— Какие-то военные воспоминания, — махнула рукой Руфина Терентьевна. В руке, по деревенскому обычаю, у неё был зажат носовой платок. Он благоухал «Красной Москвой». — Какие-то глупые истории, и вот мы остались без дачи! Неужели вы думаете… эээ… Нина, кажется, я не расслышала, что мы станем жить в эдакой эволюции?! Ваш папаша, должно быть, был большой оригинал, раз согласился на такие условия.

Это — моя благодарность за ее высокую, подлинную книгу о Рильке[1277] — насколько выше, проще и подлинней, чем книга Лу Саломе, не правда ли?





Надинька стояла как громом поражённая.

И в заключение — счастья Вам и радости: с великим началом — новым человеком — новым ребенком![1278] Кто он? Как его назвали? От имени многое зависит…





…Оказывается, её драгоценный, обожаемый, единственный дом оказался брошен, никому не нужен?! И такие утончённые особы, как эта самая генеральша и её дочь, жить в нём не хотят?!

Настоящее письмо к Вам — следом.



С любовью и благодарностью





Марина



— Турн унд Таксис Гогенлоэ, верно?

Надинька отдала бы всё на свете, чтобы вернуться в него, хотя бы ненадолго, а они… не хотят?!

ЦЕРЕТЕЛИ И.Г



<Апрель 1930>

Генеральша, очень недовольная, слегка кивнула и повлекла Зинушу в сторону зала.



Meudon (S. et О.)





Все трое проводили их глазами.

2, Avenue Jeawie d\'Arc





— Какие… военные воспоминания, а? — спросила Мирра, заглядывая Надиньке в лицо. — Вы с какого года на вашей даче жили?

Многоуважаемый Ираклий Георгиевич,





Посылаю Вам два билета на Вечер Романтики, — это собственно мой вечер, но я сочла милее для своих участников дать его под этим названием.



Цена билета 50 фр. Я бы с радостью пригласила Вас просто, но вечер — на лечение мужа, который очень болен (туберкулез), и моя единственная надежда. Честным трудом (т. е. стихами) не заработаешь никогда.

— С тридцать девятого. Ещё до войны въехали.



Билеты Вам шлю по совету М. Н. Лебедевой.





— А в войну?

Простите за неприятное письмо, но мне достаточно неприятно его писать. Кроме того, вечер действительно интересный: от Кн<язя> С. Волконского (Санкт-Петербург) до Поплавского (Монмартр), а посередке мы с Тэффи, к<отор>ая будет читать не-смешное.





Кроме того — трое петербуржцев — гумилевцев — Адамович, Г. Иванов, Оцуп (предреволюционная эстетика) и, наконец, Вадим Андреев, сын Леонида. Услышите целую эпоху.

— Мы с Агашей в эвакуацию уехали, в Зубову Поляну. Мама на фронте была, а папа в Казани, на заводе.



До свидания, надеюсь 26-го (суббота на Пасхальной неделе).





Всего доброго. На вечере увидите ту Алю, детские писания которой Вам так нравились, — 16 лет, выше меня.

— Выходит, дача пустовала?





МЦветаева

Надинька наконец посмотрела на Мирру:



ВИЛЬДРАКУ ШАРЛЮ

— Папа, когда приезжал в Москву, всегда заезжал. А потом мы вернулись.

<Медон, 1930 г.>[1279]





Дорогой господии Вильдрак, я получила письмо Ваше, и книгу.[1280] Не ответила Вам раньше лишь из нежелания превращать Ваш летний отдых в эпистолярный. Но поскольку Вы уже вернулись…



— Странно, — выговорила Мирра. — Очень странно. Тогда какие у этого генерала могут быть военные воспоминания? Или они с Павлом Егоровичем дружили?

Вы спрашиваете меня, почему я рифмую свои стихи:



Я католик, я крещеный.
У меня есть пес ученый.
Очень я его люблю,
Хлебом я его кормлю!





(Жако, 6-ти лет, сын лавочницы из нашего дома)

Надинька покачала головой:





Если бы указанный автор указанного четверостишия возгласил:

— Мы их никогда не знали.





«Я — христианин, обладатель собаки, которую кормлю хлебом», — этим бы он ничего не сказал ни себе, ни другим: этого бы просто не было; а вот — есть.



Вот почему, господин Вильдрак, я рифмую стихи.

— Тут какая-то тайна, — заключила Мирра. — Надо разобраться.



_______





Белые стихи, за редчайшими исключениями, кажутся мне черновиками, тем, что еще требует написания, — одним лишь намерением, не более.

— Мирка, представляешь, наш дом им совершенно не нужен.





Чтобы вещь продлилась, надо, чтобы она стала песней. Песня включает в себя и ей одной присущий, собственный — музыкальный аккомпанемент, а посему — завершена и совершенна и — никому ничем не обязана.

— Вот именно! — подхватила подруга. — Так и есть! И непонятно, зачем этот самый генерал добивался именно вашей дачи, если его супруга не может жить…



(Почему я рифмую! Словно мы рифмуем — «почему»! Спросите народ — почему он рифмует; ребенка — почему рифмует он; и обоих — что такое «рифмовать»!)





_______

— В эдакой эволюции, — подсказал Марк, о котором они позабыли, и все трое рассмеялись.





Вот попытка ответа на Ваш — легчайший! — упрек мне в том, что звуковое начало в моих стихах преобладает над словом, как таковым (подразумевается — над смыслом)! — Милый друг, всю свою жизнь я слышу этот упрек, просто — жду его. И Вы попали в точку, ничего обо мне не зная, с первого взгляда (по первому слуху)! Однако Вы оказались проницательнее других, сопоставив не только звук и смысл, но и — слово (третью державу!) Упрек же Ваш, вместо того чтобы огорчить или опечалить, заинтересовал меня, как повод к спору, из которого сама я могла бы немало извлечь для себя.



Второе отделение Надинька слушала плохо — всё раздумывала о превратностях судьбы и о своём утраченном доме. Да и никто из исполнителей больше не играл так, как та девчонка из первого отделения!..

Я пишу, чтобы добраться до сути, выявить суть; вот основное, что могу сказать о своем ремесле. И тут нет места звуку вне слова, слову вне смысла; тут — триединство.





Поймите, дорогой господин Вильдрак, я защищаю не свой перевод «Молодца» — не самоё себя, а свое дело: правое дело.

После окончания они ещё долго сидели в зале, пережидая, когда из гардеробных схлынет народ, рассматривали потолок, колонны, сцену и вышли почти последними.





Я Вам буду только благодарна, если Вы укажете мне те или иные темные — или просто неудачные — или невнятнозвучащие — места, тем более что я — иностранка. Я могу плохо владеть рифмой — согласна; но Вам никогда не убедить меня в том, что рифма сама по себе — зло.



В фойе торопливо одевались уходящие слушатели, гардеробщики в белых перчатках задвигали тяжёлые занавесы, отделявшие вешалки.

(Только не сердитесь! Если сержусь я-то в полном к Вам доверии.)





О Вашей книге. Знаете ля, она мне очень напоминает Рильке, Рильке в «Записках».[1281]



Надинька вдруг увидела в самом конце гардеробной, где была надпись «Служебная», ту самую весёлую маленькую профессоршу, Тамару Ильиничну. Профессорша сосредоточенно облачалась в длинную каракулевую шубу. Гардеробщик услужливо держал перед ней боты и большую папку, во всей видимости, нотную.

Ваша книга — обнаженное сердце, не защищенное формой, книга — сказанная, не написанная, а поэтому скорее услышанная, чем прочтенная. Я ее перечитала три раза. И себя нашла в ней (вот Вам случай поверить мне на слово) — главное в «Быть Человеком»,[1282] главное в: «Коль встретишь ты того, кто золотом владеет», главное в: «Бесстрастно говорят — подай и принеси»,[1283] главное в этих «подай и принеси», весомых, как существительное; которые я выделила бы курсивом; которые я прочла — курсивом!





Тамара Ильинична застегнула шубу, забрала боты, опираясь на руку гардеробщика, сунула в них ноги в туфельках, потопала, покачала головой и сказала что-то неслышное.

«Кушать подано» — та, подающая, та, принимающая, о «подаче» не думают; но Вы — я — мы — поэты, мы — обостренный слух, думаем за них: подано обеими моими руками — ее рукам, платиновым и праздным. Не так ли?





Гардеробщик почтительно поклонился.

Харчевня, это весь Рильке. Рассказы о Боге,[1284] Его собственное во внутренней сущности вещей. Когда я произношу имя Рильке, я имею в виду братство. Подделываться под Рильке невозможно, можно родиться, можно быть Рильке. В этой книге, наполненной любовью. Вы его брат, как человек, в этом Вы вместе — «братья-люди». Вы как его брат-дерево, его брат-волк.





И что меня особенно трогает — не знаю и не хочу даже знать, почему, — столь часто повторяемое Вами слово «милый», «милая», — не столько к людям относимое, такое скромное и такое не стихотворное!



Тамара Ильинична засеменила к выходу.

…Voici le cavalier sans cheval![1285]





Этой строкой определен Ваш выбор в жизни, может быть даже — прежде жизни! Кто хочет, может завести себе коня; кто хочет — молитвенник, но, не имея их, — быть (всадником, монахом) — высшая гордыня или высочайший отказ.

Надинька поняла — сейчас или никогда.





Как мне знаком этот всадник без коня!..



И вдруг решилась.

_______





— Тамара Ильинична!

…Не странно ли, что я, влюбленная в рифму более, чем кто-либо, обратилась именно к Вам, высокомерному ее неприятелю? Не проще ли было бы привести моего «Мóлодца» в гостеприимный стан друзей рифмы — если таковой существует?





Прежде всего и во всем: мой инстинкт всегда ищет и создает преграды, т. е. я инстинктивно их создаю — в жизни, как и в стихах.

Дама остановилась и близоруко прищурилась.



Итак, по-своему, я была права.





Дальше: нас с Вами связывают узы родства. Вы ведь любите Россию и Пастернака; и, главное, Рильке, который не поэт, а сама поэзия.

Марк охнул у Надиньки за спиной.





— Тамара Ильинична, простите меня за нахальство, — быстро проговорила Надинька, подбегая. — Я просто слушательница, я не музыкант. Сегодня ваша ученица играла Грига! Понимаете… Она играла его про нас, про мою маму, про наш дом, про то, как папа приехал!..

Пишу все это, чтобы сообщить Вам, что я с большим удовольствием приду в этот вторник к 4 ч. на 12, rue de Seine.





До свидания, дорогой господин Вильдрак. Вам решать, хотите ли Вы меня видеть. Если бы я не послала Вам рукопись, я бы испытывала по отношению к Вам ту же свободу, что и по отношению к Вашей книге: àme à àme[1286] (восхищаетесь этими тремя а!), но — мне неловко, что я попросила Вас ее прочитать, и поэтому буду молчать, пока не заговорите Вы.



Тамара Ильинична, закидывая голову, — Надинька была значительно выше, — слушала, не перебивала.

МЦ.





Р. S. Присланный Вами милый стишок о тетушке, которая, подметая пол, нашла апельсин, полон смысла и солнца; солнечное воскресенье, вощеный паркет, апельсиновый апельсин… и сама тетушка в чепце, смахивающем на фригийский колпак[1287]… но меня понесло, и Вы уже морщитесь!

— Сегодня они все вернулись, Тамара Ильинична. Мама с папой, дом, вообще вся та жизнь вернулась. Спасибо вам и девочке, которая играла…





Р. S. Мой Жако незнаком с псалмами, ибо он — истинный язычник и сын язычников, к тому же ходит в коммунальную школу, а не к г<осподи>ну кюре.

Профессорша покивала, словно понимая, что это ещё не всё.





Только рифма (необходимость срифмовать ученую собаку) превратила его в «крещеного». Как всегда, «в начале было слово», что до самой собаки, вернее — пса, то он действительно существует, с чего мне и следовало начать. Это — Зиг; ученый или нет, он шастает по помойкам.

Надинька перевела дыхание.



— Здесь учится мой сосед, Марк. Вот он! — Мирра тотчас же подпихнула Марка вперёд, а Надинька схватила его за руку. — Он мечтает попасть к вам на мастер-класс.



— И что ему мешает, вашему соседу Марку? — спросила Тамара Ильинична и улыбнулась.



— Вы уже набрали учеников, — пробормотал Марк обморочным голосом. Щёки у него горели, а губы налились синевой — от ужаса. — Как я могу!..



— Он отличный пианист, — затараторила Надинька. — Он… чувствует, я же слышала! Он у нас в комнате играет, у них нет рояля! Если бы вы его послушали, Тамара Ильинична, вот только послушали…



Профессорша вдруг засмеялась с каким-то особенным удовольствием.



— Я послушаю, — пообещала она. — Как хорошо, что вы так горячо чувствуете, девочка! Приходите в субботу в репетиционный зал на втором этаже, Марк. Знаете, где?



Марк кивнул. Говорить он, кажется, не мог.



— Часам к пяти пополудни, договорились?..



Марк опять кивнул.



— Ну и до свидания, — попрощалась Тамара Ильинична. — Рада, что вы любите музыку.



— Очень любим! — жизнерадостно подтвердила Мирка и предложила: — Может быть, вас проводить? На улице скользко!..



Тамара Ильинична засмеялась:



— Благодарю вас, молодые люди, не стоит. За мной всегда заезжает муж!..



Тяжёлая дверь проскрипела, закрываясь.



Гардеробщик в отдалении качал головой и улыбался.



— Что вы наделали, Надя?! — выпалил Марк в отчаянии. — Зачем?! А вдруг я… не способен?!



— А вдруг способен? — спросила Надинька и взяла его под руку. — Мирка, пойдём к нам чай пить!.. Марк, вы нам поиграете немного, а мы станем оценивать ваше мастерство и смотреть на вас через пенсне! Кажется, у доктора где-то есть пенсне.



Апрель 1957 года, Ленинград

ИВАСКУ Ю. П



Меudon (S. et О.)

Сергей Ильич перед зеркалом поправлял галстук, как гусак вытягивая шею.





2, Avenue Jeanne d\'Arc



Чёрт знает что. То ли он так уж сильно похудел, то ли отвык совсем от галстуков — и шея отвыкла тоже! — но выглядел он, прямо сказать, неважнецки.

7-го ноября 1930 г.





Прямо по-дурацки он выглядел!..

Многоуважаемый Г<осподи>н Иваск,





И для чего затеялся этот поход в ресторан! На заводе считают не то что часы, минуты до спуска ледокола на воду! Все работают света белого не видя, а начальника КБ — здрасте-пожалуйста! — понесло в ресторации ужинать!

Письмо и «Русский Магазин»[1288] получила. Участвовать согласна. Условия (2 фр. строка) подходят. Прилагаю стихи.





Сергей Ильич в гневе распустил галстук и принялся завязывать по новой. Когда-то буржуи придумали, что мужчина должен носить на шее эдакую дрянь, да ещё шелковую, да ещё неровную какую-то, странной формы, и до сих пор все носят — и коммунисты, и комсомольцы!

Большая просьба: так как я сейчас крайне нуждаюсь (это говорят все — всегда — но есть разные степени этой крайности, говорю о крайней) сделайте все, что можете, чтобы немедленно выслать мне гонорар, этим Вы меня не только выручите, а — спасете.



…Вместо того чтобы шляться по ресторанам, хорошо бы подумать в тишине.





О стихах. Если можно — пришлите корректуру, вышлю обратной почтой, если никак не возможно — правьте сами, очень прошу, сохраняя все мои знаки, особенно в последнем стихотворении, где всё на знаках.

Вот так сесть за стол с чистой, отглаженной скатертью — спасибо соседке, доброй Марье Мартыновне! — и подумать как следует. Его московские дела так и не были решены, и он знал, что решать их придётся в ближайшее время.





А вот это > обозначает промежуток между строками. (Когда нет — в строчку). В двух первых стихотворениях — легко, ибо идут четверостишьями. Словом, мой текст очень ясен, всё дело в корректуре.

Но — как?!





Итак, еще раз — горячая просьба о срочном гонораре и, по возможности, корректуре.[1289]

Он здесь, на заводе, ему некогда спать и есть, он превратился в истеричку — орёт по каждому поводу, курит по две пачки папирос в день.





Всего лучшего

Начальник первого отдела Гицко такую кампанию развернул против начальника КБ, только держись!





Марина Цветаева

Сергей Ильич держался уже плоховато — прав был когда-то старик Логунов. Работать стало в миллион, в миллиард, в десять миллиардов раз сложнее! Всё время приходилось оправдываться, писать какие-то бумаги, запрашивать характеристики, а Гицко не отставал.





<Приписка на полях:>



Он вцепился в Сергея Ильича, как мурена в кита — кажется, у них, у этих мурен, есть такое свойство: они не умеют разжимать челюсти, если уж ухватили добычу. Они могут только вырвать кусок мяса или пожрать добычу целиком — но не отпустить, даже если им грозит опасность.

Журнал приветствую.