Прислушался. Пока он мечтал о шашлыках, Черняшка в темноте продолжал рассказывать бесконечную историю о том, как однажды целую ночь в сарае у барыги выпаривал ведро воды, в которое сунул пузырёк с кипящей ханкой, чтобы его охладить, а пузырь возьми и лопни! Но под утро, когда жидкости в ведре осталось совсем мало, не выдержал, набрал в шприц слишком много, отчего поршень вывалился, и злосчастное зелье ушло в землю…
– Я чуть не охренел! Прикинь – целую ночь выпаривать ведро воды до пары кубов – и потерять! Я так заорал, что барыга проснулся и дал мне горсть кокнара!
29. Тюрьмама
Утром, до завтрака, дверь загрохотала.
– Подъём! Воронок прибыл! Готовсь, босота! – кричал Семёныч.
Кока обречённо сидел у стены с пустой чугунной головой. Ночью заснуть так и не смог, сейчас, глядя в пол, вяло клевал носом. Осоловелая апатия овладела его чугунной головой. В грязной одежде, пропахший камерной вонью, он тусклым глазом смотрел в пол.
Черняшка сел на нарах.
– Даже чутарик не покемарил? Страшно? Ничего! В тюрьмаме тоже жизнь. Я уж тебе говорил, своих держись – они в обиду не дадут, помогут откусаться, если что мутно пойдёт… С кайфом умеешь возиться? Ну, варить черняшку, мастырки заделывать? Химичить?
– Могу.
– Вот. К вору прибейся, ему помогай. И ещё вот что: больно ты вежливый, часто не благодари… И улыбайся поменьше – таких не любят, – напомнил Черняшка (а у Коки в голове всплыли слова Сатаны в пивбаре: “Не спасибкай”).
Мозг с трудом начинал шевелиться. Но дальше вопроса-обрыва, что его ждёт тюрьма, мысли не забирались.
Дверь лязгнула. Офицер по листу произнёс:
– Гамрекели! Николоз!
– Я!
– Попова свинья! Статья?
– Кажется, 224…
Офицер усмехнулся:
– Если кажется, креститься надо. На выход, с вещами!
Кока кивнул Черняшке:
– Пока!
– Удачи! Может, свидимся на тюрьме!
На него надели жгуче-холодные тяжёлые наручники. Офицер зашагал впереди, двое солдат с автоматами вывели Коку из решётчатой двери КПЗ мимо Семёныча, шепнувшего:
– Держись, паря!
На миг увидел людей на лестнице, яркую одежду, синие формы… Но погнали толчками в спину:
– Быстрей, зверюга!
Возле управления – воронок с открытой дверцей. Рядом – другой офицер и солдат с автоматом.
– Стоять!
Офицеры что-то быстро сверили по бумагам, вполголоса посоветовались, решили:
– Полезай в “конверт”! – и тычком загнали Коку в воронок, а там – в железный глухой ящик с полметра.
Захлопнули дверцы.
Сколько он сидел в гулкой темноте, в железном холоде и ржавом запахе в наручниках, резавших запястья, неизвестно. Он словно окаменел, хоть и слышал приказы снаружи, топот, ругань конвоя – кого-то буйного вталкивали в воронок.
Лязгнула решётка, буйный орал:
– Чтоб вы сдохли, падлы сучьи!
Кока стал внимательно прислушиваться. Пару раз негромко спросил:
– Нукри, ты здесь? – Но ответом был звонкий удар по дверце:
– Хавальник завалил, не то отхватишь!
Они всё стояли. Он окоченел. Металлический запах железа был остёр. Буйный в голос ворчал, что у него украли курево. Солдаты шикали в ответ, чтоб он заткнулся, не то они живо ему язык в задницу засунут!
Наконец всех погрузили, захлопнули и заперли двери. Завели мотор, и воронок пошёл трястись по улицам.
– Рад видеть вас снова, – вежливо произнес Уилл, – будете нашим местным книжным червем.
Ехали быстро. На поворотах Коку заносило на стенку “конверта”, обитую алюминием с острыми дырами, что впивались в тело, – трудно удерживать равновесие со скованными руками. Вспомнился рассказ бабушки об инквизиции, которая сажала людей в шкаф, где были дверцы с шипами вовнутрь, – после закрытия этих дверц от человека оставался кровавый фарш…
Маркус встал:
Остановка. Железный, долгий, протяжный, как вой волков, лязг.
“Ворота!” – понял Кока.
– Теперь, мисс Хантер, меня ждет пара встреч. Вы не будете возражать, если я на какое-то время оставлю вас в одиночестве, чтобы вы могли составить о библиотеке первое впечатление? Каталоги лежат наготове на письменном столе, а если вам больше по душе современные средства, там же найдете ноутбук, – добавил он с выражением лица, которое красноречиво свидетельствовало о порицании этих самых современных средств труда.
Опять топот ног, скрежеты, грохоты, окрик офицера:
– Из “конверта” последним веди – большая статья! (Это о нём.)
– Я отлично со всем справлюсь сама, – ответила Нэнси, – единственное, могу напрочь потерять здесь счет времени.
Слышно, как выводят буйного, – тот опять брыкался и крыл матом солдат, пока не прозвучали чавкающие удары – один, второй, третий, и ругань смолкла. Ещё выводили кого-то…
Наконец отворилась дверца:
– Ну совсем как моя жена, – широко улыбнулся Маркус. – Когда накроют на стол, я пришлю к вам Фрэнка. Вы, разумеется, с нами пообедаете. Заодно вернемся к вопросу о вашем вознаграждении, – добавил он, подкрепив свои слова решительным взглядом.
– Вышел! Быстрее!
Нэнси слегка улыбнулась.
– А ты, Уилл, не отвлекай девушку, пусть она лучше займется делом.
– Да я и не собирался, – ухмыльнулся тот.
Вылезая по откидной лесенке, щурясь от внезапного света, успел заметить, что воронок стоит во дворике, а вокруг, всюду, – белые стены с колючей проволокой по верхам, башенки с автоматчиками.
Маркус вздохнул, кивнул Нэнси и поспешно вышел из комнаты. Когда за ним закрылась дверь и они с Уиллом остались вдвоем, Нэнси подумала, стоит ей беспокоиться по этому поводу или нет. Однако Уилл, судя по виду, был совершенно расслаблен.
– Ну что же, будем надеяться, он приобретет через ваш магазин уйму книг. И утомительная же это работенка – разбирать пыльную могилу, – сказал Уилл, усаживаясь в то самое кресло, с которого до этого встал его дед.
Кока прошёл мимо караульных с собакой – овчарка не шелохнулась, только посмотрела на него укоризненно и смущённо отвела взгляд.
Нэнси пожала плечами, хотя и сама лелеяла в душе такую надежду.
Один из солдат указал на лесенку, ведущую в здание с окнами в решётках:
– Я люблю книги, так что мне это в радость.
– Туда! Быстрее! – взял у офицера папку и отправился вслед за Кокой, подгоняя его тычками автомата в спину.
– Полагаю, это одно из условий для того, чтобы владеть книжным магазином. Вы что же, всегда жили в этой деревне?
У дверей солдат снял с Коки наручники. Растирая затёкшие, горевшие запястья, Кока вошёл в помещение, похожее на ресепшен в дешёвой гостинице. Стойка, шкафчики с отделениями. За стойкой – два офицера мирного канцелярского вида. Что-то перекладывают в бумагах.
– Да, всю свою жизнь, – кивнула Нэнси.
Один взял у солдата папку, отпустил его:
– Я уехал из этого дома в возрасте восемнадцати лет, и если честно, то просто не мог этого дождаться. Сначала в Оксфорд, потом перебрался в квартиру в Лондоне. И вот теперь опять с нетерпением жду, когда смогу туда вернуться. Там у меня работа, там вся моя жизнь, но сейчас я торчу здесь.
– Свободен! – И начал просматривать папку. – Фамилия! Статья!
– А почему вам так захотелось уехать? Я хочу сказать, этот дом… он просто великолепен, – с любопытством спросила она.
– Николоз Гамрекели, статья 224, часть первая. – Он уже знал, как отвечать.
– Единственное, что в связи с этим мне приходит на ум, это выражение «золотая клетка», – ответил Уилл. – Здесь даже пальцем нельзя пошевелить так, чтобы об этом все не узнали.
– Николоза себе оставь. Фамилия и статья – и всё. Год рождения?
Нэнси вновь стало жаль Люси. А она, прожив в Рот-Лодже полгода, тоже почувствовала себя в той самой ловушке, что и Уилл?
– Тысяча девятьсот шестьдесят шестой.
– Вам, вероятно, трудно со всем этим справиться, – сказала девушка, внимательно глядя на Уилла и по-прежнему стараясь выяснить характер их взаимоотношений с Люси.
Уточнив ещё кое-что по мелочи, кивнул другому офицеру:
Они были любовниками или ненавидели друг друга?
– Отправь этого Гамадрила до шмона в пятый отстойник.
– Что тут сказать… Гарри до сих пор в истерике, мама почти не встает с постели. Отец с дедушкой делают все от них зависящее, чтобы семья вконец не расклеилась, плюс к этому к нам каждый день шастает полиция. Я понятия не имею, как могу быть во всем этом замешан, но они категорически отказываются отпустить меня домой. Гарри мне, конечно же, жаль, но когда он заявился с ней после знакомства, продлившегося целых пять минут, я сразу сказал ему, что добром это не кончится.
– Неужели вы допускали что-то подобное?
Отстойник оказался немногим больше “конверта”. Узкая скамья – ни сесть, ни лечь, только присесть. Изнутри стены, как в воронке, обиты алюминием с острыми дырами наружу, прислониться невозможно.
– Да нет, хотя и сразу определил, что от нее только неприятностей и жди. Не знаю, почему полиция без конца забрасывает нас вопросами, будто нам что-то известно. Будто это имеет к нам какое-то отношение. Она сама впустила зло в наш дом, а теперь нам же за это приходится расплачиваться. Ну правильно, больше же некому.
Кока сел на холодный пол. Уронил голову. Тянуло закрыть глаза и никогда не открывать… А как же весенний Сололаки?.. Крики мацонщика?.. Шум двора?.. Перекличка соседей?.. Запах сирени, чьи упругие головки касались Кокиных окон, наполняя дом волшебным запахом?..
– Не забывайте, Люси умерла, – напомнила ему Нэнси, опять удивившись, насколько бесчувственно Роты отнеслись к смерти жены Гарри.
Он сидел, окоченев, одеревенев, пока толстый надзиратель не отворил глухую дверь:
– Вперёд! Вылазь! – и завёл Коку в комнату с голыми стенами.
– Да знаю я, знаю, – вздохнул Уилл. – Мне и правда ее очень жаль, но при этом я не стану утверждать, будто между нами была какая-то любовь, которой я лишился после ее гибели. Вы меня понимаете?
– Выходит, вы ее недолюбливали?
Уилл и правда не походил на человека, оплакивавшего потерянную любовь, но, может, это была всего лишь удачная попытка скрыть свои истинные чувства? Сказать наверняка было очень трудно. Нэнси не терпелось узнать, из-за чего они поссорились тогда в пабе. А заодно спросить, рассказал ли он об этом полиции.
Решётки на серых от грязи окнах. Яркие лампы освещали мелкий сор по углам. Какой-то белый шкаф. Посреди комнаты – цинковый морговский стол. У стола – высокий худой надзиратель в чёрной форме, рядом второй – пониже и потолще. Из-за слишком яркого света лиц не разобрать.
– Честно говоря, да. А когда я рассказал об этом тому детективу, он был просто в шоке. Только с какой стати мне лгать? Гарри ведь женился на ней после бурного, скоротечного романа и не сумел разглядеть в этой девушке ее истинную натуру охотницы за состояниями. Они ведь вступили в брак всего через месяц после знакомства.
– Одежду снять! Всю!
– А Гарри давно работал во Франции?
Повиновался.
– Около двух лет, поэтому виделись мы редко. Должен вам сказать, что когда он приехал в Лондон с женой, для меня это был шок. Потом они перебрались сюда. И вот как раз этого я никогда не понимал. Я, естественно, надеюсь, что полиция найдет того, кто это сделал. Только вот лично мне хотелось бы, чтобы жизнь вернулась в привычное русло.
– Встать к стене! Ноги на ширину плеч! Присесть! Пусто!
Нэнси поразило сходство позиций, которых придерживались Уилл и его дедушка. Это напомнило ей, что до недавней помолвки Роты напрочь отгородились от деревни и всех, кто в ней жил, – такое поведение, вероятно, можно назвать высокомерной отчужденностью. Нэнси подумала, что на ком бы ни женился Гарри, им с избранницей в любом случае было бы трудно поладить с семьей. Разве Роты могли уважать тех, кто не входил в их круг? Это напомнило Нэнси не поддаваться внешнему дружелюбию Уилла, которое могло оказаться чистой воды притворством. Как и Люси, она была для них чужой, а раз так, то здесь вообще лучше никому не доверять.
– Да что пусто, Харя? Ты полезь, проверь! Пусто ему! – заворчал толстяк, но худой Харя зло отозвался:
– Перчаток нет, кончились… Сам лезь, если надо… Давай одевайся! – кинул Коке одежду, которую до этого основательно прощупал толстяк, названный Харей “Сало”.
– Удачи вам, Нэнси Хантер, – сказал Уилл и оглядел комнату. – Думаю, она вам понадобится.
Ничего не обнаружив в карманах, сделали какие-то пометки в карте, и толстяк Сало приказал:
В этом Нэнси не могла с ним не согласиться.
– Теперь фото!
Кока поволокся в угол к фотоаппарату на треноге. Встал возле шкалы роста. Харя щёлкнул его в фас и профиль, заставив держать в руках чёрную дощечку с фамилией и статьёй. Стал диктовать Салу:
Глава 13
– Так… Рост, пиши – 187… Здоровый бугай… Волосы, пиши, чёрные… Борода чёрная… Глаза… зеленоватые, что ли… Или сероватые, хрен разберёт… Нос кавказский, как у всех зверей… Особых примет не видно. Наколок нет? Кликух нет? Вещей нет? Давай теперь на отпечатки! Поиграй на пианине! – указал дручком на белый шкафчик, где Сало, покончив с записью, ловко и споро смазал валиком кончики Кокиных пальцев, приложил каждый к листу, кивнул на стопку рваной газетной бумаги:
Оставшись в библиотеке одна, Нэнси несколько минут посидела в кресле, собираясь с мыслями. Затем вытащила телефон и отправила сообщение Джонатану.
– Оботри!
Кока попытался очистить пальцы от въедливой краски, но вышло ещё хуже: газетные обрывки больше пачкали, чем счищали.
Только что говорила с Уиллом Ротом. Он сказал, что никогда особо не любил Люси и считал ее обычной охотницей за деньгами! Ждет не дождется, когда уедет обратно в Лондон, но пока что полиция настаивает, чтобы все члены семьи оставались здесь. И по какому тогда поводу они с Люси ссорились в пабе?
– Теперь куда?
Отправив сообщение, она встала и подошла к письменному столу, чтобы наконец заняться библиотекой. Затем открыла тяжелый каталог в кожаном переплете. Только для ознакомления с перечнем уже имевшихся у них книг понадобится несколько дней, не говоря уже о новых заказах для Маркуса. Отличное прикрытие для того, чтобы собрать побольше сведений об убийстве.
– Куда надо! Тебе понравится! – расплылся Сало в улыбке и повёл Коку из комнаты на лестницу, всю в решётках, мимо плаката:
Через несколько минут пришел ответ от Джонатана.
“на территории сизо держать руки за спиной”
На лестнице Сало спросил в спину:
Постарайся выяснить, что думают по поводу Люси остальные члены семьи. Я увиделся с дворецким, который работал на вечеринке – он как раз выходил из полицейского участка, – и он подтвердил, что у всех на входе проверял приглашения. А еще, по его словам, ни одна живая душа не могла уйти из дома незамеченной, и до убийства Люси, как он говорит, дом. никто не покидал. Так что убить ее мог только кто-то из присутствовавших на вечеринке, больше некому. Убил, а потом вернулся в зал и смешался с гостями.
– Бабло есть? Нет? Скажи мамане, пусть пришлёт.
В ответном сообщении девушка сообщила Джонатану, что, по мнению Маркуса, сама Люси на этот званый прием никого не приглашала. И что он тоже ее явно недолюбливал. Пока из всех, кого встретила Нэнси, никто особо не горевал по поводу смерти Люси. Она прекрасно понимала, почему полиция сосредоточила все свои усилия на семье – на данный момент все обстоятельства дела указывали только на них.
– Как? Куда?
Пока Нэнси не выявила новых подозреваемых, которыми можно было бы пополнить список. Она очень сомневалась, что за то короткое время, какое продолжалась вечеринка, Люси могла до такой степени разозлить незнакомого ей гостя, чтобы тот перебросил ее через перила. Ей в голову пришла мысль о Гарри. Может, это было ему в отместку? Или на горизонте замаячила какая-нибудь бывшая возлюбленная? Нэнси покачала головой. Поскольку Гарри два года прожил во Франции, оба эти предположения выглядели несостоятельными. Единственным человеком, который до этого встречался с Люси, был Ричард. Но как раз его она и сама знала хорошо, разве нет? И он-то уж точно не мог быть ко всему этому причастен. Какой вообще у него мог быть для этого мотив?
– А просто – мне домой принесёт, адрес дам, а я тебе передам. Будешь жировать за милую душу!
Коке послышалось “шировать”. Он переспросил:
Нэнси ничуть не сомневалась, что это кто-то из Ротов, но пока даже не догадывалась, кто именно. И полагала, что лучший способ вычислить убийцу сводился к тому, чтобы выяснить почему.
– Шировать? – Что вызвало смешки Сала:
– Если бабла до хрена, то и шировать можно, и пировать, и баб притаранить не проблема! – От него разило табаком и пивом, дручком он толкал Коку, как лошадь, то в один бок, то в другой: – Направо! Налево! Стоять!
Поскольку ответ на этот вопрос пока отнюдь не выглядел очевидным, она вернулась к книгам и проработала пару часов, просматривая каталог. Жена Маркуса Луиза, похоже, расставляла книги по полкам в соответствии с собственными предпочтениями, что очень понравилось бы отцу Нэнси – он тоже поступал так в своем магазине, чем нередко сбивал с толку покупателей.
Эти мирные и понятные разговоры как-то обнадёжили Коку, однако хаоса в голове унять не могли.
В этот момент из угла донесся бой часов, возвещавший о наступлении полудня. Нэнси решила, что вскоре ее позовут на обед, и у нее возникло такое чувство, будто день уходил, не помахав ей на прощание рукой, а она так и не узнала по делу ничего нового. Ее взгляд упал на чайный поднос. Нэнси схватила его и вышла из библиотеки. Затем свернула в направлении, указанном ей дворецким, и вскоре ее нос подтвердил, что сделанный выбор оказался верным – коридор наполнился запахами обеда. Через мгновение она уже стояла на пороге кухни.
Дежурный впустил их на первый этаж, где висел плакат:
“примерное поведение ускорит твоё освобождение”
Такую большую кухню она в своей жизни еще не видела. Комната была отделана деревом в деревенском стиле, повсюду сверкал изящный китайский фарфор, из окна открывался вид на прилегавший к дому парк. В углу красовалась огромная кухонная плита, перед которой стояла экономка миссис Харпер. Нэнси всю свою жизнь встречалась с ней, неизменно бодрой и в отличной форме, в деревне, когда миссис Харпер куда-нибудь спешила, наверняка выполняя очередное поручение Ротов. Бабушка была знакома с ней шапочно, иногда перебрасывалась парой фраз, но не более того.
Они шли по коридору, провонявшему дешёвой едой, запахом нечистых человеческих тел и хлоркой. И Кока вдруг услышал тюрьму: из-за железных дверей доносились вскрики, смех, щелчки нард, обрывки голосов. Там шла неведомая и пугающая тайная жизнь – другая, скрытая, своя, особая! И в ней надо быть тем, кто ты есть, не выделываться, а всяких чмо, если товарить – только ногами, “на крайняк – табуретом по башке”, как учил Черняшка…
– Миссис Харпер, я принесла обратно чайный поднос, – произнесла Нэнси, ступая в жаркую комнату.
Сзади раздался звонкий стук ключей о решётку, перекличка:
Экономка, помешивавшая в этот момент в большой кастрюле суп, повернулась.
– Веду пятую!
– Не стоило утруждать себя, голубушка, его бы забрала Натали. Но в любом случае спасибо, поставь его вон на тот стол. Ты ведь Нэнси, внучка Джейн Хантер, да?
У миссис Харпер были седые волосы и светлые глаза, выражение которых тотчас напомнило девушке ее племянницу Дженни. Говорила она с явным местным акцентом.
– Принял!
– Верно, – ответила Нэнси, поставив поднос, – Маркус Рот попросил меня взглянуть на их семейную библиотеку и заказать несколько новых книг.
Сало засуетился:
– Вот оно что. Да, после ухода Луизы библиотеку и в самом деле забросили. Когда-то миссис Рот проводила там очень много времени. Я рада, что теперь ты стараешься вдохнуть в нее новую жизнь. Нам здесь так необходимы хоть какие-то положительные эмоции, – со вздохом добавила она.
– Мордой в стену! Живо!
– Маркус говорил, что по дому без конца шастает полиция, – тут же воспользовалась случаем Нэнси, надеясь подтолкнуть миссис Харпер сообщить ей хоть какие-то полезные сведения.
– И повсюду оставляют после себя беспорядок! – тут же недовольно воскликнула экономка. – Я все утро занималась уборкой, и даже после этого дел у меня осталось невпроворот. И только Бог на небе знает, что они здесь вынюхивают.
Не успев ничего увидеть, стоя спиной, Кока услышал топот многих ног, звук шагов, жужжание, шуршание, как будто за спиной проползает большая змея… “Камеру проводят мимо!” – понял.
Переждав, дошли до конца коридора и спустились по другой лестнице в подвальный этаж. Пахнуло холодом, сыростью, хлоркой – этот запах Кока, несмотря на шок, сразу узнал: такой же тяжёлый дух стоял в подвалах КПЗ, куда он угодил первокурсником на свои первые пятнадцать суток…
– Думаю, они могут найти нечто, способное помочь им раскрыть дело, – в комнате Люси, например?
Вот дверь с надписью масляной краской “КАРАНТИН”.
Миссис Харпер повернулась обратно к плите и стала помешивать суп.
– Стоять! Сюда!
– Может быть, я не знаю. Она прожила здесь совсем недолго, и вещей у нее было мало. Говорили, что она не захотела везти много из Франции и перед отъездом устроила грандиозную уборку, стащив все на помойку, но мне кажется, у нее просто больше ничего не было, ты меня понимаешь? – сказала она, повернулась к Нэнси и поджала губы. – В конце концов, в Париже Люси всего лишь работала в баре и, по словам Гарри, делила с коллегой небольшую квартирку. Но где бы ни жила раньше, с таким аристократическим акцентом, как у нее, там точно не говорили. Когда они переехали сюда, Гарри накупил ей всякой одежды, дизайнерской конечно, поэтому нужда в старых вещах у нее отпала.
В глазах зарябило. Камера большая, потолок высок. Двухъярусные нары. Человек десять – пятнадцать. Стола нет. Воздух сиз от дыма – курят. Окно наполовину скрыто землёй – подвал. Как учили, Кока сказал:
Нэнси чувствовала, что экономка Люси тоже осуждала. И, подобно членам семьи, считала брак Гарри мезальянсом. Такое количество снобов в одном месте девушка встретила впервые в жизни. Ее это раздражало. Да, Люси где-то работала и где-то жила, но какое отношение это имело к тому, каким она была человеком? Если Гарри любил ее и был счастлив, то какая вообще разница?
– Мир в хату!
– Значит, вы удивились, когда Гарри привез домой жену? – подлила Нэнси масла в огонь, пытаясь выудить о вдовце Люси побольше информации.
Отозвались:
Все говорили только о Люси, а ведь в жены ее выбрал сам Гарри. Девушка села за стол и с любопытством склонила набок голову.
– И тебе туда же!
– Этот мальчик, можно сказать, вырос на моих глазах, их с Уиллом я знаю почти всю жизнь. И служить меня сюда позвали незадолго до рождения Гарри. Уилл всегда был само очарование, у него отлично подвешен язык, поэтому вокруг него неизменно толпами вились девушки и друзья… Но вот Гарри был совсем другим – более чувственным, более заботливым. Я всегда считала, что из него получится отличный муж. Поэтому когда он женился, ничего удивительного я в этом не увидела, хотя и не в его духе было совершать столь значимые шаги без ведома семьи. Не поговорив обо всем с дедом и отцом, – добавила она и покачала головой. – Думаю, именно поэтому члены семьи стали воротить от нее нос. Обиделись, что с ними не посоветовались в таком важном вопросе. Но при этом, Нэнси, должна сразу тебе сказать, что он в нее по уши влюбился. Это огромными буквами было написано на его лице. Я всегда говорила, что мужчине негоже терять до такой степени голову от любви к жене. Видишь ли, это отбивает у него всякую способность соображать… И посмотри, к чему это все привело.
– Входи, коли идти больше некуда!
– Первоходка стопро!
Миссис Харпер приподняла бровь и стала резать хлеб с хрустящей корочкой.
– Кто смотрящий? – спросил Кока.
– Чего? – засмеялся круглолицый конопатый парень с верхнего яруса. – Тут руля нет. Вольница! Лягай, где место есть!
Гарри, по крайней мере, Люси любил. Уже кое-что. Нэнси решила, что хотя семья и не встретила девушку с распростертыми объятиями, муж как минимум точно был на ее стороне.
Кока прошёл вдоль нар (на нижних трое играли в карты, другие смотрели) к окну. Сел около пожилого опрятного человека – тот читал обрывок газеты. Поднял глаза на Коку:
– А что вы подумали о Люси?
– Садись. Тут свободно. Здесь нет смотрящих. Это карантин. В бане вымоют, одежду прожарят – и по камерам разгонят. Первый раз? Я тоже, – вздохнул он и закашлялся. – Дышать не могу от дыма, лёгкие слабые, астма. Меня дядя Абдул зовут!
– Мне показалось, что и она относилась к нему с лаской и заботой. Я всегда об этом говорила, однако она недвусмысленно давала понять, что теперь сама будет хозяйкой в этом доме. Ей не терпелось взять в свои руки бразды правления. И миссис Рот это, само собой, совсем не понравилось. Взять хотя бы эту помолвку: организовать ее хотела Люси, однако мы и без нее знаем, как это делается.
– Кока… Мазила.
В этот момент она повернулась, будто внезапно осознав, что Нэнси внимательно слушает каждое ее слово.
Огляделся. Справа от двери – умывальник в пятнах ржавчины. В другом углу – параша-очко за железной метровой загородкой. Никто к нему, Коке, не обращался, ни о чём не спрашивал. Между собой тоже почти не говорили: кто-то спал, кто-то курил около зарешёченного окна, кто-то продолжал играть в карты. Слышалось:
– А почему ты меня все расспрашиваешь? – без обиняков спросила она.
– Думаю, когда я просматривала библиотеку этой семьи, мне захотелось немного о ней узнать, вы меня понимаете? – ответила Нэнси и встала, чувствуя, что уже засиделась. – Я передам от вас привет бабушке.
– А мы с бубей! Опять с ебубей!
– Обязательно.
– И чего? Вот кресты против ебубей!
Экономка наклонилась вытащить что-то из духовки, и Нэнси поняла, что ее больше никто не задерживает. Выскользнув из кухни, она пошла обратно в библиотеку. Теперь трения в семье, приведшие к гибели Люси, стали ей немного понятнее. Гарри после бурного романа неожиданно привез супругу, и близкие, за то, что он тайком женился, восприняли ее в штыки. Более того, в их представлении он взял в жены женщину гораздо ниже себя, из среды более чем скромной, которая к тому же попыталась прибрать к рукам решение ряда домашних вопросов, в процессе еще больше вызвав огонь на себя. Но когда речь заходила о мотиве убийства, все это выглядело сущей ерундой.
Разный люд. В основном молодые, но есть и в возрасте: древний старец в вязаной шапочке лежит недалеко, дядя Абдул копошится рядом, никак не может уложить на голых нарах доски-подушки. Человейник, как говорила бабушка.
Едва Нэнси вернулась к работе, как в дверь постучали, в библиотеку вошел дворецкий Фрэнк и сказал, что обед готов. Направляясь за ним в комнату, которую ей раньше видеть не пришлось, Нэнси даже не знала, чего ожидать. Переступив порог, она увидела, что к ней одновременно повернулось сразу несколько голов, и замерла. Картина была зловещей, и на миг девушке пришла мысль просто развернуться и дать отсюда деру.
Кока лёг и затих. Хотел было спросить – если ли кто из Грузии? – хотя не похоже. Да и надо ли? Тут карантин, разные люди. Кто знает, на кого нарвёшься? Но он всё-таки негромко спросил по-грузински, есть ли кто-нибудь из Грузии, не получил ответа, только Абдул поинтересовался, на каком языке Кока говорил. Тот ответил, а про себя подумал: “Меньше говори, больше слушай и молчи, как учили. Длинный язык – короткая жизнь…”
– Мисс Нэнси Хантер, – объявил дворецкий, поставив крест на всех ее планах бежать, и тотчас исчез.
– Идите сюда, дорогая. Садитесь со мной, чтобы я мог послушать о ваших успехах, – произнес Маркус, выдвигая рядом с собой стул.
Прошло несколько часов. Он лежал с закрытыми глазами, слушал вскрики игроков, мелкую грызню:
– Куда, бля, с валета? А это что, не дама, а хрен собачий?
Чтобы сесть на предназначенное место, Нэнси пришлось пройти вдоль длинного, сияющего полировкой стола из красного дерева, во главе которого восседал сын Маркуса Питер. Рядом устроилась его жена Джессика, потягивавшая из довольно большого бокала вино. Напротив с угрюмым видом сидел Гарри, по соседству с ним – Уилл, адресовавший Нэнси ухмылку, и недавно обручившаяся парочка – Мария и Чарльз. В женщине на другой стороне стола Нэнси узнала тетушку, присутствовавшую во время торжественной речи Маркуса, с которой у нее еще не было времени пообщаться. В итоге кроме стула на противоположном конце, рядом с Маркусом, свободным оставался только один. Бросив на него взгляд, Нэнси слегка вздрогнула, осознав, что приди она сюда раньше, застала бы на нем Люси Рот.
– Я так и знал! У меня чуйка козырная!
– Да уж, нет добра без худа!
– Я за вами поухаживаю, – сказал Уилл и перегнулся через стол налить ей бокал вина, которое, как решила Нэнси, не будет лишним.
– Твои мутки, хипешило!
– Вы всех запомнили с той вечеринки? – тихо спросил Маркус. – Мой сын Питер, его жена Джессика, Гарри и Уилл, их сыновья, Мария и ее жених Чарльз, а также сестра Джессики Аннабель. Последние пару месяцев она провела у нас, хотя обычно живет в Корнуолле.
Иногда просачивались разговоры со второго яруса:
Нэнси окинула женщину взглядом. Та совсем не походила на сестру – длинные с проседью волосы придавали ей чуть ли не неряшливый вид. Она была гораздо ниже ростом и полнее Джессики.
– Он его ухайдакал и свой тухлый двадцарик получил… Ему на хвост сели, когда он зачем-то вернулся в ту хату, где убил.
– Ну и как вам наша библиотека? – спросил Маркус, когда открылась дверь и в столовую с подносами в руках вошли Фрэнк с Натали, той самой девушкой, что перед этим подавала чай.
– На хера вернулся?
– Поди узнай! Ходил, жалом водил, чего-то искал – соседи увидели, стукнули в мусарню, а те уже его за жабры выцепили… Говорит, на зоне неделю в карцере голым держали, а ночами холодно, яйца как бубенцы – аж звенят!
Они расставили тарелки с супом и поднесли каждому за столом корзинку с хлебом. Когда Натали обслуживала Нэнси, жидкость немного пролилась, будто в этот момент у нее дрогнула рука. Гостья попыталась было ободряюще ей улыбнуться, но девушка не стала смотреть ей в глаза. Нэнси снова отметила, что нужно с ней поговорить, ведь не зря же Маркус сказал, что Натали в основном работала с Люси. И поэтому может знать что-нибудь важное.
К вечеру, устав молчать, разговорился с дядей Абдулом. Тот не спеша рассказал свою историю. Закончил техникум в Пятигорске, работал счетоводом в колхозе в Балкарии, а потом, когда колхозы прихлопнули, их председатель умудрился продать всё имущество и уйти за рубеж с большим кушем, а отвечать теперь ему, счетоводу, – на документах якобы его подписи.
Отвечая на заданный Маркусом вопрос, Нэнси чувствовала, что все сидевшие за столом внимательно прислушивались, хотя и делали вид, что им куда интереснее намазывать маслом хлеб и черпать ложками суп. Она старалась ничего этого не замечать и смотрела только на Маркуса.
– Крупный размер шьют. До расстрела. А я этих денег в глаза не видел. И ничего не подписывал. Всё липа! Меня крайним делают! Кирдык мне!
– Да, ваша жена знала о книгах очень и очень многое. У нее был отличный вкус. А записи она вела поистине безупречно.
Узнав, что Кока влип за анашу, поморщился:
– Луиза проводила там очень много времени.
– Как можно за отраву сидеть? У нас в Балкарии конопля прямо за околицей растёт. А тут, в Пятигорске, чего? Тут полей нет, всё привозное, перепродают втридорога…
– Мне до десяти светит! – печально произнёс Кока.
– На первый взгляд может показаться, что ее системе недостает порядка. Думаю, что книги она расставляла в соответствии с собственными предпочтениями, как когда-то в нашем магазине мой отец, – с улыбкой добавила Нэнси. – Для личной библиотеки у вас просто огромное количество книг. Тем не менее я все же сделала несколько пометок касательно того, что вам может понадобиться. У вас много литературы по истории.
– А мне – до расстрела, – вздохнул Абдул. – Говорят, новый кодекс готовят, смертную казнь пожизненным заменят, вот бы… – А у Коки в голове пронеслось, что его дело по сравнению с расстрельным делом Абдула – ещё лёгкое…
Маркус кивнул, кроша в тарелку хлеб.
– И как так жить? – вырвалось у него.
– Это стараниями моего отца – будучи настоящим любителем истории, именно он собрал большую часть этих книг. Что касается моей жены, то ее больше интересовали романы и поэзия, так что эту часть библиотеки при ней несколько забросили.
– Так и живи. А что делать? Другой жизни нет. Эту живи, пока не сожрут. Надеяться надо – что ещё? Может, расстрел не дадут… – опять вздохнул дядя Абдул. – А твоё дело… Мой дед и прадед сами коноплю выращивали и курили. Нам пить запрещено, вот они и курили. Это разве дело – за дурь сажать, жизнь портить? Ничего, Бог их накажет… Бог не Микишка, у него своя книжка!..
– Да, я заметила там определенные пробелы. В то же время некоторые экземпляры, должно быть, стоят целое состояние.
– Эй, завязывайте базар! Дрыхать не даёте! – заворочался кто-то сверху, и Кока решил оборвать тему – “хоть счетовод и не похож на наседку, лучше меньше болтать”.
Она и в самом деле видела множество редких книг и первых изданий, нередко подписанных, и хорошо знала, как в внынешние годы за ними гонялись библиофилы.
– Вы совершенно правы. Видите ли, мой отец однажды заплатил сто тысяч фунтов стерлингов за…
Он лежал в темноте первого дня в тюрьме. Никто им не интересовался, не трогал, не приставал. Надзорщики все, видно, блатные, за деньги что хочешь сделают, что понятно: если на свободе такая сосаловка, то что в тюрьме должно быть?!
– Отец, – перебил его сидевший на противоположном конце стола Питер, – зачем сейчас об этом говорить? После недавних событий я бы на твоем месте вел себя осторожнее.
Вечером принесли кашу, но без соли Кока не смог её съесть. Хуже, что в камере не продохнуть: все курят, а окно наполовину скрыто землёй. И на параше постоянно кто-то корячится.
– Не думаю, что кто-то из присутствующих за этим столом схватит одно из имеющихся у нас первых изданий и убежит, – ответил со вздохом Маркус.
Что делать с туалетом? Малую нужду он справлял успешно, но остальное? Параша – дыра в полу со шлангом – здесь же, прямо в углу камеры, значит, надо ждать, пока камера стихнет. Но люди, належавшись за день, не могли заснуть на голом дереве. То один, то другой вставали к параше, журчали и шуршали там, потом стихало. Кто-то вскрикивал во сне. Кто-то вставал к окну – курить. Кто-то сонно огрызался на соседа, раскинувшего невпопад руки или ноги. Дядя Адбул бормотал слова неизвестного языка. Лампа горела ярко, иногда потрескивая и снижая накал, но продолжая равнодушно, тупо-безразлично освещать камеру и груду серо-тёмных тел.
Уловив в его словах намек на то, что она могла положить глаз на какую-нибудь их книгу, Нэнси почувствовала, как у нее заполыхали щеки.
Подложив под голову куртку, порядком озябнув, лежал в полудрёме.
Уилл тотчас это заметил, улыбнулся ей и сказал:
– Мой отец, Нэнси, сейчас усиленно ищет преступников; он совсем не имел в виду, что вы намерены немного поживиться за счет нашей библиотеки.
На ум опять пришла камера в тбилисском КПЗ, где он сидел на сутках. Пятнадцать суток!.. Учил же тогда татарин Хамса: отраву на себе нести, в чемоданы и сумки не пихать, не мельтешить на виду у всех, – а они что?.. Кока с тяжёлого похмелья, Нукри обдолбан. И крутились в таком виде на автовокзале, стрелки там назначали, – а кто не знает, что на вокзалах, станциях и аэропортах – главные ментовские са́дки?! Видел же Кока своими глазами, как в забегаловке во время скандала невзрачный парень оказался тихариком, – а ведь до хипежа пил пиво и поглядывал вокруг, одетый как работяга. Да, наверняка их так и выследили!.. Заметили, что к ним трижды таскался этот стрёмный Рыба – за версту видно, что наркодяга, ходячий обморок в беспробудном кайфе. С Айшей там же, на автостанции, на скамейках встречались, странный пакет от неё получили. Вот менты и сели на хвост…
– Очень на это надеюсь, – ответил Маркус, окатывая сына гневным взглядом, – девушка любезно согласилась нам помочь и сегодня стала гостьей нашего дома.
Питер отодвинул свой стул и встал.
Опять стал вспоминать свою первую отсидку. Философа Зазу, повара-рачинца Лори, покойного Хамсу. Тогда сидеть было не в тягость – все знали, что это приключение на две недели. И каждый день родные приносили по графику передачи, так что на обед они ели то плов с бараниной, то хашламу, то жареную индюшку. Менты – сговорчивые, алчные, добрые – за деньги делали, что велят. Пару раз передавали грелки с коньяком, который хорошо пился под рачинскую ветчину, присланную дедушкой из деревни внуку-шалопаю Лори. О, ветчина-лори была великолепна!..
– Если бы эта семья проявляла больше разборчивости, приглашая в дом гостей, у нас сейчас и в помине не было бы всех этих неприятностей. Может показаться, будто на сегодня мы хорошо усвоили этот урок, но, вижу, что нет. Я иду к себе в кабинет и не желаю, чтобы меня там беспокоили, – добавил он и тотчас вышел.
Всплыл вечер перед выходом из КПЗ. Дедушка присовокупил к лори домашнюю особую горчицу с мёдом, и они всей камерой уплетали ветчину с прожилками доброго сала, заедая свежим хрустящим хлебом с гуда-сыром и зеленью.
– Прошу прощения за отвратительные манеры моего сына, – сказал Маркус Нэнси.
Да, тогда был первый звонок – судьба показала ему тюрьму, а он не понял, пропустил мимо ушей. И вот итог.
– Он лишь говорит то, о чем вы все думаете, – с несчастным видом произнес Гарри. – Будто это Люси виновата, что ее убили, а я – что сначала женился на ней, а потом привез жить сюда. Ну что ж, в таком случае прошу прощения, что мы с ней не предвидели подобного развития событий, – заключил он, встал и тоже направился к двери.
– Гарри! – Джессика вскочила на ноги и бросилась вслед.
Рано утром загрохотал ключ по двери.
– И тогда их осталось шестеро, – сказал Уилл, вновь вооружаясь ложкой. – Как вкусно!
– Подъём! Строиться!
– Верно, – согласилась с ним тетушка Аннабель, впервые за все время подняв голову.
Все нехотя заворочались, поспрыгивали с нар. Выстроились в неровный тёмный ряд. Зевали и потягивались, пока гремела дверь, входил офицер, аккуратный, как в кино, читал список сидельцев. Все были на месте. Офицер козырнул и ушёл чётким шагом, а надзиратель Око (вместо одного глаза – серое бельмо) подмигнул здоровым глазом ему в спину – дескать, видали такого?
– Пойдем, Чарльз, – со вздохом сказала Мария. – Я вообще не понимаю, с какой стати мы проторчали здесь все выходные. Пора домой, – добавила она и тоже встала.
– И что дальше? – спросил Кока у дяди Абдула.
Чарльз послушно поднялся на ноги.
– В баню поволокут. Одежду прожарят, испортят. Видишь, расплавились в прожарке, когда меня в прошлый раз на следствие вывозили, – показал причудливо оплавленные пуговицы своей рубахи.
– Она так переживает, что убийца помешал их помолвке, – заметил Уилл.
– Красивые! Такие в бутиках продаются! – пошутил Кока.
– Уилл, прошу тебя… – устало вздохнул Маркус.
Абдул не знал, что такое бутик. Кока объяснил:
– Они живут в Вудли, – объяснил Уилл, обращаясь к Нэнси. – Поэтому рвутся домой, в чем я их отнюдь не виню. И хочу только одного – чтобы заодно отпустили и меня.
– Это магазины для богатых. Если нормальные штаны стоят пятьдесят долларов, то в бутике они будут стоить пятьсот.
Нэнси изумленно застыла, не успев поднести ложку ко рту. В своей собственной семье она никогда не наблюдала подобного рода ссор, тем более в присутствии посторонних. Интересно, а богатые всегда так себя ведут или же это особенность единственно Ротов? Неудивительно, что Люси оказалось так трудно с ними ужиться.
– Те же самые? – уточнил дядя Абдул.
– Уверяю вас, обычно у нас все происходит совсем не так, – сказал Маркус.
– Может, и те же, правду никто не знает.
– Перестань, дед, – возразил ему Уилл, качая головой, – у нас всегда так.
– А зачем покупать за пятьсот, если можно купить за пятьдесят? – не понимал счетовод.
– Престиж. Марка. Фирма. Им же денег девать некуда, вот они и хотят друг друга перещеголять: у кого штаны дороже, бриллианты чище и яхта больше. Что ещё с деньгами делать, как не безделушки покупать?
Вновь распахнулась дверь, и вошли Фрэнк с Натали, чтобы подать второе блюдо, хотя присутствовавшие за столом на фоне всей этой драмы едва прикоснулись к первому. Нэнси бросила взгляд на Натали и увидела, что девушка внимательно ее изучает, закусив губу и будто нервничая. Интересно, какие в ее голове в этот момент роились мысли?
– Э, проклятые деньги!.. Главное, чтоб дома, в семье, еда и тепло были, а за пятьсот долларов пусть дураки штаны покупают! Ох, спина болит! Радикулит! Скорей бы в камеру!
Нэнси надеялась, что они по-быстрому покончат с обедом, после чего у нее появится возможность вернуться в тишь и покой библиотеки. От вопросов у нее гудела голова.