спасти Циммермана.

Была еще маленькая вероятность, что убил все-таки де Руде, страстно преданный тебе. Этой вероятностью я пренебрегла, после того как услышала утром его показания Шервуду. Очевидно, он не знал, что Циммерман убит. Не потому, что он сам так сказал, а потому, что рассказал, как Циммерман запер за ним дверь. Если бы он убил Циммермана, то уже знал бы, что мы нашли дверь открытой. Незачем ему было выдумывать такую нелепую ложь. Должно быть, он говорил правду, он на самом деле слышал, как щелкнул замок. Значит, ты должен был прятаться в комнате все то время, пока там был де Руде, слышал его разговор с Циммерманом, знал, что де Руде искал тебя и не нашел. Вот тут ты и придумал свою историю с содой и кухней. Может, ты и ходил на кухню, но совсем в другое время. В часы, о которых идет речь, ты прятался в комнате у Циммермана, ждал, когда он заснет, чтобы проскользнуть к постели и задушить его этим злосчастным шнуром.

Полагаю, когда умер Циммерман, ты почувствовал себя в безопасности. Так ведь? Теперь, когда он умолк навеки, никто не должен был узнать мотив убийства. Ни первого, ни второго. А без мотива подозрения беспочвенны и доказательств нет. Ты на это рассчитывал? Так ведь?

Фольц замер. Его тело перестало двигаться, он сидел опустив голову, не смотрел на Дол. Он не был в отчаянии, по тому, как вздымается его грудь, было видно, что он готовится действовать, ему не хватало воздуха, кислорода для бурлящей крови. Но он ничего не говорил и не двигался.

Дол пошевелилась, слегка подвинулась на скамейке. Ее левая рука держалась за край скамейки, так что он не мог ее видеть из-за складок юбки. Пальцы Дол побелели от напряжения, она ждала, что он перевернет скамейку. Сказала коротко и решительно, как только сумела:

— Не думай отмолчаться, Мартин. Прежде чем мы уйдем отсюда, ты мне выложишь кое-что. Я хочу знать, что сказал про тебя Циммерман Сторсу утром в субботу. Мне нужно знать. Вот это я и имела в виду, когда говорила о признании. Больше тебе ни в чем признаваться не надо, остальное я уже знаю.

Так что он сказал?

Ни ответа, ни жеста.

— Давай, я все равно узнаю.

Ничего.

— Посмотри. — Голос у Дол осекся. — Ну ладно.

Можешь не смотреть. У меня пистолет, в нем шесть патронов, а к тебе нет и тени сострадания. Даже не потому, что ты убийца, а из-за Сильвии. У меня к тебе жалости нет и не будет. Когда я вела тебя сюда, знала, что собираюсь сделать, и я это сделаю. Сейчас ты выложишь мне, что сказал Циммерман Сторсу. Если нет, я выстрелю в тебя. Стрелок я хороший и случайно не убью. Отсюда, где я сижу, легко попаду в ногу или в бедро. Конечно, сбегутся люди. Я расскажу Шервуду все, что знаю, все, что говорила тебе. Скажу, ты напал на меня и мне пришлось стрелять для самозащиты.

Тогда он примется за тебя с Брисенденом и остальными. Они-то из тебя что угодно выбьют…

Наконец он шевельнулся, сделал судорожное движение и смотрел не на нее, а на пистолет. Потом его глаза сосредоточились на ее лице.

— Будь ты проклята! — Это была ярость, вызванная непреходящим страхом, беспомощным отчаянием, пронизавшим его кровь и плоть. — Ты не сделаешь этого!

— Нет, сделаю. Сиди смирно. — Теперь Дол была уверена, что сможет пойти на такое, была хладнокровна и уверена в себе. — Я знаю, ты боли боишься как черт ладана. Вот и сделаю тебе бо-бо. Пуля причиняет ужасную боль, если попадает в кость даже на излете. А я от тебя всего в шести футах. Считаю до двадцати. Но предупреждаю: не двигаться. Иначе — стреляю сразу. При счете «двадцать» — выстрелю. — Дол подняла пистолет. — Один… два… три… четыре…

На счет «двенадцать» он закричал — нет, почти завизжал от ужаса:

— Стой! Не делай этого!

— Тогда рассказывай. И быстро.

— Но дай мне… Боже мой, дай…

— Говори!