Белова Елена
Звездный дождь
Ступени лестницы были не из гранита, а из мореного дерева. Говорят, южный народ саюри к тому же натирает это дерево особыми смолами. Поэтому со временем изделия из него не портились жучком, не гнили и не выветривались. Только древесные узоры проступали ясней – будто под медвяным воском.
Редко, ох редко из такого материала делали лестницы. Разве что в очень богатых домах. Или здесь, в башне Опоры.
Мягко ступая, Митрес прошел последний пролет драгоценной лестницы и вышел на обзорную площадку. Тот, кого он искал, был здесь.
Силуэт мужчины в зелено-коричневой, а теперь просто темной мантии почти сливался с чернотой небес, и сначала непривычный взгляд уловил лишь участок темноты на краю площадки. Темноты, словно проглотившей несколько звезд. Потом глаза Митреса уловили седые волосы, рассыпанные по плечам, и неясно белеющие в темноте кисти рук.
Опершись на камень башенной ограды, провозвестник Михел, Верховный столп Ордена Опоры, любовался звездным небом.
Митрес помедлил с обращением, ожидая, когда его заметят. Да, его послали, причем не кто-нибудь, а Проводник Дисок, но вторгаться в размышления Верховного…
– Да, Митрес?
Заметил.
– Я…
– Потом. Иди сюда. Посмотришь звездопад…
Вот это да!
– Но разве… учитель, разве он сегодня?
– Да… Это мой последний.
Но как же? Предупреждения ведь не было.
– Но я…
– Все подождет. Смотри. Начинается…
Иссиня-черное небо прорезала первая золотистая полоска. Рассыпая нежные, еле заметные искры, она коснулась кромки черного леса и растаяла. Но в небе уже расцветали три новые. Серебряная, алая, белая… И еще, и еще. Сверкающие линии пересекались, расходились, вспыхивали целыми роями, кипели дождем разноцветных искр. Словно там, где-то наверху, порхала, отряхивала перья стая сказочных огонь-птиц…
Забыв обо всем, затаив дыхание, Митрес смотрел на это огненное действо. Красиво. Как же красиво…
Он знал, что такие дожди бывают не каждый год… кажется, раз в тридцать семь лет… или раз в пятьдесят семь… что в это время все нормальные люди стараются прятаться под крыши… но сейчас об этом не думал. Просто смотрел, как полыхают в небе огненные змеи и расцветают пламенные лилии.
Звездный дождь.
Он стоял и смотрел… смотрел…
Пока сзади не послышался топот.
– Провозвестник Михел! – яростно прошипел знакомый голос. – Почему? Вы знали! И вы…
Провозвестник не обернулся. Легко прошуршала зеленая мантия – Михел пожал плечами.
– Да, не сказал. Не захотел.
– Вы… выживший из ума старец! Вы понимаете, какой это риск?!
– Да, – темные глаза старика отражали поредевшие вспышки гаснущего звездопада. – Да… Мне бы только знать, правильно ли я поступил…
Год спустя. Лиддия. Селище Прудниково.
– Какого числа родился ваш ребенок?
– Дык, господин… кто ж такое отмечает? – Мужик комкал в руках шапку и смотрел на стол приезжему орденцу. Там почти ничего не было, только свиток, перо-трубочка и кувшин. Как раз кувшин притягивал внимание мужика с неодолимой силой. Селищанин сам видел, что посудину приезжему принесла не кто-нибудь, а тетка Китра. А уж у нее зерновуха… язык проглотишь. – Летом. Травы косили неделю. Вернулся – а он тута вот.
– Может, жена отметила?
– Не, господин. Звиняйте пожалуйста… – мужик адресовал кувшину виноватую улыбку. – Баба, известно дело… того она. Без понятия. Да и не по обычаю то. Сами знаете.
Кувшин остался безответным – наверное, не знал. А вот орденец почувствовал, как закипает от злости. Проклятые приметы – не отмечать дату рождения ребенка! В домах новорожденных даже календари сжигали, чтоб не дай Судьбина, не проболтаться. Считалось, что если злые духи узнают про нового человечка, то до наречения первого имени погубят и его, и родителей. Орденцы боролись с суеверием как могли, но в городах и то получалось плохо, а уж тут… попробуй втолкуй тут что-то, если впрямую говорить нельзя.
В городах, кстати, пытались объявить награду, но тоже без толку – желающие заработать денежку притащили и своих младенцев, и чужих, и вовсе не младенцев. Даже пятилетних-семилетних притаскивали, жадобы.
Нет, без толку, все без толку. К тому же лишние слухи Ордену ни к чему. Да и хлопоты. Придется подождать.
– Ладно, иди.
– Прощевайте, – мужик старательно поклонился кувшину и осторожно закрыл дверь, не подозревая, что уже спустя пушинку тот с грохотом разобьется о стену. Орденцы тоже люди.
Шесть лет спустя.
Лиддия. Селище Пригорки.
– Латка! Латка! Девчонка ты негодная, а ну поди сюда! Латка!
Молодая женщина сердито запахнула на груди рубаху и, осторожно ступая босыми ногами по росной траве, подошла к ближнему малиннику.
– Лата! Иди в дом, маленький плачет!
Девочка в старой, перешитой из материной, рубашке сжалась на ветке дальней груши редкостного сорта \"златеника\". Маленький каждое утро плачет. И каждую ночь. Она уже замаялась и петь, и колыбельку качать. А груша ранняя, ее сегодня оберут, и все, попробовать даже не получится. Отец строго-настрого запрещает трогать – ведь в городе за каждую такую грушу одну резку дают. Целую монетку медную. Урожай продашь – богатым станешь. Правда, богатство почему-то запаздывало – то маленький родился, то отец с кем-то об заклад побился – пришлось платить, то родичи на постройку избы одолжили, а сами \"с дождиком смылись\". Словом ни денег, ни груш. Только паданцы зеленые. Но они ж невкусные.
А Лата уже неделю как присмотрела себе грушку – с румяным бочком, блестящую на солнце. Неужели не удастся попробовать?
– Ах вот ты где, негодница! – голос матери послышался совсем рядом, и девочка резко подалась назад, нечаянно сшибив локтем одну из груш.
– Ой…
– Что там у вас? – на крыльцо, зевая, вышел отец. – Ах ты, злодейка!
И тут хрустнула ветка…
Город Алта.
– Ваша милость! Тир! Проснитесь!
– М-ммммм…
– Ваша милость! Вы велели разбудить вас на рыбалку!
– Уже не велю. Уйди.
Слуга удалился, тихо прикрыв дверь, но сон не вернулся. Глупый какой сон. Про груши, про девчонку с облупленным носом. Во трусиха… Свалилась она с того дерева, что ли? И глупая. Почему она не потребует эту грушу? Надо требовать, тогда дадут. Не понимает, потому что девчонка.
Тир повернулся на постели, не удостоив взглядом резное блюдо, полное груш и орехов. И уплыл в другой сон, приятный и привычный – про то, что с границы вернулся папа…
Зартхэ. Город Сишша.
Утренний холодок чуть пощипывал босые ноги.
Смотритель над рабами зевнул – солнце только поднималось – и спешно сотворил над раскрытым ртом охранительный знак, чтоб не влетело порождение Злиша, третьего, лишнего божка, не внесло порчу. Жалко. Син бы хотел, чтоб с нехорошим человеком, который обижает маму, случилось что-то плохое. Хоть немножко. Он вздохнул. Пока ни одного порождения он не видел. Может, их надо приманивать, как рыбу или птичек? Он ковырнул пальцем ноги камушки на утоптанной площадке. Почему они так долго стоят?
– Твоему сыну шесть, Асанка?
– Да, смотритель.
Рука у мамы почему-то дрожала. Син сердито покосился на злого дядю. Ну почему он всегда командует? Мама умная, почему она его слушается?
– Что ж, пора ему поработать немного?
– Господин…
– Пора-пора. В помощники пойдет, покамест… – взгляд смотрителя неодобрительно скользнул по исцарапанным ногам мальчишки, по серым от пыли подошвам. Мальчишка зыркнул глазами и спрятался за мать. – К… – большие темные глаза Асанки с мольбой смотрели на смотрителя, и он довольно благодушно улыбнулся – нравилось ему ощущать свою власть в таких случаях. – Пожалуй что к кладовщику.
Асанка только успела облегченно выдохнуть – место хорошее, перебирать зерна-травы-плоды под силу ее сыну – как смотритель зло зашипел и отшатнулся. Один из поддетых Сином камушков оказался вовсе не камнем, а затаившимся жибком, крупным прыгучим жуком. Жибок, который с ночи затаился здесь, прячась от летучей крысы, наверное, решил, что до него таки добрались. Он подскочил, с треском расправив крылья, и с жужжанием пронесся над смотрителем, оросив его рубаху и жилет пахучей черной жидкостью – слезовкой, как ее называли.
Смотритель проводил взглядом это злишево наказание, потом разглядел свой рукав, испакощенное шитье на жилете (а главное – унюхал) и полоснул по мальчишке таким взглядом, что Асанка повалилась на колени.
Мальчики
– Господин смотритель!
– Володя приехал! – крикнул кто-то на дворе.
Тот скрежетнул зубами, но сворачивать шею отродью Асанки не стал. Во-первых, не его имущество, во-вторых, Асанка мастерица по тканью и кружеплет отменный, такая любую вещь в драгоценность превращает. Кому надо, чтоб такая работать не смогла из-за переживаний по ребенку? Так что он просто рявкнул:
– Володичка приехали! – завопила Наталья, вбегая в столовую. – Ах, боже мой!
– Марш на работу! Госпожа ждет свою накидку. А этот… этот таки пойдет к кладовщику. Но сначала – выпороть.
Вся семья Королевых, с часу на час поджидавшая своего Володю, бросилась к окнам. У подъезда стояли широкие розвальни, и от тройки белых лошадей шел густой туман. Сани были пусты, потому что Володя уже стоял в сенях и красными, озябшими пальцами развязывал башлык. Его гимназическое пальто, фуражка, калоши и волосы на висках были покрыты инеем, и весь он от головы до ног издавал такой вкусный морозный запах, что, глядя на него, хотелось озябнуть и сказать: «Бррр!» Мать и тетка бросились обнимать и целовать его, Наталья повалилась к его ногам и начала стаскивать с него валенки, сестры подняли визг, двери скрипели, хлопали, а отец Володи в одной жилетке и с ножницами в руках вбежал в переднюю и закричал испуганно:
Миридда. Город Златоград.
– А мы тебя еще вчера ждали! Хорошо доехал? Благополучно? Господи боже мой, да дайте же ему с отцом поздороваться! Что, я не отец, что ли?
– Гав! Гав! – ревел басом Милорд, огромный черный пес, стуча хвостом по стенам и по мебели.
Все смешалось в один сплошной радостный звук, продолжавшийся минуты две. Когда первый порыв радости прошел, Королевы заметили, что кроме Володи в передней находился еще один маленький человек, окутанный в платки, шали и башлыки и покрытый инеем; он неподвижно стоял в углу в тени, бросаемой большою лисьей шубой.
Взрослые так любят спать! И ночью спят, и даже днем иногда. Дан их не понимал. Ведь в жизни столько интересного! Сколько яиц в гнезде синеперой птицы под окном? Что такого у лошадей на ногах и как им удалось надеть эти железки? Почему пушинка сгорает сразу, а нитянка – погорит, потом перестанет? И почему нельзя прогнать с неба противного Злиша, если Судьбиня и Дар, старшие боги, такие сильные?
– Володичка, а это же кто? – спросила шепотом мать.
Эх, папа и мама ничего не понимают.
– Ах! – спохватился Володя. – Это, честь имею представить, мой товарищ Чечевицын, ученик второго класса… Я привез его с собой погостить у нас.
Сняв сына с дерева (яйца он, правда, все-таки пересчитал – пять!), вытащив из-под копыт у коня, загасив небольшой пожарчик и заплатив Храму откуп за \"невнушение отроку благих помышлений\", родители решили, что сыну нужен присмотр, и попробовали нанять менторов.
– Очень приятно, милости просим! – сказал радостно отец. – Извините, я по-домашнему, без сюртука… Пожалуйте! Наталья, помоги господину Черепицыну раздеться! Господи боже мой, да прогоните эту собаку! Это наказание!
Дану это не понравилось. Вредные дядьки ходили за ним по пятам, говорили глупости и пробовали даже поколачивать, когда родителей дома не было. Троих Дан выжил – хватило раков в постель и жуков в пиво. Еще трое ушли сами – один, когда Дан полез ловить кота (кот, кажется, решил, что ментор – дерево, и вскарабкался ему на голову.). Второй выдержал месяц и удрал после первой же выплаты денег. Дан тогда услышал его слова: мол, хорошо бы, чтоб на монетах вместо королевы был король (король ставился на десятках, а лицо королевы на одинарках). Мальчик решил помочь ментору, утащил на папином складе гвоздь и целую свечу нацарапывал лицам на монетах усы и бороды. Глянув на переправленную плату, ментор почему-то не обрадовался – спасибо даже не сказал! – а удрал в момент.
Немного погодя Володя и его друг Чечевицын, ошеломленные шумной встречей и все еще розовые от холода, сидели за столом и пили чай. Зимнее солнышко, проникая сквозь снег и узоры на окнах, дрожало на самоваре и купало свои чистые лучи в полоскательной чашке. В комнате было тепло, и мальчики чувствовали, как в их озябших телах, не желая уступать друг другу, щекотались тепло и мороз.
Третий сбежал после того, как Дан пропал. Вообще-то он не пропадал, а искал винную змею – тот ментор сам рассказывал, что они водятся в старом вине, и если постучать по бочке и сказать нужные слова, то из крана выползет алая змея. И желания выполнит. А у Дана было одно желание, очень нужное – чтобы папа никуда не уезжал. Но папа был купец, и по \"торговым делам\" уезжал часто. Так что у бочек мальчишка застрял надолго. Когда поднялся из подвала во двор, слуги, мама и стража успели обыскать полгорода, а ментор – удрать, чтоб не посадили за недогляд или похищение ребенка.
– Ну, вот скоро и Рождество! – говорил нараспев отец, крутя из темно-рыжего табаку папиросу. – А давно ли было лето и мать плакала, тебя провожаючи? Ан ты и приехал… Время, брат, идет быстро! Ахнуть не успеешь, как старость придет. Господин Чибисов, кушайте, прошу вас, не стесняйтесь! У нас попросту.
Больше ни один из златоградских менторов к ним не нанимался. А мама с папой сердились и говорили, что Дан загонит их в саван. Ну что он такого делает?
Три сестры Володи, Катя, Соня и Маша – самой старшей из них было одиннадцать лет, – сидели за столом и не отрывали глаз от нового знакомого. Чечевицын был такого же возраста и роста, как Володя, но не так пухл и бел, а худ, смугл, покрыт веснушками. Волосы у него были щетинистые, глаза узенькие, губы толстые, вообще был он очень некрасив, и если б на нем не было гимназической куртки, то по наружности его можно было бы принять за кухаркина сына. Он был угрюм, все время молчал и ни разу не улыбнулся. Девочки, глядя на него, сразу сообразили, что это, должно быть, очень умный и ученый человек. Он о чем-то все время думал и так был занят своими мыслями, что когда его спрашивали о чем-нибудь, то он вздрагивал, встряхивал головой и просил повторить вопрос.
Интересно, а правда, что у летучих крысок есть королева?
Девочки заметили, что и Володя, всегда веселый и разговорчивый, на этот раз говорил мало, вовсе не улыбался и как будто даже не рад был тому, что приехал домой. Пока сидели за чаем, он обратился к сестрам только раз, да и то с какими-то странными словами. Он указал пальцем на самовар и сказал:
– А в Калифорнии вместо чаю пьют джин.
Аранция. Город Улева.
Он тоже был занят какими-то мыслями, и, судя по тем взглядам, какими он изредка обменивался с другом своим Чечевицыным, мысли у мальчиков были общие.
После чаю все пошли в детскую. Отец и девочки сели за стол и занялись работой, которая была прервана приездом мальчиков. Они делали из разноцветной бумаги цветы и бахрому для елки. Это была увлекательная и шумная работа. Каждый вновь сделанный цветок девочки встречали восторженными криками, даже криками ужаса, точно этот цветок падал с неба; папаша тоже восхищался и изредка бросал ножницы на пол, сердясь на них за то, что они тупы. Мамаша вбегала в детскую с очень озабоченным лицом и спрашивала:
– Клод! Кло-од! – госпожа Надин, супруга городского лекаря, растерянно оглядывала двор. Клод такой послушный мальчик. Куда он мог деваться? А если его украли? А если…
– Кто взял мои ножницы? Опять ты, Иван Николаич, взял мои ножницы?
– Я здесь, мама, – послышался тихий голос, от которого в голову бедной женщины сами собой полезли нехорошие мысли о непокойных и подземных обманках – потому что голос шел прямо из-под ног. Через пушинки три Надин сообразила, что под ногами не земля, а деревянное крылечко… и еле спустилась на ослабевших ногах по просмоленным живицей доскам. Под крыльцом было полутемно, темноту прошивали только просочившиеся солнечные лучи – тонкие, в нитку. На белой рубашке сына чуть светились пятнышки от них – как звездочки
– Господи боже мой, даже ножниц не дают! – отвечал плачущим голосом Иван Николаич и, откинувшись на спинку стула, принимал позу оскорбленного человека, но через минуту опять восхищался.
– Клод? О Дар, что это у тебя?
В предыдущие свои приезды Володя тоже занимался приготовлениями для елки или бегал на двор поглядеть, как кучер и пастух делали снеговую гору, но теперь он и Чечевицын не обратили никакого внимания на разноцветную бумагу и ни разу даже не побывали в конюшне, а сели у окна и стали о чем-то шептаться; потом они оба вместе раскрыли географический атлас и стали рассматривать какую-то карту.
Глаза цвета темного янтаря нерешительно блеснули:
– Сначала в Пермь… – тихо говорил Чечевицын… – оттуда в Тюмень… потом Томск… потом… потом… в Камчатку… Отсюда самоеды перевезут на лодках через Берингов пролив… Вот тебе и Америка… Тут много пушных зверей.
– Птичка… мам, смотри, какая красивая.
– А Калифорния? – спросил Володя.
Красивой птичку назвать было трудно – взъерошенные перья ее не красили. Да и к тому же пташка была самым обычным уличным скворцом. Сереньким. Но Надин кивнула.
– Калифорния ниже… Лишь бы в Америку попасть, а Калифорния не за горами. Добывать же себе пропитание можно охотой и грабежом.
– Милая. Где ты ее взял?
Чечевицын весь день сторонился девочек и глядел на них исподлобья. После вечернего чая случилось, что его минут на пять оставили одного с девочками. Неловко было молчать. Он сурово кашлянул, потер правой ладонью левую руку, поглядел угрюмо на Катю и спросил:
– Купил, – пожал плечиком малыш. – У мальчишек на улице.
– Вы читали Майн Рида?
– Зачем?
– Нет, не читала… Послушайте, вы умеете на коньках кататься?
Плечико снова шевельнулось:
Погруженный в свои мысли, Чечевицын ничего не ответил на этот вопрос, а только сильно надул щеки и сделал такой вздох, как будто ему было очень жарко. Он еще раз поднял глаза на Катю и сказал:
– Лечить. Лапка сломана, видишь?
– Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а в это время мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут.
Женщина пригляделась. Лапка была сломана. А сейчас на ней красовалась аккуратная повязка с… о, даже шины были.
Чечевицын грустно улыбнулся и добавил:
– Это ты наложил повязку?!
– А также индейцы нападают на поезда. Но хуже всего это москиты и термиты.
– Ага. – сын мягко отвел в сторону птичье крыло, прощупывая косточки.
– А что это такое?
– А кто тебя научил?
– Это вроде муравчиков, только с крыльями. Очень сильно кусаются. Знаете, кто я?
Клод посмотрел на нее, как на маленькую.
– Господин Чечевицын.
– Я в папиной книге посмотрел. Там же все нарисовано. Мам, а у нас есть зернышки? Покормить.
– Нет. Я Монтигомо Ястребиный Коготь, вождь непобедимых.
Маша, самая маленькая девочка, поглядела на него, потом на окно, за которым уже наступал вечер, и сказала в раздумье:
Дижю. Город Льеш
– A у нас чечевицу вчера готовили.
Совершенно непонятные слова Чечевицына и то, что он постоянно шептался с Володей, и то, что Володя не играл, а все думал о чем-то, – все это было загадочно и странно. И обе старшие девочки, Катя и Соня, стали зорко следить за мальчиками. Вечером, когда мальчики ложились спать, девочки подкрались к двери и подслушали их разговор. О, что они узнали! Мальчики собирались бежать куда-то в Америку добывать золото; у них для дороги было уже все готово: пистолет, два ножа, сухари, увеличительное стекло для добывания огня, компас и четыре рубля денег. Они узнали, что мальчикам придется пройти пешком несколько тысяч верст, а по дороге сражаться с тиграми и дикарями, потом добывать золото и слоновую кость, убивать врагов, поступать в морские разбойники, пить джин и в конце концов жениться на красавицах и обрабатывать плантации. Володя и Чечевицын говорили и в увлечении перебивали друг друга. Себя Чечевицын называл при этом так: «Монтигомо Ястребиный Коготь», а Володю – «бледнолицый брат мой».
– Дочь моя, как твой день? – Лижбет по-королевски склонила голову.
– Ты смотри же, не говори маме, – сказала Катя Соне, отправляясь с ней спать. – Володя привезет нам из Америки золота и слоновой кости, а если ты скажешь маме, то его не пустят.
Девочка старательно присела, отводя в сторону расшитую кружевцами юбку.
Накануне сочельника Чечевицын целый день рассматривал карту Азии и что-то записывал, а Володя, томный, пухлый, как укушенный пчелой, угрюмо ходил по комнатам и ничего не ел. И раз даже в детской он остановился перед иконой, перекрестился и сказал:
– Все благополучно, матушка.
– Господи, прости меня грешного! Господи, сохрани мою бедную, несчастную маму!
– Рада слышать. Как твои занятия с учителем лиддийского?
К вечеру он расплакался. Идя спать, он долго обнимал отца, мать и сестер. Катя и Соня понимали, в чем тут дело, а младшая, Маша, ничего не понимала, решительно ничего, и только при взгляде на Чечевицына задумывалась и говорила со вздохом:
– Спасибо, матушка. А соор рет мист. – малышка благовоспитанно улыбнулась, – Биос а салти.
– Когда пост, няня говорит, надо кушать горох и чечевицу.
Дама благосклонно кивнула. Ее муж до сих пор злился, что она не принесла ему сына. Видите ли, так роду не будет продвижения к союзу с домами Вышней знати. Глупец до сих пор думал, что связь может обеспечить только сын. Вздор. Госпожа Лижбет прекрасно знала – мужчина рожден что-то делать. А женщина править.
Рано утром в сочельник Катя и Соня тихо поднялись с постелей и пошли посмотреть, как мальчики будут бежать в Америку. Подкрались к двери.
– Хорошо, Марита. Ты можешь сегодня присутствовать на нашем ужине. – подумав, она уточнила. – На начале ужина.
– Так ты не поедешь? – сердито спрашивал Чечевицын. – Говори: не поедешь?
Позже супруг обязательно напьется и поведет себя не самым достойным образом. А девочке нужна изысканность и утонченность.
– Господи! – тихо плакал Володя. – Как же я поеду? Мне маму жалко.
– Спасибо, матушка.
– Бледнолицый брат мой, я прошу тебя, поедем! Ты же уверял, что поедешь, сам меня сманил, а как ехать, так вот и струсил.
Последние приседание, и девочка в сопровождении женщины-ментора покидает зал. Идет по галерее. Стрельчатые окна чередуются с портретами предков, окатывая то светом, то темнотой. Ментор невольно любуется малышкой.
– Я… я не струсил, а мне… мне маму жалко.
Затянутая в парчу спинка прямая, как по линейке, узкие плечики развернуты. Юбочка плывет и шелестит размеренно, мягко. Нежное личико серьезно и горделиво-спокойно.
– Ты говори: поедешь или нет?
– Мама, мама! – пищит недалеко восторженный голосок, – Мама пришла!
– Я поеду, только… только погоди. Мне хочется дома пожить.
Девочка на миг замедляет шаг и смотрит в окно, туда, где замурзанный ребенок обнимает служанку. Кажется, Исселу, ментор не уверена в имени. Но зато взгляд, брошенный малышкой-ученицей, она истолковала предельно уверенно – чистая, ясная, неприкрытая зависть.
– В таком случае я сам поеду! – решил Чечевицын. – И без тебя обойдусь. А еще тоже хотел охотиться на тигров, сражаться! Когда так, отдай же мои пистоны!
Володя заплакал так горько, что сестры не выдержали и тоже тихо заплакали. Наступила тишина.
– Так ты не поедешь? – еще раз спросил Чечевицын.
Двенадцать лет спустя.
– По… поеду.
Миридда. Город Златоград.
– Так одевайся!
И Чечевицын, чтобы уговорить Володю, хвалил Америку, рычал как тигр, изображал пароход, бранился, обещал отдать Володе всю слоновую кость и все львиные и тигровые шкуры.
– Дан?
И этот худенький смуглый мальчик со щетинистыми волосами и веснушками казался девочкам необыкновенным, замечательным. Это был герой, решительный, неустрашимый человек, и рычал он так, что, стоя за дверями, в самом деле можно было подумать, что это тигр или лев.
З-злиш побери! Неужели донесли? Взгляд мальчишки заметался по стенкам… но удрать было некуда. И прятать тоже. Ну ладно.
Когда девочки вернулись к себе и одевались, Катя с глазами полными слез сказала:
– Дан!
– Ах, мне так страшно!
– Я тут, отец! – мальчишка торопливо пихнул в корзинку пищащий сверток, корзину сунул под кровать и дернул покров вместе с одеялом там, чтобы доставали до пола. А сам шустро метнулся к верхнему тазу, и пока дверь приоткрывалась, успел вымочить в воде голову и даже полотенце набросить… – Прости, я тут решил немного смыть дорожную пыль…
– Кхм…Вполне понятно. Я похоже, не вовремя? – почтенный Кристен по прозвищу Кошель покивал и как бы невзначай вдвинулся в комнату.
До двух часов, когда сели обедать, все было тихо, но за обедом вдруг оказалось, что мальчиков нет дома. Послали в людскую, в конюшню, во флигель к приказчику – там их не было. Послали в деревню – и там не нашли. И чай потом тоже пили без мальчиков, а когда садились ужинать, мамаша очень беспокоилась, даже плакала. А ночью опять ходили в деревню, искали, ходили с фонарями на реку. Боже, какая поднялась суматоха!
– Э-э… – глаза на намыленном лице стрельнули в сторону кровати и спешно закрылись, – Э-э…
На другой день приезжал урядник, писали в столовой какую-то бумагу. Мамаша плакала.
– Благодарю, – отец, кажется, принял это за утвердительный ответ (или сделал вид?) и, улыбнувшись, направился к кровати.
Но вот у крыльца остановились розвальни, и от тройки белых лошадей валил пар.
Дан, забыв о мыле, шустрым зайчиком прыгнул вперед, и перед почтенным Кристеном внезапно материализовался стул, отрезая отцу путь к намеченной цели.
– Володя приехал! – крикнул кто-то на дворе.
– Присаживайся.
– Володичка приехали! – завопила Наталья, вбегая в столовую.
Кристен вскинул бровь и посмотрел на стул – между прочим, даже с подушкой, – и, спрятав улыбку, присел.
И Милорд залаял басом: «Гав! гав!» Оказалось, что мальчиков задержали в городе, в Гостином дворе (там они ходили и все спрашивали, где продается порох). Володя, как вошел в переднюю, так и зарыдал и бросился матери на шею. Девочки, дрожа, с ужасом думали о том, что теперь будет, слышали, как папаша повел Володю и Чечевицына к себе в кабинет и долго там говорил с ними; и мамаша тоже говорила и плакала.
– Разве это так можно? – убеждал папаша. – Не дай бог, узнают в гимназии, вас исключат. А вам стыдно, господин Чечевицын! Нехорошо-с! Вы зачинщик, и, надеюсь, вы будете наказаны вашими родителями. Разве это так можно! Вы где ночевали?
– Как прошла поездка?
– На вокзале! – гордо ответил Чечевицын.
– Все отлично! – бодро отозвался мальчишка, уткнувшись носом в хрусткое полотенце. – Нет, правда хорошо! Я все сделал. Все уже отгружено и рассортировано. И деньги я вручил кому надо. И…
Володя потом лежал, и ему к голове прикладывали полотенце, смоченное в уксусе. Послали куда-то телеграмму, и на другой день приехала дама, мать Чечевицына, и увезла своего сына.
Когда уезжал Чечевицын, то лицо у него было суровое, надменное, и, прощаясь с девочками, он не сказал ни одного слова; только взял у Кати тетрадку и написал в знак памяти:
Купец слушал, одобрительно кивая на торопливую мальчишескую скороговорку. После выходки сына трехгодичной давности он почти усомнился в том, что из сына выйдет что-то путное. Подумать только… Что Дан подружится с девочкой, еще можно было догадаться. Что добрый мальчик выберет в подружки не кого-нибудь, а тощую Тринку – странно, конечно. Девчонка в собственной семье считалась обсевком – ее непутевый отец все собирался в Храм проверить, его ли дочка. Мать, мол, черноволосая, он – рыжий, а Тринка белобрысая. Это с чего бы? Вот и на квартале Тринку не брали ни в одну игру, частенько поколачивали, и что Дан в ней нашел, было неизвестно. Но вот нашел же… и придумал, как помочь подружке – краску у отца утащил. Иноземную, льешскую, \"Пламень в ночи\", три королька склянка! И, недолго думая, выкрасил подружке волосы. В рыжий, само собой. Нет, мысль неплохая. Волосы Тринка уже года три носила под платком, чтоб отцу глаза не мозолить, а у детей цвет волос меняется – почему б девчонке не стать рыжей? Только вот сначала Дан, проявив несвойственную ему обычно осторожность, сначала решил испытать краску на чем-нибудь другом. Точней, на ком. На коте. Увы, белый кот на квартале был только один, и принадлежал он вдове Мауре, которая молилась Дару по ночам, а Судьбине днем, и потому почти не вылезала из Храма. Что именно пыталась замолить вдова? Неясно… Но даже кот знал, где искать хозяйку, чтоб пожаловаться на юных негодяев, измазавших его чудную белую шкурку. Кот протестовал изо всех сил, но что он мог поделать, мяу?
«Монтигомо Ястребиный Коготь».
Он только не учел, что \"лишний бог\", Злиш, по слухам, мог представать в облике красного кота… и что юные негодяи немножко перестарались с краской, так что интенсивно-рыжий цвет в полутьме Храма вполне мог сойти за красный.
1887
Визг вдовы, узревшей явление злокозненного бога прямо у своих юбок, едва не снес крышу, а уж потом, когда остальные верующие рассмотрели нового посетителя Храма… Наверное, каждый решил, что лохматое воплощение лишнего божка пришло именно за его душой, поэтому вопли и визги совершенно заглушили и голоса пастырей, и мяв несчастного кота. Кто в суматохе свалил ящик молитвенными колокольцами, дело темное, но платить пришлось именно купцу.
Платить пришлось за многое: за упавший светильник, за лики богов, которые поцарапал перепуганный кот, и за предерзостное вмешательство в дела божьи (хотя каким боком покраска кота относится к божьи делам?), и за синяки верующих. Синяков, кстати, было подозрительно много, и купец мудро обратился к пастырям за проповедью о пагубности лжи во имя наживы…
Но, хвала Судьбине, его дела шли хорошо, и удалось даже откупить Дана от положенного покаяния. Кто знает, что стало бы с мальчишкой после трех месяцев в монастырских стенах?
Самое интересное, что после покраски у Тринки и впрямь стали расти рыжие волосы. Настоящие. И дела в семье отчего-то наладились.
Так что, оценив предприимчивость, упорство и благословение Дара у своего сына, купец предпочел не ругать Дана и не отсылать в глушь Пограничья к деду… а просто нагрузить делами так, чтоб на шалости времени не было. Заодно и смену подрастить.
И не прогадал. Дан был сообразителен, не ленив, памятлив на цены и курсы монет, умел чуять ложь и разбирался, кому и что говорить. И купец даже порой завидовал тому, как легко Дану верили незнакомые люди. Так что потихоньку-полегоньку Кристен давал мальчику все больше доверия. Вот, например, торги в Язычках. Язычки – крохотный городок при небольшом порте, где обитали те еще выжиги. Торговцы и дети торговцев, привыкшие обирать сходящих на берег матросов, как малину в огороде. Интересно, что такого привез оттуда сын и почему уводит глаза в сторону. Причем в сторону кровати.
Может… да нет, не может быть… Дану всего-то двенадцать.
– Сыры хорошо ушли, – отчитывался юный торговец, – Те, что могут храниться с полгода. По королевке каждая головка. Ягода сушеная в мешочках – тех, смоленых. Даже на пол-резки на каждую больше сторговали, чем думали. Моряки взяли, в плаванье собрались. Златоцвет… Шерсть ушла влет.
Ну да. Причем тоже немного подороже, чем намечали. Куда ж делась половина разницы?
– А с покупками как? – купец тоже глянул в сторону кровати. Вроде никого. Что ж он прячет?
– Купил все по списку.
– А сверх? – Кристен не помнил, чтоб Дан когда-то покупал все точно по списку. Всегда было что-то сверх – нарядные платки из пуха неизвестного зверя, незнакомое лакомство, семена душистой травы, которая глушила даже гадостный запах сточных канав. Пусть немного, но обычно с пользой.
– Э-э…
– Дан?
– Ох, ладно. – Дан вздохнул… и вдруг бухнулся на колени.
Не успел Кристен удивиться такому странному поведению сына, как мальчишка нырнул под кровать, и спустя пушинки две оттуда послышался негодующий крик.