Москва, 24 марта 2006-го
Весна. Надо же. Все-таки весна.
…Березовые лохмы на фоне оттаявшего — облака, как последние снежные островки, — неба (распадающийся инверсионный след — отпечаток протектора). Все прищурены и изгвазданы. Солнце слепит из пенистых луж, из ослизлых наледей, из влажного асфальта, из «отражателей» салатового жилета угрюмого мужика с ломом. Пятнистые колотые пластинки льдин плавают вместе с бычками и талонами в зелено-коричневой воде у бордюра; распадающиеся снежные брустверы зернисты, крапчаты и комковаты как пшеничная «кирза». Очумелая галка на грязном дорожном ограждении резким одиночным писком через небольшие равные интервалы перекликается с заглючившей автосигнализацией…
После короткой встречи с Толиком Ксения нырнула в машину (чудовищно забрызганную), сняла, сунула на торпедо темные очки и немного посидела за рулем — откинув голову и вертя в пальцах ключ. Крупный, тяжеленький — наверняка от навесного замка. Она не позволяла себе даже мысленно забегать вперед. Она позволила себе только кривовато хмыкнуть, прежде чем сунуть этот ключ в сумку, другой — автомобильный — в зажигание, надеть очки и оглянуться на предмет выезда.
…Переться пришлось через весь город, к черту на рога, на Юго-Запад. По Ленинскому чуть не до самой Кольцевой. В совершенно незнакомый район. Где следовало найти улицу Академика Виноградова, а на ней — строение семь. По данному адресу значился некий ГСК «Мотор», один из гаражей которого принадлежал Толику Иванову из «Селены». Хозяин этот бокс по прямому назначению давно не использовал, превратив его просто в сарай, куда складировал по мере надобности что угодно: от мебели до стройматериалов — благо жил раньше как раз рядом.
Ключ от бокса у него неожиданно попросил Игорь в конце декабря: требовалось ему ненадолго пристроить что-то, Толик не помнил, что, — а было некуда. Гараж ивановский стоял сейчас почти пустой, ключ он Игорю, конечно, дал — но с тех пор никаких вестей как о первом, так и втором не имел. Зайдя позже в гараж, Игоревых вещей Толик не обнаружил. Да, второй ключ у него имелся, и Толян даже вручил его Ксении — правда, в сопровождении грозного взгляда и после торжественной клятвы не вести себя по-гордински: этот теперь единственный…
…«Мазда» некоторое время переваливалась на колдобинах как утка — чтоб наконец с плеском погрузиться в безбрежную (хорошо хоть не бездонную) лужу. Одолев ее, Ксения повернула налево, медленно проехала вдоль не очень длинного ряда одинаковых глухих ворот и остановилась напротив бокса номер шесть («седьмое здание, шестой гараж — легко запомнить…»). Заглушила мотор, вышла (в размокшую грязь), осмотрелась. Солнце бликовало, ветер ерошил волосы. Серели расползшиеся сугробы, валялись старые покрышки, смотрели слепыми торцами не то складские, не то заводские корпуса. Ни души было не видать, только дальний бокс стоял распахнутый.
Она подошла по коротенькому пологому цементному взъезду к воротам с полустертой белой шестеркой, пошевелила замок — действительно навесной, здоровый, тронутый ржавчиной. Еще раз огляделась, сунула в него Толиков ключ. Освободила дужку из проушины и взялась за створку. Та шла с недовольным скрипом. На Ксению пахнуло погребной сыростью и слабым автомобильным (бензиново-масляным), всегда казавшимся ей не лишенным грубоватой приятности духом.
Она сняла очки. Бокс действительно был пуст — но лишь посередине. Вдоль стен автозапчасти, канистры, лейки, полупустые бумажные мешки с какими-то замазками, набитые невесть чем черные мусорные пакеты, брезентовые рюкзаки, «челночные» клеенчатые сумищи, а также тряпки, коробки, ящики, садовые инструменты, доски, рейки, рулоны, мотки, штативы, козлы, стулья, какие-то широченные фанерные листы и прочая, прочая лежали, стояли, громоздились сплошными непроглядными зарослями. Гулко стуча каблуками по цементному полу, Ксения вошла внутрь.
Cinephobia.ru
Параллельные прямые
23.03.2006. ANNIE1: Ну ладно, вот мы друг друга раскусили. И что дальше? Чего ты-то все эти три месяца добивался, если знал, кто я? И кстати, как ты меня узнал? Где-то видел? Почему я тогда не видела тебя?
23.03.2006. GHOST DOG: Видела, мать, видела. Даже, по-моему, пару раз, хотя и мельком. С Гариком, в ноябре или в декабре. Только не узнала. Я сначала думал, ты просто вид сделала, что мы не знакомы, а потом понял: правда не узнала. И понял, почему. Понял, когда со слов Гарика догадался, что ты ему (а значит, всем тут, в Москве) заливаешь, что в Питере всю жизнь прожила, а не несколько лет.
Мне стало ясно, что ТУ жизнь ты просто вымарала из памяти и сознания. Стерла. Нажатием Delete. Вместе с собственным именем, страной Латвией, вместе с тогдашними знакомыми — а главное, с тогдашней собой. Я ведь сам сейчас еле тебя узнал. Чего там — когда Гарик сказал, как тебя зовут, я уж поверил, что обознался; я так бы ничего до сих пор и не понимал, если 6 он не добавил, что по паспорту ты — Оксана. Могу поздравить: ты действительно стала другим человеком. И когда я в этом убедился, мне сделалось страшно интересно — как? И чего ты добилась в итоге? Потому интересно, что у самого у меня ни черта подобного не вышло.
У нас с тобой всю дорогу так — без взаимности: я на тебя всегда куда больше внимания обращал, чем ты на меня. Еще с Риги — извини, что напоминаю. Ты, по-моему, меня тогда вообще почти не замечала (правда, что ты замечала?) — а ведь я один из немногих знал, что с тобой творится.
Я знал, я очень хорошо знал, что это такое: когда главный смысл твоего существования и единственная абсолютная ценность ни для кого больше не только ни черта не значит, но и вообще не существует. Что значит быть обладателем золотого клада в стране, где рассчитываются исключительно дерьмом: где все рвут друг другу глотки за то, от чего тебя воротит, — но где единственное, что ты можешь сделать со своими бесценными слитками, это распилить на грузила.
Энергия мысли и творчества — страшная штука: она и так расшатывает стенки своего «реактора», а если ей не находится выхода и применения — разносит его к черту. Я видел, как это происходит с тобой, с нами обоими — и все искал возможность пообщаться по душам, еще тешась самообманом, что, может, хоть вместе мы нащупаем какой-то выход. Ну, мы и пообщались. Даже втроем с Ником, у которого был тот же синдром. И доходчиво объяснили друг другу то, что было на самом деле понятно всегда — что выхода нет. Что его не может быть в принципе. Нам хватило всего одного вечера.
Как ни смешно, но спустя восемь без малого лет я купился на тот же самый самообман! Я посмотрел на тебя, на новую тебя, довольную (вроде как) собой и миром — и подумал: может, ты нашла какой-то вариант? Может, он есть, а я его просто не заметил? Ну что, Jane Doe, я долго окучивал тебя на «Синефобии», осточертев всем знакомым и полузнакомым киноманам кретиническими вопросами, я таки добился признания и взаимности, я вызвал тебя на приватный и даже довольно искренний (правда же?) диалог — чтобы в очередной раз удостовериться: нет выходов. Нет вариантов.
Их нет хотя бы потому, что никто из нас никогда даже не стоял в ситуации выбора.
Даже тогда — в отлично обоим нам памятном мае девяносто восьмого. Ни ты, ни я, ни Ник. Ни даже Ник.
Тебе в то утро выбирать было не из чего. Единственная альтернатива валялась, окоченевая, перед тобой в вонючей луже засохшей крови. Неминуемую смерть нельзя считать альтернативой и вопрос стоял только так: хватит ли у каждого из нас силы и гибкости трансформироваться для совсем другого существования (как, не знаю, у рыбы в высыхающем водоеме)? У тебя — хватило, ты сумела отрастить легкие и конечности. У меня мало что вышло: я все больше ползаю, задыхаюсь и вряд ли долго протяну.
Не стоит вообще преувеличивать способность человека к осмысленному выбору. Ни хрена мы как правило сами не решаем (даже те, кто способен осознать сам факт выбора). Решает не сила наша, а слабость — не разум и воля, а рефлексы. Физиология. Клетки центральной нервной системы.
У Ника последняя была с неустранимым дефектом под названием «стойкая суицидальная фиксация» (помнишь его исполосованные с внутренней стороны предплечья?). Поэтому Ник восемь лет уже как на Новом Болдерайском кладбище. У меня — набор мелких и крупных неполадок: фобии, неврозы, алкоголизм и патологическая асоциальность. И вот он я: ни с чем, ни при чем, никто, нигде. У тебя… ну, про себя ты сама много писала.
Если ты сравниваешь, к чему мы оба пришли за эти восемь лет, ты, наверное, испытываешь некое запланированное спокойное удовлетворение: вот наглядное подтверждение, что ты сумела выжить. По сравнению с моим пьяным бродяжничеством (я ни на децл не красуюсь: это существование действительно сводится только и исключительно к бессмысленному пьяному полусумасшедшему мелкоуголовному бродяжничеству) ты действительно ЖИВЕШЬ, живешь комфортно и полнокровно, имея основания для довольства собой и миром… Точно так же, Ксанка, как я все эти восемь лет, вспоминая Ника, говорю себе: ну ты хотя бы ЖИВ. Хотя бы физически. Ходишь, говоришь, превращаешь кислород в углекислоту, а жратву в какашки…
А знаешь что НА САМОМ ДЕЛЕ? На самом деле не только мы с тобой за это время пришли к одному и тому же — а мы оба спустя восемь лет пришли к тому же, что и Ник!
Мы оба — покойники, Ксюха. Неважно, что ходячие. Так даже хуже (ибо сказано: «хороший покойник — мертвый покойник»). Монстры, (анти)герои того самого жанра, что мы с тобой столь горячо обсуждали последние месяцы. Ну а что жизнь после смерти, не-жизнь то есть, у нас с тобой разная — дело исключительно эстетики. В этой разнице есть своя логика, хотя она ничего не меняет и не отменяет. Я, социопат, не способный нормально существовать среди себе подобных и всю дорогу терявший социальные и человеческие связи, в итоге просто развоплотился. Сделался чем-то вроде привидения. Это ведь впрямь не фигура речи: меня не видят в упор — буквально!
А ты — ты таки умерла в своем прежнем качестве. В качестве носителя разума. Ты захотела стать такой же, как те, у кого его и не имелось никогда (не в принципе — а как доминанты существа). Но ты — это ты: такая как ты есть, и для тебя-то он был доминантой! Нельзя себя настолько изменить — можно только убить. Ты сделала это. И умерла.
Ты продолжаешь есть, пить, выступать по телику, сосать кому-то член, тусоваться по кабакам, менять прокладки, катать сценарии, испражняться, ездить в Барселону — но ты покойница. И ты ведь сама это знаешь. Просто стараешься об этом не думать. Но получается чем дальше, тем хуже — правда? Потому что распад тканей-то идет: наступает и пропадает окоченение, появляются трупные пятна, буреют кайма губ и углы глаз, зеленеет, начиная снизу, живот, крепчает запашок меркаптанов… Принюхайся — от тебя же невыносимо смердит. Посмотри на себя, остановись и посмотри внимательно: на эти раздутые руки и ноги, на вспученное туловище, на серо-зеленую кожу в грязной венозной сетке, на лопающиеся, исходя газом и сукровицей, гнилостные пузыри с бледно-желтым дном. Потрогай себя — видишь, как легко снимается эпидермис? Глянь в зеркало: ты узнаешь это толстое перекошенное лицо с шевелящимися в углах глаз личинками, с текущей изо рта бурой жижей? Оно тебе нравится? Ты довольна, Ксюха?
Ксения сморщилась, но дочитала до конца. Брезгливо кликнула другую страницу, пробормотала: «урод больной… ебанько», потом вдруг фыркнула. Прикрыла на секунду веки, слегка передернула плечами и решительно взяла телефон. Нашла в памяти номер, мотнула головой, отбрасывая волосы с уха.
— Саша?.. Привет, это я, Ксения… Слушай, помнишь, ты говорил о таком Максиме Лотареве?
39
24 марта, вечер
— Так чего, эта хата так все время пустая и стоит? — спросил Паша.
— Да вроде нарисовались уже какие-то претенденты-родственники, что ли. — Знарок пожал плечами, затянулся. — Но пока они права на нее не имеют. Они приезжали из Латвии своей, но когда срок у виз кончился, обратно свалили…
— А этот — залез туда?
— У него ключи остались. Он же бомжует. Смотрит, видимо: пустая хата. Ну, взял, зашел…
Паша хмыкнул. Знарок тряс пепел в окно с опущенным стеклом и смотрел через пустой двор на первый подъезд восьмого дома по улице Бакунинской. Этой суке Назаровой он, конечно, не доверял — но как только услышал вчера от нее про Лотарева, сразу послал ребят пробить гординскую квартиру. Оказалось, не соврала коза — этот урод, надо же, действительно там живет. Знарок поставил наружку. Поздно вечером Лотарев вернулся в квартиру. Знарок взял Пашу и мигом приехал.
Это была удача. Это была удача, на которую он и надеяться не мог. Ну что, спасибо Назаровой, хмыкнул он про себя… От же злоебучая девка. От же сука. Всех сдала. С Гордина своего начиная…
На хера она именно Аркаше-то стукнула, что он нал получать будет? Дацко думает, она не знала, что КБИ отмывал бабки вместе с «Логосом», что ребята из «Логоса» сами напрягли Гордина их для своего Фонда (как бы!) снимать… Гордин же, мудак, пробился в очередной раз кругом, задолжал всем, причем какие-то немереные суммы — вот они его и подписали этим заниматься: сами уже, по ходу, ссали, знали, что у банка проблемы начинаются… Но дура Назарова-то думала, что Гордин собирается «Логос» кинуть, партнеров своих типа, — ну и стукнула Аркаше, у которого пол-«Логоса» друганы. Она правильно понимала, что Дацко Гордина не переваривает и подляну ему устроит по такому случаю обязательно. Ну, Дацко и устроил.
Знал же, гад, что Знароку бабки позарез нужны… Конечно, Знарок за это ухватился. И как, на хрен, сначала-то все удачно шло! Узнать, что КБИ засвечен, майору, конечно, было нефиг делать. А потом прессануть под это дело козлика, что выдачу оформлял, и узнать, как и когда будут обналичены без малого восемьсот штук… Козлик сказал, Лотарев — это не человек, это только паспорт: Гордин, мол, тоже не дебил и тоже ссыт на себя все писать. Если б Знарок знал, что Гордин сам из Латвии, он бы об этом Лотареве хоть сразу не забыл бы… Майор досадливо выбросил сигарету, достал волыну и вщелкнул обойму. Сунул пистолет за ремень.
— Точно у него ствола какого-нибудь не окажется? — озабоченно осведомился Паша.
— Да какого ствола… Это совсем теплый придурок… Пошли. — Он вылез из машины и посмотрел на гординские окна.
Из двух, выходящих во двор, одно, темное, было приоткрыто, в другом горел свет. Слабый — не верхний, а вроде как от настольной лампы. Секунд через двадцать там даже мелькнула тень. Ни хрена придурок не подозревал. Что он все-таки знает?.. Что-то же наверняка знает. Про бабки… Про Гордина… Откуда он, падаль, может знать про Гордина? Но если не знает — то что это был за прикол со звонком Назаровой, когда она сюда приперлась? «Redrum», «murder», «убийство»… Или это не он? Да какого хрена — не он! Кому еще?
Знарок набрал код, они зашли в подъезд.
…Надо сказать, Знарок все же стреманулся тогда — когда услышал от Дацко про этот «redrum» и что на каком-то сайте кто-то зачем-то косит под Гордина. Пришлось знакомиться с Назаровой, заливать ей, что они с Игорем старые приятели. Эта коза его тоже сбила с толку — когда она ему «Синефобию» свою показала, Знарок вообще не врубился: че за бред, че за «тайная история кино»?.. Он же ни хера не понимал, что происходит, ждал какой-то подляны — потому так и облажался со Смирновым. Его срубило, что Смирнов, Butcher Boy, выложил эту цитату про труп: «…значит, с момента смерти миновало около месяца». Месяца! Ведь почти ровно месяц тогда прошел!..
— Давай, — кивнул майор Паше, — ты пешком, я на лифте.
Он нажал кнопку — заурчало где-то наверху… Ну и приперся к Смирнову в Питер и наехал, не особо стесняясь… Откуда ж он знал, что эта курва безногая (которая, оказалось, совершенно не в курсе главного) на ментов работает и всем обо всем стучит: и питерским, и московским, причем еще и в УСБ…
…Знарок потому вообще дергался, что понимал: дела его по жизни — изрядное говно, он и так слишком засвечен, если что — сдадут начальнички за милую душу. И тут такой косяк с Гординым! Слава богу, жмура еще удачно оформили. (Тоже, блин, стрем был: куда его девать?! Под несчастный случай не закосишь же! Зарыть? Где зарыть: зима, мороз, земля как бетон…) Хорошо трупореза знакомого иметь, про которого много интересных вещей знаешь и которого за яйца держишь. Доктор, молодец, сплавил его по-быстрому в крематорий. И как вовремя, оказалось: уже меньше чем через месяц шухер начался! Откуда этот Шалимов херов взялся?.. И бах — уже прокуратура всех трясет. И кто-то вспоминает про труп со следами пыток и огнестрельными!..
Знарок знал, что с самим трупом — все, хрен чего докажешь. Но ему совсем не надо было, чтобы имя Гордина лишний раз прозвучало рядом с его именем. Потому что КБИ убэповцы уже начали потрошить, и что муровец Знарок интересовался схемой отмывки незадолго до пропажи Гордина — знали, конечно. Знарок пообщался с этим Валяевым: мужик, вроде, не полная сука, но себе на уме — так что если не дай бог пойдет накат…
Даже в Управление К майор не обращался — корешей у него там не было, а светить (среди ментов!) странный свой интерес Знарок побаивался. А тут человечек из УСБ вдруг говорит ему по старой дружбе, что Виталик такой Смирнов из Питера уже успел стукнуть (причем неизвестно, кому еще заодно) про визит к нему Знарока!..
Майор вошел в лифт и ткнул четвертый… Ладно, со Смирновым пришлось разобраться по-простому. Но Знарок не был уверен, что все прошло чисто, что Смирнов не успел еще кому-нибудь чего-нибудь раззвонить. Пришлось остаться в Питере, навязаться тамошним из убойного… И тут он натыкается на некоего Ника, который якобы Никонов, который тоже знал Гордина и вообще как-то явно во всем замазан…
Как он его упустил — там, в развалюхе на Обводном?.. Куда он делся? Майор потом еще снаружи весь барак осмотрел — не было другого выхода!.. Испарился, на хрен… И ноутбука в кочегарке никакого не оказалось (тогда Знарок поверил Феденеву, что и не приносил с собой «Русел» ничего такого — хотя теперь думал, что кочегар, сообразив, что к чему, лаптоп по-быстрому заныкал).
Так что Знарок продолжал считать, что «Русела» кто-то подставляет. Его сбило с толку, что все хором твердили: «Русел», мол, полный дебил. А тогда что? Выходило, кто-то, кто во всех этих киношных делах рубит и пишет на форуме под именем «Ник», на него стрелы переводит. И тут майор случайно видит на питерском канале Назарову. Звонит ей, а она делает вид, что в Москве (она-то не знала, что Знарок сам в Питере!). И на вопрос о Никонове сначала вдруг затыкается, а потом говорит: «Не слышала о таком!» Ну, ясно, Знарок на нее подумал. Откровенно прессовать ее он все-таки не решился: девка она болтливая, многих знает, а майор и так уже наследил. Не валить же до кучи еще и ее. Майор вообще не хотел, чтоб она узнала, где он. Но уж «Никонова»-то он отловить надеялся. А как? Через девку (он думал, они как-то поддерживают контакт). Нашел ее, последил, а после того, как она с Евгением этим Назаровым, мужем своим бывшим, встретилась, поговорил с ним сам. Тот понял правильно, что с правоохранительными органами лучше быть честным, — базар их с Ксенией в подробностях воспроизвел: про Зодиака рассказал, в частности, и про странную девкину реакцию на такое погоняло. И даже про саму девку много всего поведал. Например, что пауков она боится страшно…
Майор решил поступить просто и развести ее все через ту же «Синефобию». Он к тому времени на форуме уже даже зарегистрировался (взял от балды ник Dead Man, просто чтоб соответствовать — а оказалось, что это из какого-то знаменитого фильма) — но на равных с эрудитами ихними быть, конечно, не мог. Пришлось напрячь Гродникова — тот и наехал на нее на форуме от имени Dead Man’а по всем правилам (она, естественно, тут же вылезла под новым ником: «А чего это вы про Зодиака?..»). Знарок надеялся, что Назарова, стреманувшись, если не встретится с «Ником» лично, то хоть позвонит ему. Встречаться ни с кем она не спешила. Знарок, натянув маску, полил ее из баллончика в подъезде и отобрал мобилу — пробить список звонков. А поскольку вместе с ее сумкой ему достались и ключи, он решил на всякий прочекать квартиру. Заодно и постремать козу лишний разок: компьютер на «Синефобии» оставил, распечатки разворошил, закурил, бычок кинул… Это ж он уже потом, проверив память найденного в квартире ноутбука, понял, кто такой Джон Доу, затеявший всю бодягу на сайте…
Майор прислушивался под дверью десятой квартиры. Внутри стояла тишина.
…Хотя с «Ником» так ничего и не было понятно. Плюнуть бы на него?.. Но Знарок подозревал, что этот кто-то, кем бы он ни был, может что-то знать про Гордина и/или про бабки. А тут еще выяснилось, что следствие по делу об убийстве Смирнова сделало основной версию психа-«Никонова»… А тут еще на «Синефобии» некий The Other рассказывает про интересный такой труп в московском морге! Причем — вскоре после того, как прокуратура все-таки раскопала, на хрен, что к нашему доктору привозил какого-то жмура Паша. Ну а от Паши до Знарока далеко ходить не надо…
Майор переглянулся с Пашей. Вид у того был какой-то застреманный.
Через Дробышева Знарок пробил е-мейл The Other’а — и к удивлению своему узнал, что е-мейл не сетевой-анонимный, а именной, более того, корпоративный: питерского журнала «Город» — на gorod.spb.ru. Так что «Другого», Илью Ломия, штатного их кинокритика, установить удалось на раз. Но уж больно все смахивало на провокацию — и майор ответил ему на форуме, предложил разобраться с этим убийством: просто чтоб посмотреть на реакцию. И реакция таки оказалась интересная: контактный е-мейл от «расследователя-партнера» ему уже пришел совсем другой, «яхушный». Знарок с Пашей тряхнули Ломия, вышли на Вадима Кулешова, а от него на Дениса Яковлева, криминального репортера «Новой газеты». А вот это уже была реальная проблема, потому что выяснилось, что Яковлев парень ушлый и знакомств у него куча, включая прокуратуру. И, между прочим, Назарову.
Майор достал ключи, которые дала ему Ксения. Присмотрелся к обоим замкам и ко всем ключам. Бесшумно вставил один из них в верхний замок.
…Назаровский номер, стоявший в списке исходящих звонков яковлевской мобилы одним из последних, Знароку совсем, совсем не понравился. Назарова сука хитрая, и что именно ей теперь известно, майор не знал. Она была, конечно, опасна — тем более что дела Знарока явно попахивали керосином. И неизвестно, что бы он на ее счет решил, если б она не успела позвонить ему сама. И не сдала бы ему Лотарева…
Майор медленно повернул ключ, дождался щелчка. Тихонько нажал ручку нижнего замка и потянул створку на себя.
…Мало того — она еще и про Джона Доу всю правду выложила. Догадалась, кому ее ноутбук достался, тварь умная? Лояльность свою продемонстрировала? Тут Знарок не был уверен, но в любом случае сделала она все это вовремя. И ведь она не просто сливала ему Лотарева — она сливала ему Лотарева как убийцу Гордина. Причем она не могла знать, что Кривцову из Питера Лотарев тоже нужен — уже как убийца Смирнова. Что более удачного случая взять Лотарева, полусумасшедшего полубомжа, задвинутого на некрофилии графомана, и заставить его сознаться в обоих убийствах быть просто не может…
Внутренняя дверь была прикрыта не до конца. Щель показалась майору совсем темной, но, осторожно толкнув створку, он различил приглушенный свет.
…Знарок не сомневался, естественно, что Лотарев сознается. Вот уж что майор умел, так это получать чистосердечные признания. И сознается, и «найдет» труп убитого им (и изуродованного, понятно, до неузнаваемости) Гордина. И показания всех этих Гродниковых, Шохиных, Феденевых тоже получатся очень в тему. И показания Назаровой, которые она пообещала, если что, дать против него…
В прихожей было темно, в помещении налево — видимо, в кухне — тоже. Свет шел только из-за поворота коридора. Наверняка в той комнате, где майор и видел снаружи человеческую тень.
…Хотя все это было (формально) совсем не его, Знарока, дело — а именно что Кривцова. С питерцем они встретились и друг друга в целом поняли. По большому счету тому бы и карты в руки. Но во-первых, Знарок не хотел, чтобы этот шустрый Лотарев в очередной раз ушел, а во-вторых и в-главных — очень уж майора интересовало, что Лотарев знает о двух вещах. О смерти Гордина и о восьмиста штуках, которых так до сих пор никто не видал. Вот об этом Лотарев должен сказать только ему. И никому больше.
Поэтому очень хорошо, просто замечательно, что Знарок нашел его раньше всех…
Он достал ствол, кивнул Паше: за мной! Почувствовал дуновение сквозняка — и только собирался показать Паше, чтоб тот закрыл быстрее дверь, как услышал где-то в квартире грохот захлопнувшейся оконной створки.
Декабрь
— У него все… у него… — повторял мудак как заведенный, с каким-то не то иканием, не то всхлипом, глядя на Знарока остановившимися глазами. Даже кровь не пытался вытереть. Ни хрена не соображал со страху.
Майор на таких в своей жизни насмотрелся — и они его, надо сказать, достали по самое не могу. Таких он просто ненавидел…
— У него? — переспросил он — вдруг совершенно спокойно и даже участливо.
Гордин судорожно кивнул.
— У Лотарева? — понимающе уточнил Знарок.
Гордин продолжал кивать, не отводя взгляда и не мигая.
— Ты думаешь, я пидорас? — все тем же сочувствующим, ласковым тоном осведомился Знарок.
На этот раз Гордин не кивнул — но ни в глазах, ни в лице его не изменилось ничего абсолютно.
— Отвечать, блядь!!! — заорал Знарок, изо всей силы пиная мудилу в пах — тот мгновенно переломился и рухнул майору под ноги.
Знарок несколько раз, чувствуя, что перебарщивает, но не в состоянии уже соизмерять свои силы, добавил твари в живот — глухо, как в грушу. И еще… Перевернул его на спину, наклонился над беспорядочно дергающим всеми четырьмя конечностями — как бы заслоняясь — козлом:
— Ну?! Отвечать, сука!!! Не слышу, блядь!!!
Тот извивался: пытался, кажется, отползти спиной вперед. С рожи его пропали последние признаки разумности. Знарок расслышал какой-то однотонный непрерывный высокий звук — не то что не человечий, а даже словно не природного происхождения: вроде скрипа. Тоже мне, блядь, мужик…
— Не слышу — на хуй — ответа, — негромко и раздельно повторил майор.
Мудила отполз примерно на метр. Он опять таращил на Знарока глаза, совсем уже вылезшие из орбит, и мелко-мелко тряс головой. Дергался перекошенный разбитый рот. Майор двумя пинками раздвинул мудаку длинные сучащие ноги и поставил правый ботинок ему на промежность — пока не нажимая.
— Не слышу ответа, — повторил он.
— Что?.. что? — заикал козел. Значит, какие-то слова он, падаль, еще помнил.
— Я что, по-твоему, пассивный пидор? — резко наклонился Знарок.
Мудак судорожно затряс головой.
— Тогда хули ты пытаешься меня натянуть, блядь?! — Майор слегка нажал ботинком. Уебок дернулся всем телом. — Что ты меня этой хуйней кормишь?! Я что, блядь, ни хуя не понимаю?!!
Знарок продолжал нажимать. Тот заорал в полный голос.
— Кого ты, сука, наебать тут хочешь?! Кого?! А?!!
— А-а-а-а-а-а-а!!!
— Что — а?! Что — а, блядь?!!
Пидор орал, надсаживаясь, во всю глотку, во всю силу легких — у Знарока заложило уши и он мельком подумал, что так его даже тут, блядь, услышат… Орал, выгибался, как под током, как в эпилепсии, запрокидывая лицо, стуча о цементный пол затылком… Майор наконец совладал с собой, убрал ногу, отступил в сторону, переводя дыхание и вытирая пот со лба. Полный, блядь, урод, полное говно… Пет-тух… Вдруг зазвонил телефон — глянув на экранчик, Знарок матернулся тоном ниже, подумал, но сбросил звонок. Ч-черт…
Петух, скрутившийся в позу эмбриона, елозил ногами и крупно дрожал — что было заметно даже по обращенной к майору спине. Знарок сплюнул, посмотрел на часы — да сколько мне тут с тобой ебаться?..
Уцепив пидора за шиворот, майор поволок его по полу. Воротник пидорского пальто трещал. От мудака явственно несло мочой — дотащив его до стула, Знарок брезгливо осмотрел свой правый ботинок. Ну урод…
Он был как мешок дерьма — мягкий, тяжелый и совершенно безвольный. Сопротивляться не думал — зато и форму, так сказать, не держал: едва майор взгромоздил его на стул, как он тут же чуть не завалился вместе с этим ебаным стулом набок. Словно был бухой в дугу или в отрубе — хотя Знарок видел, что он вполне в сознании. Штаны у пидора в паху действительно потемнели, от него щедро разило бомжом, ворочать его было мерзко, майор с ненавистью матерился и орал: «Сидеть, блядь! Сидеть, говно, кому сказано!!!»
Наконец он кое-как его усадил, заломил ему локти назад и надел наручники, сведя на запястьях кольца до предела. Встал перед козлом: «На меня смотреть! На меня, я сказал!!!»
Пидор трясся и прерывисто дышал. Оглядев себя, майор убедился, что до кучи еще и испачкался в его крови. От же на хер…
— Короче, — он попытался поймать взгляд уебка. — На меня смотреть!!! Короче, или ты колешься, или ты, сука, здесь останешься. Не веришь, блядь? Не веришь?! — Он достал пистолет и принялся у козла на глазах навинчивать глушитель.
Подошел к пидорасу вплотную, наклонился, обхватил левым локтем за шею, а правой вмял глушак ему в залитую потом, соплями и измазанную юхой верхнюю губу. Глазки у пидора были совершенно безумные.
— Не веришь, что я тебя прямо тут грохну?! — сдавленно шипел прямо ему в рожу Знарок, продолжая нажимать стволом, плюща губу о десну, о зубы, чувствуя их подающееся сопротивление, слабый хруст. Он вдруг поймал себя на остром желании выстрелить и успел порадовался, что пистолет на предохранителе.
Тогда он отодвинулся, демонстративно щелкнул рычажком и ткнул козлу глушителем в переносицу:
— Ну так где бабки, блядь?
Белые глаза. Судорожное дыхание — толчками, с каким-то писком на каждом выдохе. Вонь пота и мочи. И — ни слова.
От тварь… От тварь! Теперь он молчит… Говно мягкое — теперь он будет выебываться…
— Смелый, да? — спросил перехваченным голосом Знарок. — Герой, блядь?.. Значит, молчим, да?..
Наверное, пидор был в шоке, но вникать в его ебаные проблемы у Знарока не было ни малейшего желания. Своим пиздежом, увертками и мудацким молчанием тот довел его почти до потери самоконтроля. Какого хуя?! От бешенства (да и от выпитых накануне граммов трехсот) все слегка плыло перед майором — весь этот обрыганный сарай, мертво освещенный газовыми трубками. У него аж руку с волыной свело. Не нажать спуск стоило изрядного усилия.
— Выебываешься?! — Он рывком убрал пистолет от лба урода и от души пнул того пяткой в коленную чашечку (урод громко задавленно вякнул, рванулся и снова чуть не рухнул вместе со стулом). — Да?! — без размаха врезал нижней частью рукоятки куда-то по носу.
Пидор откинул голову и стал издавать захлебывающиеся звуки. Кровь как из крана текла ему на подбородок и грудь.
Ну, сссука, — майор бросил ствол на какой-то ящик, — ну как хочешь… Зашел твари за спину, вытащил выкидуху, выщелкнул лезвие. Левой взял козла за липкую от юхи и соплей морду, крепко прижимая его голову к своей груди, нащупал пальцами его правый глаз (урод рыпался, но Знарок держал мертво) и раздвинул веки. Поднес лезвие к самому глазному яблоку.
— Что ты, на хуй, воешь, что ты воешь? Ты будешь говорить, блядь? — хрипел он, сам уже мало что соображая. — Не будешь?..
Ни хуя. Пидор нечленораздельно выл, молотил пятками в ножки стула и пытался дергать головой.
— Не будешь?.. — Знарок, пыхтя, приблизил кончик лезвия к его зрачку. — Не будешь?.. Не будешь?! Нет?!! — Он коротко горизонтально полоснул острием.
Тот подавился воем и дернулся так бешено, что майор даже отпустил его. А может, он отодвинулся, когда услышал негромкий влажный треск — рефлекторно, еще ничего не сообразив, еще не поняв, что теперь от пидора воняет заодно и говном…
Знарок был весь мокрый, сердце ухало, сарай гулял перед глазами — но внутри у себя майор вдруг обнаружил какое-то мертвенное равнодушие. Равнодушную решимость. По хуй, расколю… Обосранный мудак, оставленный в покое, наконец повалился со стулом набок. Мясо… Знарок внимательно оглядел захламленное помещение, остановился взглядом на древнем верстаке со стационарными здоровыми ножницами по металлу.
Подошел к мудаку, присел с ключом для наручников. Не с первого раза попал в скважину, открыл. Следя, чтоб не вляпаться ненароком, перевалил это мясо на живот, отшвырнул стул. Звуки, шедшие от мяса, были так же отвратны, как и запах. Знарок схватил его за правое запястье и подволок к верстаку. Вздернул его руку вверх, перехватил за локоть, высвобождая запястье из рукава, стал пристраивать. Заговоришь, сука… Пидор вдруг заелозил, засопротивлялся — теперь у него, блядь, нашлись откуда-то силы… Пришлось приложить его лбом о крышку, навалиться с риском замараться — и все равно никак не выходило удержать его в неподвижности одной рукой: чтоб другой удобно взяться за ножницы…
Они возились, ворочались. Пидор всхлипывал и повизгивал совершенно по-поросячьи, Знарок рычал и сопел. Матерился. Обливался по́́том. Ну никак, тварь, не хочешь успокоиться, бл-лядь, на хуй… никак… От него дико воняло, майор наверняка уже измазался… Ннаххуй… 3-завалю!.. Пизззззздюк, уебу, бллллля…
Наконец майору удалось зафиксировать его правое запястье между ножами, левой своей ухватиться за ручку… Но в последний момент тот опять вывернулся… Да еб твою мать!!! Знарок что было дури шарахнул его по почкам, с ревом налег всем весом, зажал руку, зафиксировал… — н-на, с-сука!!. Кромки, крякнув, сошлись, кисть отвалилась, как кусок хлеба. Кровь полилась на верстак, на пол — через несколько секунд по цементу уже расползлась громадная яркая лужа. И продолжала расширяться во все стороны.
Знарок, шатаясь, отступил на несколько шагов. В ушах стоял плотный шум, как от телевизора на пустом канале, кругом все было красное и маркое. В этом красном, под верстаком, корчилось и сокращалось что-то бесформенное, бессмысленное и абсолютно уже бесполезное. Какой-то здоровенный ком слизи. Но он все шевелился, ерзал, безудержно марал пол, вонял, мычал, сипел, всхрапывал рыдающе — и не чувствуя больше ничего, кроме отвращения, и не желая ничего, кроме как прекратить ползанье, истечение и сип, майор взял с ящика пистолет и почти не глядя засадил в это, извивающееся на спине, три пули подряд.
40
Она
24 марта, день
Некоторое время Ксения стояла над сумкой, неудобно согнувшись, держась одной рукой за язычок молнии. Провела пальцами по плотным бумажным брусочкам… Потом вдруг резко задернула скрипучую молнию… не до конца — та за что-то зацепилась… Ксения стала освобождать — руки едва слушались… Закрыла. Распрямилась, чувствуя боль в пояснице — в глазах зарябило, она зажмурилась на несколько секунд…
Не было никаких особенных ощущений и мыслей — что-то бессвязное вращалось на периферии пустого сознания: она не стала на этом сосредотачиваться. Опустила глаза на сумку. Грязноватая, клеенчатая, в прелестную серо-розовую клетку. Метровой длины. Набитая под завязку. Она стояла среди похожих, столь же пыльных и позабытых, полных и почти пустых, с какими-то книгами, с какими-то разобранными устройствами вроде фотоувеличителей — внешне не отличающаяся от них ничем абсолютно, да еще задвинутая к самой стене, да еще под коробкой с баллонами макрофлекса, да за регипсовыми рейками: Ксения ее и открыть-то сумела лишь на одну шестую длины молнии… Немудрено, что Толик ни черта не заметил.
Она непроизвольно хмыкнула — как икнула — но тут же с некоторым усилием проглотила шевелящиеся в пищеводе звуки. Позыв к немедленным действиям охватил ее: она торопливо принялась расчищать подступы, отодвигать рейки, переставлять коробку… Освободила сумку, взялась за ручки — еле оторвала от пола. Ощупала через клеенку — ну да…
(Кино… Вот уж кино так кино… Причем плохое… Я бы, если пристойный сценарий сочиняла, а не пургу сериальную, такой пошлятины не допустила бы…)
Ксения поволокла сумку, шипящую по грязному полу гаража, в обход не полностью прикрытой ямы — потом вдруг бросила, быстро подошла к выходу, огляделась. Кругом по-прежнему никого не было, хотя из распахнутого бокса неслось какое-то лязганье. К черту, кому какое дело… Она вернулась, взяла сумку на буксир и вытянула наружу. Поднатужилась, перехватила обеими руками, понесла, принимая вес на бедро, через жидкую грязь к машине. Плюхнула рядом с багажником. Подняла крышку непослушными от предыдущего усилия руками.
— Да давайте помогу!
Она почти шарахнулась. За спиной широко и явно поддато лыбился мужичок лет пятидесяти в заляпанной спецовке, вразвалку чавкая по жиже. Ч-черт, как он подобрался?.. Ксения от неожиданности все не могла сообразить, что отвечать, — но мужик, продолжая ухмыляться и не спрашивая разрешения подхватил сумку и рывком переправил в багажник.
— Че это там у вас? — обернулся уважительно.
— Деньги, — сказала Ксения.
Нога все норовила давануть на газ — но Ксения заставляла себя ехать медленно и занудно, по всем мыслимым правилам. Только не хватало, чтоб ее сейчас менты тормознули. «Откройте, пожалуйста, багажник…» Потом вообще пошли пробки. Она мертво стояла, подползала конвульсивно, опять застывала, заводя вымученно глаза… Принюхивалась: правда чем-то в машине пахнет, или кажется?.. Дрянью какой-то… Стервенея, хваталась за коробку передач, высматривала, куда бы нагло всунуться, плюнув на все, — и тут же натягивала поводок: тихо, тихо… Спокойно…
Со спокойствием было плоховато: все последние дни — после смерти Дениски, а точнее, после его звонка — она жестко держала себя в руках, до предела закрутив внутри некие гайки; но зрелище содержимого сумки словно сорвало резьбу и теперь в ней что-то болталось и раздолбанно дребезжало. Сообразила… Как сообразила!..
Так ведь все время и получалось: она почти никогда ничего толком не знала — только задним числом соображала… в последний момент вдруг догадывалась… С самого начала.
Она ведь и правда не понимала тогда, что заварила…
Когда Ксения, услышав от Витьки Меркина, что Игорь под свой распиаренный претенциозный проект собирается втихаря обналичить в «прачечном» банке неслабые бабки, слила это — как бы невзначай, по дури, — Аркаше, никакие рациональные мотивы ею, конечно, не двигали. Обида — острая, мстительная и бессмысленная… Ксения ведь все понимала — и презирала себя, и ни черта не могла с собой поделать. Игорь ничего не говорил прямо, не хлопал дверью (для любых решительных действий он был слишком безволен) — он просто стал ее игнорировать. Нагленько и подленько. Он ходил «налево» уже в открытую (Ксении казалось — демонстративно), он окончательно перестал посвящать ее в свои дела — в которые вдруг ушел с головой: в этот свой долбаный Фонд, в какие-то, судя по неприступному лицу и поджатым губам, охренительной серьезности и доходности варки… В качестве ответной демонстрации независимости (если честно — из идиотского чувства мести) она сама принялась тогда давать направо и налево, предпочитая хороших Игоревых знакомых — включая Витьку, директора Фонда, паренька по жизни столь же хитрого и скрытного, сколь безудержно болтливого и хвастливого с бабами…
Ну да, ей хотелось, чтоб у них возникли проблемы — и у Игоря, и у Фонда… Но когда Игорь вдруг пропал, она решила, что он просто успел раньше: вывернулся, узнал, опередил — взял бабло и смылся. Она представляла его злорадство в ее адрес: не вышло подставить? и тут облажалась?.. — она растравливала себя такими «реконструкциями», просто чтоб не допустить в сознание очевидное: Игорю на нее теперь настолько наплевать, что он и злорадствовать-то не станет… Но затевая эту конспирологическую игру на «Синефобии», Ксения действительно надеялась, что он откликнется хотя бы ради того, чтоб поиздеваться… Или, может, разобраться — чья подляна (она бы не без удовольствия объяснила)… Ну не могла она смириться с тем, что все кончилось, совсем, вот так вот, без предупреждения и без какого бы то ни было последнего слова сторон… пусть даже заочного…
Начиная с конца декабря, она сама принялась промежду прочим поминать в разных компаниях этот интернет-адрес: в смутной надежде, что хоть с кем-то из общих знакомых Игорь контакт поддерживает и слух до него дойдет… И она ведь действительно поверила, что это он откликнулся на форуме! Что он специально ее дразнит, почти переходя на личности, но неизменно оставаясь в рамках синефильской игры. Этот двусмысленный ник… Ксении казалось, прикол вполне в Игоревом духе: заставить ее гадать, правда ли он знает о ее рижском прошлом, или это просто совпадение?.. Эта цитата Ника из Цепеша-Дракулы: «Аще жена кая от мужа прелюбы сотворит…» — ей и правда помстилось, что Игорь ей ее блядство поминает… Она, конечно, соврала Знароку: до самого февраля она продолжала верить, что Ник — это Игорь. Очень ей хотелось в это верить…
О вызове в УБЭП на Люсиновскую Ксения, естественно, сообщила Аркаше, и беседу с Валяевым пересказала — хотя Аркашина роль во всей этой бодяге оставалась для нее подозрительно-мутной: она догадывалась, что Гордина предупредил именно Дацко, только никак не могла совместить эту догадку с уверенностью в их давнем взаимном отвращении. Но сейчас Аркашина реакция показалась ей странноватой: Дацко явно что-то знал, но не говорил. И тогда она сочинила про звонок на Игорев автоответчик (вспомнила, как в тот раз на его домашний действительно позвонил кто-то не представившийся и ею тогда по голосу не опознанный — позвонил, поинтересовался, на хера Гарик отрубил мобилу, и напомнил, что у него остаются дубликаты ключей от его хаты)… Почему ей пришло в голову «Сияние»? Потому что было любимым ужастиком Игоря? Она действовала экспромтом — ей было любопытно посмотреть на Аркашину реакцию… И тут объявился Знарок.
Интерес муровского кабана к конспирологическому киноведению выглядел столь бредово, что Ксению приперло понять, а он-то тут при чем, — и даже после Денискиной характеристики она продолжала с ним играть… Знароку понадобилось ее трахнуть… отработать… отлососить… — чтоб до нее дошло наконец, что от таких ребят стоит держаться подальше. Она и рванула подальше — в другой город, в Питер…
Догадываться, при чем на самом деле в этой истории Знарок, она начала, пожалуй, после нападения в Ленкином подъезде: когда набрала в интернет-искалке помянутые ментами слова «сирень» и «резеда» — и узнала, что аэрозольные смеси такой эффективности, чтоб вырубить человека на приличный срок, в свободной продаже не водятся, зато состоят на вооружении МВД. Она без труда расколола Женьку, признавшегося, кому он выложил содержание их давешнего разговора… Причем к тому моменту Ксения, переговорив со всеми Игоревыми приятелями, уже убедилась, что Знарок наврал: с Игорем он знаком не был — и роль Аркаши (Майорова знакомца!) представилась ей теперь в тем более интересном свете… И перечитав сообщения Ника, она отдала себе отчет, что никакой это, разумеется, не Гордин, — и вспомнила следы некоего Игорева квартиранта, и пропавший ноутбук…
Их «брачные танцы» с сетевым собеседником, теперь уже «Псом-призраком», продолжались дольше чем до середины марта. По удачному совпадению Ксения окончательно поняла, кто он такой, этот пафосный «погрузчик», где-то незадолго до внезапного Денискиного звонка. Дениска, запомнивший ее январские слова, спрашивал, насколько близко Знарок был знаком с Игорем. И не знает ли киношница Ксения некоего киноманского сайта «Синефобия.ру»… И в ответ на ее откровенность по поводу майора рассказал про возню вокруг трупа-«цитаты» из Бунюэля, и про то, что прокуратура, оказывается, уже докопалась: некий покойник был привезен в конце декабря в один из моргов муровским лейтенантом, работающим под началом Знарока…
До этого момента она все-таки не верила, что Знарок попросту убил Игоря. Она знала майора, она с ним даже спала… — и понимала, конечно, что тип перед ней жесткий, грубый, скорый на руку, в гробу видавший разный там закон… Но она также видела, что он — совершенно адекватный, вменяемый, НОРМАЛЬНЫЙ мужик. Без всякого «второго дна». Ведь не выродок же наркоман, забивающий насмерть старушку за сто рублей, не бухой гопник, лупящий по голове случайного прохожего, не психопат, расстреливающий из охотничьего ружья охранников и кассиров в зале игровых автоматов. Он, в конце концов, был муровский офицер, маститый опер… Ксения могла бы представить себе наезд, разводку, крышевание с его участием — но все же не такой неандертальский грабеж с убийством… В сценарии это смотрелось бы неправдоподобно…
И тогда она вдруг вспомнила и перечитала старые страницы «Синефобии» и пару статеек, на которые там были, линки. Всю эту байду про нацистов, про исторических садистов. «…И зверьми они становились именно ПО природе своей…» В этой болтовне не было ничего особо свежего — но все-таки только сейчас до Ксении дошло с исчерпывающей очевидностью: не обязательно быть ни наркоманом, ни сумасшедшим для того, чтобы расчеловечиться. Можно оставаться совершенно вменяемым, неглупым, харизматическим мужиком, отцом троих детей, примерным семьянином, душой компании — и при этом вести себя как животное. Без всякого там вервольфовского перерождения, замещения личности а-ля мистер Хайд и прочей лабуды из арсенала кинохорроров. Не сходя, даже временно, с катушек. Не изменяя себе.
Человеку, сколь угодно нормальному, для того чтобы стать животным, сплошь и рядом не нужна никакая специальная причина! Достаточно лишь соответствующих условий. Достаточно чувствовать себя в джунглях и оказаться сильней.
Как ни круги, но Россия «нулевых» — это джунгли. Мент (любой, кто облечен силовыми полномочиями) в этих джунглях — хищник. Он берет все, что ему нравится, везде, где это видит, — просто по праву сильного. И в меру своих сил (полномочий). Потому что так устроено в природе, хищнику не нужен особый повод, чтобы задрать жертву. Он — последнее звено пищевой цепочки. Ему в принципе все равно, бомж ли ты без документов, проститутка без регистрации или претенциозный кинопродюсер, эрудит и светский тусовщик. Любой, кто слабее, — по определению пища. И когда он проголодается, он сожрет тебя не задумываясь.
…Но если он убил Игоря — то, выходит, не его он искал все это время. А кого? Предполагаемого свидетеля убийства… И/или того, кто знает, где деньги… Тогда до Ксении дошло, что никаких денег Знароку, возможно, не досталось — что за ними-то он и гоняется… За деньгами, куда-то пропавшими в конце декабря. В то как раз время, когда Игорь, общавшийся с ребятами из «Селены», попросил у Толика ключ от гаража…
Ксения свернула в свой двор, гудком согнала с дороги дурного шнауцера, обогнула знакомую выбоину и припарковалась на обычном месте. В очередной раз раздраженно потянула носом (что за вонь, откуда?.. Протухло что-нибудь? — надо будет проверить…). На всякий случай оглядела двор. Никого из знакомых поблизости не наблюдалось (да господи, чего я боюсь?..). Вышла с деловым видом, открыла багажник. Новая, между прочим, проблема: куда мне теперь все это девать?.. Взялась обеими руками и, крякнув от напряжения, подняла тяжеленную сумку.
41
Он
24 марта, вечер
Я прошелся бесцельно по темной квартире: духота, запах пыли. Бульканье в трубах отопления, тишина какая-то мерзкая… Открыл в большой комнате окно, впустив влажный холод. Вернулся «к себе», огляделся, вытянул наугад из стопки видеокассету: «Обычные подозреваемые». Вторкнул ее в магнитофон — та оказалась неперемотанной: некоторое время я тупо смотрел вторую половину фильма, механически отдавая должное гениальному Спейси. Кайзеру Созе. Дьяволу, чья главная хитрость в том, что он убедил всех в своей нереальности…
Хватило меня, однако, ненадолго: что-то дергало внутри, подсасывало, не давало опять покоя — я ткнул пультом, вернулся за водкой, пару раз хлебнул из горла. Легла хреново: аж затошнило.
Надо валить из этой Москвы, думаю. Зря я сюда приперся. На Слона понадеялся — и что?.. Чудо, что еще эти ключи остались, не потерялись. И квартира Гарикова пустая так и стоит. Че она — кстати, не нужна никому?.. Да наверняка это ненадолго: в любой же момент нагрянуть могут — и дай бог еще суметь ноги сделать… Не, валить отсюда…
Совершенно рефлекторно я врубил ноутбук: вот же привычка выработалась!.. Я понимал, что для меня это род психотерапии — и куда более эффективный, чем водяра… Но как быстро «подсел»! И как прочно: когда у Славутича этот мент Гариков комп увел (если, конечно, Славутич не соврал и сам его, воспользовавшись моментом, налево не загнал), я взял и к собственному изумлению почти весь остаток бабок просадил на новый. То есть не новый, естественно, и сильно не новый — на «нулевый» бы мне едва хватило всего «гонорара»… Надо было с суки Гарика штук пять срубить, раз уж дал ему стрелки на себя перевести. Сколько он на этом поднял (ну или собирался поднять), я даже вообразить не берусь, а я из-за него теперь паспорт показать нигде не могу — без риска сесть за «легализацию доходов, полученных незаконным путем», или как там оно формулируется…
Ладно, хорошо еще у меня ума хватило потребовать бабло авансом (впрочем, Гарика я давно знал и понимал прекрасно: такому только дай повод — и кинет, и подставит). Он еще ломался! Но что ж я, не понимал: для него, даже при всем его раздолбайстве, это карманные деньги (даже без учета планируемого, блин, гешефта) — и только для меня целое состояние…
…«Форум». «Параллельные прямые». Ксанка пока не ответила. Интересно, что она ответит?..
Вообще странным мы с ней делом — если уж так — занимаемся. Ну она-то понятно: видимо, все-таки я ее за живое задел (значит, хотя бы есть за что задевать — уже отрадно). А я на кой черт полез в эту игру — еще тогда, в январе?.. Понятно же было, что это она Гарика таким макаром ищет — я-то тут при чем?.. Зачем, если уж на то пошло, я вообще Гариков ноутбук-то спер?..
Зачем-зачем… Затем, что совсем пропить мозги не так-то просто — хоть я и пытаюсь сколько лет уже. Но так до сих пор и не избавился от желания читать что-то… общаться с кем-то — более-менее осмысленным. Мне при моем модус вивенди только в Сети с такими и сходиться. А ноутбук хороший, с радиомодемом…
Забавно, что меня на эту «Синефобию» занесло. Вот уж в натуре случайно: набрал в адресном окошечке «с», по-моему, даже по ошибке… Тут же выскочили адреса, куда с этого компа заходили недавно. Что, думаю, за сайт-то такой интересный?..
А Ксанку я верно вычислил! Хотя, если подумать, кто еще стал бы Гариковы байки там выкладывать? Разве что сам Гарик — но его-то я действительно знаю: смывшись подальше с крадеными башлями, хрена с два он будет такой байдой маяться, делать ему больше нечего… Это только такой странный народ, как мы с Ксюхой…
Я бездумно кликал старые страницы форума… А это я к чему писал? «Так в чем все-таки смысл кино? Зачем оно было придумано? Это же наш главный вопрос, так?..» Ну-ну.
А что я сам-то, кстати, в виду имел? Хоть убей не помню. Зачем оно было придумано?.. «Век кино, век фрейдистов, медиа, массовой культуры и маньяков-убийц — все эти вещи в недавно миновавшем столетии переплелись столь тесно, что леса за деревьями уже практически не разглядеть…»
Мне вдруг самому стало интересно вспомнить. Не то чтобы действительно интересно, а просто было два варианта не впасть в депрессняк: по старой привычке прессануть мозги водкой, или — по новой — занять их криптокультурологией… Ага, вот линк. Некая байка под названием «Маска нормальности». Да-да, читали что-то такое…
…Если сопоставить процент убийств, совершаемых в реальности маньяками-серийниками, среди убийств вообще, с аналогичным соотношением в кинотриллерах — разница получится вопиющая и более чем показательная. Почему патологический садист вытащен в центр массового внимания с дальней мусорной обочины реальности, чем этот жутенький уродец так любезен жанровому кино (куда более, чем, например, даже жанровой литературе)?..
…Собственно, маньяк в качестве героя хоррора мало чем отличается от других «титульных» его актантов — живых мертвецов во всем ассортименте, животных земных и инопланетных, — ужаснику нужен субъект иррационального насилия, то есть как бы некая принципиально нечеловеческая сущность. Маньяк же выигрышен тем, что в классическом хорроре он — нечеловеческая суть под человеческой оболочкой (или даже в противоестественном сожительстве с человеком)…
Я не удержался и сделал из горла пару хороших глотков — даром что бутылка была с шариком.
…Разумеется, «киноманьячник» как жанр — порождение психоанализа. Причем именно вульгаризированного фрейдизма, трактующего наше поведение как некую программу и учащего: все отступления от социального оптимума суть сбой. А значит, поправимы, или во всяком случае объяснимы — надо лишь найти причину, ошибку, неполадку. Соответственно, востребованность (попсовость) психоанализа и кинохоррора объясняются одним и тем же: они льстят массовому человеку, принимая за абсолют понятие «нормальности», то есть свойство как раз этого самого массового человека. И — дают ему индульгенцию, отождествляя «нормальное» с «человеческим», исключая саму возможность идентификации зрителя с антигероем (что с Чужим, что с Норманом Бейтсом)…
Да-да, вспомнил. Потому байка и называется «Маска нормальности». У психиатров это — способность преступника-девианта в обыденной жизни не привлекать к себе внимания, не провоцировать подозрения. А смысл байки — в том, что мы все придумали себе само понятие «нормальности»: чтобы не бояться себя.
Я с усилием протолкнул очередную порцию водки в пищевод, зажмурился, пережидая тошноту… Встал, подошел к окну. И тут вспомнил, что́ я имел в виду — что потом то ли забыл, то ли поленился написать на форуме. При чем тут «смысл кино»… Да, была у меня мысль перевернуть вверх дном (а точнее, поставить с головы на ноги) всю эту конспирологию, мною же в большой степени и порожденную. Так сказать, черная магия с ее последующим саморазоблачением. Но, кажется, тут как раз у нас с Ксюхой начался наконец интимный разговор о нас, любимых, и всякое кино в качестве повода и маскировки мы оставили.
Да, стоило, наверное, под конец им это написать… «Зачем кто-то придумал нам кино?..» Зачем мы сами его себе создали! В чем главная хитрость людей? Они убедили себя, что дьявол существует.
…Конечно, сейчас я ничего писать не собирался. Старые дурацкие форумные игры, давно неактуальные… Но я был бухой — и мозги работали сами по себе, неконтролируемо. Есть у них такое свойство, у моих во всяком случае, до сих пор, — работать без конкретной прагматической цели…
…Кино же у нас — самое востребованное из искусств, так? И при этом — единственное из них, имеющее не сакральное происхождение, а технологическое. Все прочие возникли из религиозных ритуалов, катарсис был их целью и смыслом изначально (к чему они в итоге пришли — дело другое). Кино же возникло из ярмарочного аттракциона, для него изначально целью и смыслом было потешить почтеннейшую публику. Ритуал — это общение с богами, и не мы диктуем правила этого общения. Развлечение исходит из наших потребностей. Искусство совершает насилие над человеком, развлечение его ублажает. Разумеется, все искусства давно разделились на «арт» и «поп» — просто кино в силу происхождения больше «поп» (в обоих смыслах: и популярное, и обывательское), чем остальные…
Искусство, по идее, призвано ставить человека один на один с истиной. Ощущение это неприятное, поскольку истина мрачна и вполне безнадежна. Поэтому мы предпочитаем, чтобы нам врали.
Врали про то, например, что есть такая НОРМА. Что все плохое, все страшное — это отклонение от нормы. Что быть обыкновенным, здоровым, как все — уже ДОСТАТОЧНО. Что это, собственно, и означает — быть человеком.
А вот ни черта подобного! Не существует никакой среднестатистической нормы человечности. Просто человек, равно как массовый человек — это еще далеко-о-о не человек… «Человек просто» — это даже не человек вовсе: это биологическая наша основа, здоровая, добротная и скотская, по отношению к которой все собственно человеческое — совесть, разум, творчество, милосердие — является не только дополнительным, но и враждебным.
Быть человеком — это всегда индивидуальная работа, которую каждый делает (если делает!) сам. Не состояние, а процесс, причем не имеющий конечного результата. И работа — тяжелая, без перерыва, сроком на всю жизнь. С определенной точки зрения, разумеется, вполне бессмысленная. Неоплачиваемая — ни в какой форме. Работа по преодолению в себе скота во всем многообразии его проявлений и отправлений. По выходу за пределы собственной биологической нормальности. По «выходу из себя».
Зачем? Вот это — самый интересный и самый старый вопрос. В общем-то ответа не имеющий. (То есть ответов давалось масса — но все они без исключения основаны на фантазии, на допущении. Поскольку суть следствие по определению порочной попытки замотивировать естественными стимулами борьбу против естества.)
Напрягаться, понятно, кому же охота, тем паче без внятной цели. Кой черт, нам и так хорошо!.. Да вот в том-то вся и штука, что — не очень. Как выясняется. Потому что — страшно…
Ну что, разве хорошо нам — здесь и сейчас?.. Всем нам, в этой стране — где население в массовом порядке, вне зависимости от ай-кью и месячного дохода, перестало считать, что тащить себя за шкирку в люди — нужно. Что думать — необходимо. Всегда. Обо всем. Без исключения. Анализировать, придирчиво и беспощадно, все явления реальности — а беспощадней всего себя. Быть недовольным. Иметь убеждения и быть готовым отстаивать их во вред себе.
Да на фига?!.
Нет, это НЕ ЭКОНОМИЧНО, справедливо сочли мы. Экономично — руководствоваться только и исключительно естественными стимулами и не отвлекаться на абстрактное. Не интересоваться лишним. Не думать о неприятном. Не иметь ни принципов, ни убеждений, ни собственного мнения ни о чем (и либо плевать на все, либо следовать указаниям пиарщиков разных сортов). Вообще — делать как все. Демонстрировать лояльность лидирующему самцу.
Бесполезно объяснять происходящее здесь и сейчас какими-то политическими причинами, особенностями генезиса президента и кознями его клевретов. Наоборот: политика обусловлена способом нашего общего существования — точно так же, как и всё тут. Общественная ситуация такова не потому, что власть наша авторитарна — а потому, что все у нас складывается максимально экономичным, естественным, биологичным образом.
«Не мы такие — жизнь такая!» — нагло открещиваемся мы в собственном кино. Хотя жизнь у нас такая — именно и только потому, что такие мы. Вы полагаете, идиотизм, допустим, наших фильмов-книжек и беспредел, скажем, в наших казармах — никак не связаны? Всеобщая сервильность и лютеющая ксенофобия?.. Еще как связаны! И сытый самодовольный продюсер из московского клуба, успешный бизнесмен и семьянин, от залитого антифризом дегенерата из деревни Малые Бодуны, потрошащего тупым кухонным ножом своего собутыльника, отличается отнюдь не столь сильно, как он сам думает, — оба они вполне исчерпываются собственной естественной составляющей.
Но ведь такой расклад нам тоже не нравится! Разумеется. Никому. Включая тех, кто изображает и декларирует абсолютное довольство. Не нравится — понятно, не в смысле «не удовлетворяет» (про оценку, анализ и прочее мы забыли), а — парит, вампирит, доставляет неудовольствие. Ведь мы — боимся. Все — от президентских клевретов до провинциальных гопников. Всех. Друг друга. Именно поэтому мы поголовно так нервно-остервенелы, так судорожно-жадны, так безбашенно-жестоки.
Здесь — джунгли. Здесь нельзя расслабиться ни на секунду и ни к кому не стоит поворачиваться спиной. На сильного здесь нет управы — поэтому будь все время начеку, чтобы не оказаться у него на дороге. Но и сильного всегда могут достать исподтишка. Не то чтобы каждый — смертельный враг, но кто угодно может подставить в любой момент. А не повезет всерьез: раскатают в блин, в лагерную пыль, в кровавые сопли. И — никто не поможет.
…Так, я, кажется, опять хорош. Кончается ноль пять. В башке шум — и мрачная последняя ясность. Типично пьяное понимание всего: всех закономерностей, пружин и подноготных…
…Это вам не хоррор. Не выдуманный увлекательный неправдоподобный кошмар: концентрированный и кратковременный, предсказуемо-безвредный. А — настоящий: повсеместный и постоянный, аморфно-безликий, равнодушно-беспощадный. Тошнотно-скучный, пыльно-обыденный, единственно реальный и тем невыносимый. Потому особенно страшный, что ничуть не странный. Это — мы сами.
…Так и напишу Ксанке, совсем уже пьяно решил я. Интересно, что она ответит?.. Я возил неверным пальцем по сенсорной панели, описывая курсором круги на экране, пытаясь сообразить, что же мне кликать, — когда по-бухому непредсказуемая, каверзная такая мыслишка проскользнула вдруг откуда-то: а ты уверен, что она тебе ответит? Ты уверен, что это — ваши сетевые разговоры по душам — ей действительно нужно? С чего ты, собственно, взял, что ей это так же интересно, как тебе?..
Я даже палец с тач-пада снял.
…Ну подумай сам. Зачем это все тебе — понятно. Понятно, на фига ты прицепился к этой девице. Хотя — кто она тебе? Вы и в Риге-то знакомы толком не были. А с тех пор восемь лет прошло!.. Но тебе же просто не с кем поговорить, абсолютно не с кем — вот ты и лезешь со своими откровениями к первому встречному. Случайно встреченному. К человеку из прошлой жизни, что когда-то давным-давно казался тебе на тебя похожим… Но ведь у тебя действительно ничего больше нет! Ничего и никого. Никаких целей, никакой надежды — ни черта, кроме так до конца и не пропитой, несмотря на все старания, способности думать об отвлеченном и говорить осмысленные слова. И тебе так хочется, чтоб хоть кто-нибудь их слушал, чтобы отвечал…
Ведь это же чушь — насчет «способа существования, позволяющего ничего не просить у мира». Это же все чистый самообман с твоей стороны… Не надо этой самурайщины: живой не может полностью уподобиться покойнику. Пока в тебе теплятся, дышат, подрагивают хоть какие-то остатки жизни и разума — тебе всегда будет нужен кто-нибудь, ты всегда будешь от чего-то зависеть.
…Ну ладно, с тобой понятно — на кой черт это ей?.. Она же — давным-давно не та, что была когда-то, она перебесилась, переменилась, повзрослела. Теперь это действительно совершенно другой человек, у нее своя жизнь, предельно чуждая, замкнутая на себе, индифферентная к тому, что снаружи, тем более — так далеко. Так безнадежно, космически далеко, как ты со своими жалобами, признаниями и поучениями…
Я рефлекторно повернул голову к двери — какой-то звук почудился вдруг. Спьяну наверняка…
…Да, но она же отвечала! Она же давным-давно поняла, что это не Гарик с ней общается, и в какой-то момент даже догадалась — кто именно. И — продолжала общаться!..
А зачем? Ведь не ради же — не льсти себе — пьяных твоих телег… Зачем вообще такая шваль как ты может быть нужна ИМ? Зачем ты нужен был, например, Гарику? Чтобы подставить…
Как-то очень спокойно и словно бы невзначай до меня дошло. Ксанка ведь тоже не зря столько месяцев шарилась на этом сайте! Сочиняла вместе с тобой «тайную историю кино». Она ведь не тупее тебя — она тоже поняла, «зачем» оно, точнее, «почему»…
Я встал, качнулся, ухватился за стул. Нет, что-то там все-таки происходило — едва слышная возня у входных дверей… Стараясь ступать бесшумно и не поддаваться головокружению, я сделал пару шагов в сторону коридора. Замер.
Тишина. Черт, в натуре, что ли, пьяные глюки?..
…ИМ всегда нужен кто-то непохожий, непонятный — НЕНОРМАЛЬНЫЙ. Чтобы снять ответственность с себя. О чем бы ни шла речь. (…Откуда я знаю, что у нее там сейчас за варки? Откуда я, между прочим, знаю, чем закончилась вся эта Гарикова разводка? Может, слухи и впрямь не совсем беспочвенны — и Гарика таки грохнули по-тихому? Вон, Виталя же за что-то мочканули…) А если кому-нибудь — им, ей — понадобится козел отпущения, на которого можно все свалить, — кого они постараются приспособить на эту роль?
Правильно. Кого-нибудь странненького. Про которого любой скажет: да, это чувак с прибабахом, от такого всего можно ожидать…
Они лехко сделают из тебя маньяка. В киношном духе. Потому что все поверят. Потому что всем удобно считать, все привыкли считать: главная опасность — от «ненормальных». От не таких, как мы.
Мысль была настолько дикая и при этом настолько очевидная, что я даже глаза прикрыл. И в ту же секунду в большой комнате громыхнуло захлопнувшееся с маху окно.
Рига, май 1998-го
Я толкаю дверь, цепляюсь порезанной ногой за порог и сощуриваюсь. Меня даже чуть шатает назад — словно это солнце, эта майская полуденная теплынь, незнакомый двор с галдящими воробьями и вопящими детьми неожиданно обваливаются на меня. Я делаю вдох, делаю шаг… Иду, не выбирая направления, нетвердо ступая не вполне своими ногами, забросив за плечо пакет с заляпанными шмотками… Свежая акварельная зелень, хнычущая попса из какого-то окна, гул недалекой большой улицы. В развилке тонких, словно зеленой марлей накрытых веток разросшейся черемухи мохнатый серый котище завис диковинным плодом.
Я не помню, как мы вчера шли, и не представляю, куда мне теперь, — но я об этом совершенно не думаю, я пру наугад, не оглядываясь по сторонам и тем более не оборачиваясь назад. И я чувствую, как с каждым шагом растворяется, вымывается, выветривается какая-то ссохшаяся, спекшаяся, комковатая дрянь, давным-давно забившая все внутри меня, как расчищаются там некие пустоты, как отслаивается память об этом бредовом утре, о прошлой ночи, о вчерашнем дне, обо всех последних годах — отшелушивается, осыпается и пропадает навсегда.
Кривенькая улочка между заборами, провалившийся асфальт, белесый гравий в дырах. Плодовые кроны — как сугробы. Напутственный брех из-за калиток. В одном из дворов виден лысый старец с просветленным лицом гуру, длинной раздвоенной седой бородой, голым дряблым пузом, в дырявых трениках и с топором в руке. Руселовы шмотки, найденные в шкафу, висят на мне мешком (джинсы еще и закатать пришлось на четверть длины), да и в целом вид у меня, наверное, тот еще — но я себя сейчас вообще не осознаю. Меня еще нет.
Мне пока не на что опереться в самой себе, не о чем сказать: я — это… Все, что было мною раньше, уже не существует, а нового еще слишком мало, но оно копится с каждым хромающим шагом, с каждым метром, отдаляющим меня от того порога, плюсуется, плюсуется: тяжело разгоняющийся в сизом дизельном клубе «Икарус», подскакивающий на выбоине гремучий грузовой прицеп, обгоняющий меня белобрысый велосипедист, балансирующий свешенными по обе стороны шаткой своей трубчатой конструкции десятками килограммов жира… И словно для того только, чтобы побольше набросать всего в свою пустоту, я иду, непонятно куда, без какой бы то ни было цели — я знаю лишь, что идти мне еще и идти.
…По обшарпанной стене изгибается выцветшая надпись валкими синими буквами: «Мир встал на колени!». И совсем уже кривенький серп-молот. Оглядевшись, я достаю Руселову мобилу и с размаху швыряю ее в эту надпись. Разлетаются пластиковые брызги.
…С повышающимся воем, с гулким перестуком из-под моих ног выпрастывается серо-буроватая, в продольную полоску, нарезанная ровными отрезками — два, три, четыре — широкая лента, вытягивается до конца: квадратная морда электрички словно бросает снизу тупой мрачный взгляд на меня, облокотившуюся на перила путепровода. Несущиеся за спиной машины сдвоенно рявкают покрышками на каком-то стыке дорожного полотна; пахнет бензиновыми выхлопами. Железо под предплечьями теплое и пыльное, покрытое лупящейся мышиной краской, в обильных прорехах — рыжая ржавчина. Зелены окислившиеся провода, бетонные шпалы щедро политы черным, на гравии пестрит мусор. Узкие спинки рельсов слепят — этот длинный стальной блеск попарно соскальзывает к горизонту. Небо в той стороне неравномерно-облачное: в грязных серых пятнах, в голубых протертостях, в перистых царапинах. И откуда-то — то ли от красно-кирпичной станции, то ли от заваленной остовами, крыльями, дверцами, дисками и шинами автобазы, то ли с одного из накрытых липовыми кронами дворов смутно, но все же внятно несется гейнорское, у меня лично навсегда ассоциирующееся с Томас-Яновым «Достучаться до небес»: «And I’ll survive! I will survive!..»
Москва, 24 марта 2006-го, день
Ксения выволокла сумку на самую середину комнаты, перевела дух. Она не стала ни раздеваться, ни разуваться, только расстегнула куртку. Какая-то внезапная нерешительность охватила ее, какая-то слабость… Она потянула носом — что за черт? В комнате пованивало той же мерзостью, что и в машине. Или это у меня обонятельные галлюцинации? Подняв по очереди обе ноги, она оглядела подошвы: может, сама вляпалась в падаль какую-нибудь? Подошвы были грязнющие, но пахло, кажется, не от них. Причем именно падалью пахло, гнилью…
Она резко выдохнула, помахала перед носом ладонью. Нагнулась, решительно раздернула молнию — и, перевернув рывком сумку, вывалила ее содержимое на пол.
Она почему-то сразу все поняла, хотя откуда такое мгновенное понимание взялось — не очень ясно, внешне-то толстые пачки долларов выглядели вполне убедительно. В том же и была задача: чтобы на экране они смотрелись как настоящие. Крупным планом их, кажется, не брали — но средним трехкубометровый штабель баксов, помнится, да, впечатлял. Недаром это единственное, что запомнилось Ксении из дурацкой комедийки, которую Толик с компанией прошлой зимой снимали в Гоа… Здесь-то была еще только малая часть того реквизита.
Ксения села на пол, подцепила первую попавшуюся пачку, содрала резинку, рассыпала бумажки по полу. Под сто баксов была «заделана» только одна верхняя — как в обычной «кукле».
Она механически подобрала эту фальшивую стоху, взяла за края и дернула в стороны. Бумажка издала тугой звук, но не порвалась. Ксения дернула еще раз, сильнее. Безрезультатно. И еще.
Москва, 24 марта 2006-го, вечер
— Стой тут, — вполголоса бросил Знарок Паше и быстро глянув налево, в кухню, потом направо — в большую комнату, прошагал, почти пробежал, до последнего угла: того самого, откуда шел свет. Перехватив волыну двумя руками, но не поднимая, вывернул из-за него, уже скопив во рту, как слюну: «Мордой в пол, сука! Резко!»
Настольная лампа освещала открытый и включенный ноутбук. Телевизор смотрел синим экраном. Комната была пуста.
Знарок мигом развернулся, распахнул дверь рядом с собой: темнота. Пусто. Сортир. Следующую. Пустая ванная. Оставалась еще одна комната.
Тоже пустая. Что за?..
Он стремительно обежал всю квартиру, «Съебался!» — прошипел ничего не понимающему Паше, протискиваясь мимо него в подъезд.
— Чердак проверяли? — рявкнул через плечо.
— Да смотрели мужики, закрыто там, — оправдывающимся голосом пробубнил Паша.
Но Знарок и сам знал: ребята из наружки доложились, что проверили все ходы — чердак заперт, а второй двери из подъезда нету. Машина прилежно простояла напротив входа до приезда майора. Который три минуты назад сам видел силуэт в окне…
— Не слышал шагов, звонков, дверь не хлопала?
— Не, ничего…
Балкон? — он вернулся в квартиру. Балконная дверь обнаружилась в комнате напротив освещенной. Закрытая. Как и все окна, кроме одного — из которого майор даже выглянул (ага, четвертый этаж…). Чуланы, кладовки, шкафы? — Знарок распахивал все попадающиеся дверцы, ворошил пронафталиненные пальто, вываливал на пол картонные коробки с какими-то старыми пылесосами… Даже под кровать в спальне заглянул.
— Не понимаю, как он свалил… — бормотал Паша. — Это его, что ли? Че он, босиком ушел?
Майор вырвал у него из руки грязный жеваный ботинок с невысохшей еще после улицы маркой подошвой. Содрал с вешалки куртку, ощупал — влажная.
— Ключ, — кивнул Паша на подзеркальную полочку, на лежащую там связку ключей. — Че он, вообще ничего не взял?..
Знарок злобно, но без энтузиазма выматерился и уже не спеша, вразвалку, вернулся в комнату, где раззявился на столе ноутбук. Скринсейвер до сих пор не сработал — за компом сидели совсем недавно. Майор пригляделся — ну да, «Синефобия». Тут же на столе торчала почти пустая бутылка водки. Знарок сгреб ее, приложился к горлышку. Посмотрел на телевизор. На видеомагнитофон. Последний светился несколькими огоньками — остановленный, но не выключенный.
Майор подобрал с дивана пульт, нажал «Play». Магнитофон щелкнул, на экране возник залысый мужик неопределенного возраста со странноватым лицом. Глядя на Знарока, он сдул что-то несуществующее с ладони и произнес короткую фразу по-английски.
— А затем, мгновенно, — с положенной гнусавинкой встрял переводчик, — он исчезает…
Экран почернел. Чуть помедлив, поползли титры.
2006
Оглавление
• Интро
• 1
•Часть первая
• 2 Она
• 3
• 4
• 5
• 6 Он
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
•Часть вторая
• 16
• 17