Я не признаюсь, что мысль о жалованье не выходила у меня из головы, ведь я должна отдать мзду медсестрам, когда пойду навещать маму, и нужны деньги для папы, который до сих пор не расплатился с плотником за новые костыли.

Он вдруг скривил физиономию, как делал обычно, когда бывал не в духе.

— Я же не прошу у тебя милостыню. Постарайся понять.

— Я совсем упустила из виду, — виновато произносит она. — Как я могла? Извини.

— Я поняла.

Она поднимается и так спешит к ящику комода, где прячет металлическую коробочку с деньгами, что не замечает упавшей на пол книги. Наверное, это рецепты, и она составляла меню. Мисс Элиза сосредоточенно отсчитывает шиллинги и пенни, заставляет меня принять в качестве извинения лишний шестипенсовик и закрывает шкатулку изогнутым ключиком.

— Можно, я отнесу деньги в свою комнату, мисс?

«Я не могу позволить себе потерять даже полпенни», — думаю я, спеша на чердак, где прячу под матрасом кошелек.

С этих пор, как только она переставала заниматься делами, ее тут же обволакивала печаль, от которой она задыхалась. По счастью, времени для самоанализа у нее оставалось очень мало.

Вернувшись на кухню, я обнаруживаю там малышку Лиззи, завязывающую передник. Мисс Элиза ушла. Мой взгляд падает на темные очертания книги под столом. Надо же, какой рассеянной она стала! Моя хозяйка — самый организованный и аккуратный человек из всех, кого я знаю. Раньше она ни за что не оставила бы поваренную книгу на полу. Видно, расстроилась, что забыла о моем жалованье.

На следующий день появилась служанка, расторопная португалка с дерзким взглядом и со слишком накрашенными глазами. Она потребовала непомерную плату, но хорошо говорила по-французски, умела готовить и казалась вполне пристойной.

Когда я поднимаю книгу, у меня замирает сердце. Это не сборник рецептов, а стихи. Ее стихи, которые я мечтала прочесть, с тех пор как сюда попала. Я знаю, что это недостойно, но ничего не могу с собой поделать. Вместо того чтобы положить книгу на видное место, я прячу ее под передник и бегу наверх. Хэтти стоит перед умывальником и брызгает себе в лицо холодной водой. Я прячу книгу под матрас и с бьющимся сердцем возвращаюсь на кухню.

— Настоящее сокровище, — заявил Филипп.

Я заканчиваю чистить плиту; почерневшие от угольной пыли руки ломит от холода. Я насыпаю угля и дую на огонь, пока не разгорится хорошенько. Когда я собираюсь выложить на блюдо палтуса, возвращается мисс Элиза. Она взволнованно оглядывается по сторонам.

Как он умудрился ее найти? Его ничем не смутишь, его не пугают трудности, которые другого поставили бы в тупик. Марилене надоело спорить. Она наняла Марию. Потом встретилась с сиделкой, приехавшей на красном «мини». Сиделка обошла квартиру, подробно расспросила о больном, выразила сожаление, что в квартире нет аптечного шкафа. Потом, не снимая перчаток, села за стол и в блокноте записала адрес, номер телефона и свое имя: Анна Водуа. «Мадемуазель», — сухо уточнила она.

— Когда приедет господин Леу?

— Энн, ты не видела здесь такую маленькую книгу? В голубом шелковом переплете?

— Сегодня вечером.

Она обходит вокруг стола, придерживая юбки, шарит глазами по комнате.

— Зайду в восемь часов.

Я еще могу признаться, исправить свою оплошность. Нет: язык немеет, в голове туман. И с моих губ срываются слова, как будто говорю не я, а кто-то другой.

Филипп между тем снял номер в небольшой и очень уютной гостинице на улице Ниель. Едва освободившись, Марилена прибежала к нему. Недоверчиво перебрала постельные принадлежности, посмотрела на улицу.

— Нет, мисс Элиза.

— Филипп, мы делаем глупость. Ты здесь, я там… Ничего хорошего из этого не выйдет, я это чувствую.

— Ты не выходила из кухни?

— Что ты предлагаешь?

— Я бегала в свою комнату, спрятать деньги.

— Ничего.

Я вспыхиваю и радуюсь, что в кухне полумрак — здесь всегда не хватало света.

— Вот именно. Выхода нет. Остается только ждать его смерти.

— Ну да, конечно.

Ожидание началось с этого дня, с этой минуты. Как иначе назвать эту манеру бесшумно перемещаться, подслушивать у дверей комнаты старика, когда он спит, наблюдать за ним, когда он медленно переходит из одной комнаты в другую? Поначалу он как будто что-то заподозрил, пытаясь освоиться в незнакомой квартире. Его заинтересовала кухня, ведь там стояли сложные приборы. В Сен-Пьере в кухню он никогда не заходил — там хозяйничали слуги. Здесь же он охотно наблюдал, как работает Мария.

Она начинает выдвигать и задвигать ящики.

— Мадам, можно, чтобы он сидел где-нибудь в другом месте? — просила португалка. — Меня он слишком смущает.

— Наверное, сюда приходила миссис Актон.

Она идет в буфетную и спрашивает у Лиззи, не заходила ли мадам. Или кто-то из прислуги мистера Арнотта.

Но кресло у окна ему не нравилось. Едва он вытягивал шею, как проходил поезд. И он сразу же впадал в состояние какого-то безумного безразличия. Или звал: «Симона!.. Симона!..», как ребенок, боящийся темноты. Марилена подходила, тихо с ним разговаривала, наклонялась к нему, пытаясь разглядеть в глазах отблеск разума, то есть сигнал опасности. Если он ее узнает, что тогда ей придется делать? Филипп на этот вопрос ответил спокойно:

Лиззи отвечает, что все это время была в буфетной и никого не видела.

— Бедняжка, ты напрасно мучаешь себя. Допустим, он чуть-чуть придет в себя. Всего на несколько минут… Но начнем с того, что этого не случится. Ведь ясно, он уже при смерти.

— Кажется, я схожу с ума, — говорит она мне. — Должно быть, сама ее куда-то переложила и забыла в этой кутерьме.

— Что переложили, мисс Элиза?

На Филиппа рассчитывать больше нечего. Он приходит только к обеду, шутит с Марией, обсуждает блюда, читает газету. К старику он никогда не заходит.

— Ты мог бы хоть поздороваться с ним.

О, как я ненавижу себя за эти слова, вырвавшиеся из моих лживых уст! Я мысленно корчусь от ненависти к себе. Да теперь уж поздно. Я воровка, и теперь не могу признаться в своем преступлении. В прошлом месяце одного мужчину приговорили к пожизненной каторге за кражу бушеля яблок. Украсть книгу — гораздо хуже. Люди болтались на виселице и за меньшие преступления.

Филипп пожимал плечами или насмешливо кричал: «Привет, папаша!», обмениваясь с Марией заговорщицкими взглядами. Марилена не узнавала Филиппа. Он теперь одевается не так, как в Сен-Пьере, где обычно ходил в полотняных брюках и рубашке. Теперь он носит бархатный костюм, который уже начал пузыриться на коленях, водолазку и куртку, делающую его похожим на водителя грузовика. Шокировал он Марилену и своим поведением. Как он может не понимать, что он не у себя дома, что нельзя громко говорить, смеяться, свистеть, включать телевизор, как будто все это принадлежит ему?!

— Перед твоим приходом я читала стихи, — поясняет она, нахмурив брови и теребя юбки. — Должно быть, спрятала подальше и забыла куда.

— Что подумает Мария?

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Меня так и подмывает признаться, упасть к ее ногам и молить о прощении. Нет, меня тогда отправят в Ботани-Бэй или на виселицу. А мысль о том, что я огорчу мисс Элизу, просто невыносима. И я решаю вернуть стихи тайком. Побегу к себе в комнату, вытащу книгу из-под матраса, спрячу за блюдо или поднос, чтобы она нашла. Я понимаю: мисс Элиза боится, что книга попадет не в те руки, а именно в руки мистера Арнотта. Хотя что здесь такого? По-моему, любой мужчина гордился бы женой-писательницей.

— Плевать мне на Марию!

Порой, забываясь, он называл Марилену на «ты», и это за столом при старике, когда прислуживала Мария.

— Она обязательно найдется. Просто слишком много всего в голове.

— Будь осторожнее, — умоляла Марилена.

Мисс Элиза издает нервный смешок. Она сегодня как на иголках, а тут еще я со своим любопытством и враньем. Господи, прости меня грешную.

— Мы должны закончить приготовление кеджери. Мистер Арнотт желает позавтракать со мной пораньше.

Тогда он, не говоря больше ни единого слова, одним глотком допивал кофе и сразу же уходил. Потом начинался долгий вечер, вымученный и одинокий. Иногда, когда прекращался дождь, Марилена ходила прогуляться, открывала для себя новые улицы, но всегда боялась зайти слишком далеко. Она не хотела надолго отлучаться из дома. Ей чудилось, что Мария станет задавать дяде вопросы, чтобы заставить его заговорить. Ведь служанка, вероятно, о чем-то догадывается. Она наверняка считает, что у нее с Филиппом греховная связь. А ведь Леу всегда старались быть выше всех подозрений и не давать ни малейшего повода для сплетен. Леу!.. Марилена часто вспоминала о своем острове, солнце, голубом море, о той мирной радостной жизни, которую она вела когда-то. Теперь нельзя написать даже подругам, ведь они считают, что она погибла. А ведь приходят письма, от одного взгляда на которые начинает учащенно биться сердце. Они адресованы господину Виктору Леу и касаются дел компании. На них, ворча, отвечает Филипп. Хоть он и отказывается это признавать, но в его плане существует слабое звено. В идеале следовало бы найти квартиру, адрес которой не был бы известен никому в Сен-Пьере. Постоянно в голову лезет эта мысль. В идеале, конечно, старик должен поскорее умереть. А однажды утром почтальон принес письмо. Надпись на оборотной стороне конверта поразила Марилену: «Ольга Леу, дом 14-а, ул. Турель, Булонь-сюр-Сен».

Я тянусь к дощечке, чтобы записывать наблюдения, однако она поднимает руки и говорит:

— Не беспокойся о наблюдениях, Энн. Они больше не нужны.

Письмо было переправлено с Реюньона и пришло на имя мадемуазель Симоны Леу.

Охватившее меня при этих словах смятение заставляет забыть об угрызениях совести и о тяжести на сердце. До меня вдруг доходит: никакой кулинарной книги не будет. Внутри все обрывается.

— О, мисс Элиза. Теперь, когда вы станете миссис Арнотт, книги не будет?


«Дорогая Симона!
Я знаю, что вы с моим братом находитесь в Париже. Газеты писали о вас в связи с катастрофой, произошедшей в Джибути. Но Виктор никогда не считал нужным ставить меня в известность о своих планах, поэтому мне неизвестно, почему вы вернулись во Францию и где я могу с ним встретиться. У меня есть все основания полагать, что вы не намереваетесь удостоить меня визитом. Только моя бедная крошка Марилена могла бы догадаться навестить меня. Но она погибла! Пишу вам для того, чтобы вы поняли, насколько ее смерть меня трогает. Я старая женщина, всеми покинутая, как и мои постояльцы. Единственной моей родственницей была Марилена, ведь Виктор забыл обо мне. К тебе, дорогая Симона, у меня нет претензий. Что такое тетя, которую не видишь двадцать пять лет и о которой, полагаю, тебе всегда говорили плохо. Но во мне все-таки достаточно чувств, и я оплакиваю ту девочку, которую от меня забрали, лишив меня радости видеть, как она растет. Мне очень жаль. Надеюсь, что вы испытываете такие же чувства.
Обнимаю тебя, малышка.
Ольга»


Она вздыхает, да так тяжело, что ей вторит вся комната, точно ветер в трубе, не находящий выхода. Затем в кухне воцаряется тишина. Я дрожащими руками разбираю палтуса.

— Надеюсь, что смогу взять тебя с собой, Энн. Правда, у мистера Арнотта есть повар-француз, который не потерпит моего вмешательства.

Поддавшись велению сердца, Марилена приняла решение: «Я поеду к ней». Потом ее как огорошило: «Но я же не Марилена». Ну и что! Филиппу об этом письме говорить необязательно. А ей ничто не мешает посвятить старой тетке немного времени, съездив к ней на такси. На это уйдет не больше двух часов. Ольга, вероятно, примет ее холодно, ведь она не очень-то любит Симону. О том, чтобы сказать ей правду, не может быть и речи, но в ее письме, написанном таким раздраженным тоном, чувствуется такая тоска, что от нее невозможно отмахнуться, не подать ей руку. Дядю она оставит на попечение Марии, и та не преминет сказать ей с двусмысленной улыбкой: «Мадам идет за покупками?.. Мадам это пойдет на пользу. Мадам следует чаще выходить с мсье Филиппом. Я займусь старым господином».

Мое будущее идет прахом. Из пересохшего горла вырывается сдавленный всхлип. Что я буду делать, если не смогу стряпать с мисс Элизой? Я хочу готовить еду…

— Ах, Энн! — восклицает она, и тут же берет себя в руки. — Все будет хорошо. Давай не драматизировать.

Она позвала Марию.

Не совсем понимая, что она имеет в виду, я смахиваю слезы и отправляюсь в кладовую, чтобы прийти в себя. Когда я возвращаюсь, мисс Элиза спокойно взбивает яйца и просит меня найти мавританское чатни, приготовленное на прошлой неделе. Мы заканчиваем готовить, погруженные каждая в свои грустные мысли. Она протягивает мне чистую деревянную ложку и просит попробовать кеджери.

— Булонь-сюр-Сен… это далеко?

— Нет. На поезде четверть часа… Он останавливается на площади Перейр…

Я подношу ложку к губам и мгновенно успокаиваюсь. Теплая, шелковистая мякоть палтуса тает на языке. Рисовые зернышки покрыты маслянистой нежностью. Тепло и пряность переносят меня в иной мир — далекие берега, экзотические страны, саблезубые тигры, заклинатели змей, верблюды и слоны, раджи в украшенных драгоценностями тюрбанах, раскаленные пустыни. Ложка кеджери воскрешает в памяти восток, рассказы о котором слышал Джек в Лондоне.

— На что это похоже? Там расположены заводы или это сельская местность?

— Добавить соли? Перца? — возвращает меня на грешную землю вопрос мисс Элизы. — Как нам известно, мистер Арнотт имеет пристрастие к острому.

— Мадам сама увидит.

Я останавливаюсь и размышляю.

«Ее обязательно надо навестить, — повторила про себя Марилена. — Ведь она столько сделала для меня в прошлом. Бедная тетя! На что она живет?.. Может, содержит семейный пансион для престарелых, раз об этом упоминает в письме? Но почему они покинуты?.. Старые одинокие люди? Пенсионеры, как и она, или бог знает кто?»

— Чуточку кайенского… буквально ложечку.

— Да! — Она складывает руки вместе, воспрянув духом. — Пойду приготовлюсь к завтраку. Выложи чатни в серебряный соусник и не забудь, мистер Арнотт любит очень крепкий чай.

Перечитав письмо несколько раз, она показала его дяде.

Я киваю, вновь возвращаясь мыслями к украденной книге. Нужно вернуть ее на кухню. Пока ее не нашла под матрасом Хэтти. Пока меня не наказал Бог. Пока меня не поймали с поличным и не отправили качаться на виселице.

— Я получила письмо от тети Ольги.

— Да? Ну и как она поживает?

Марилена вздрогнула. Он ответил совершенно нормальным голосом. Но потом вдруг разволновался.

— Она… эта ведьма… Она всегда… завидовала мне… тебя… Симона… она никогда не любила… Только и думала о твоей кузине.

Глава 31

— Прочитать письмо?

Элиза

— Не надо.

Кеджери

Он встал с кресла и, вздыхая, отправился в кухню. Он шаркал по полу ногами, как ребенок, катающий игрушку. Марилена постепенно освобождалась от охватившего ее страха. Когда пришел Филипп, она ему сказала:

— Попробуй с ним поговорить. Мне кажется, ему лучше.

Мистер Арнотт (которого я теперь должна называть Эдвином) получил неприятные известия. Он утратил свое всегдашнее веселое расположение духа и все равно восхищается кеджери. Я тоже вся на нервах. Не помню, куда засунула единственный экземпляр своих стихов, после того как вытащила книгу из материного тайника. Мать думает, что я ничего не знаю о тайниках и где она держит свои секретные ключи. Как бы не так! Она утверждает, что спрятала книги ради моего же блага, но прошлой ночью я ощутила столь непреодолимую потребность вспомнить, кто я, что мне захотелось хотя бы взглянуть на собственные стихи.

— Ну, старый негодяй! — воскликнул Филипп, не проявив никакого волнения. — Чего он только не придумает, чтобы отравить нам жизнь!

Я нашла книгу и перечитала свои жалкие, несмелые попытки, радуясь, что ужасные времена, когда меня спасало от безумия только сочинение стихов, давно позади. Мать говорит, что Эдвин, то бишь мистер Арнотт, не должен знать. Я этого не понимаю. Пусть между нами нет любви, но разве мы не должны доверять друг другу? Быть честными? У меня появляется странное чувство, что я лишилась всей своей сущности — стойкости, храбрости, отваги. Я уже не понимаю, кто я. И эту пустоту заполняет леденящий стыд.

Потом она услышала, как он разговаривает на кухне. Прислушалась, не в силах пошевельнуться. Наконец он вернулся, ворча.

— Тебе что, приснилось?.. Он мелет все тот же вздор.

Мать прагматична до мозга костей. Она давит на мою ответственность перед семьей и напоминает, что замужество принесет мне деньги и уважение, чувство собственного достоинства и спасение от одиночества. Когда она произнесла слово «одиночество», ее голос прервался, а на глаза навернулись слезы.

— Но я тебя уверяю…

— Папа сможет вернуться из Кале, — сказала я, чтобы ее утешить.

— Ладно, все в порядке. Давай быстренько поедим. У меня дела. Встретил старого приятеля, он предлагает поехать в Фаянс.

И тут она бросилась в атаку, напоминая, что мы по-прежнему во власти последних кредиторов, владельца пивоварни и мясника, пропустивших публичные торги, когда все нажитое нами добро было выставлено на растерзание стервятникам.

— Что?

— Только брак и деньги принесут тебе свободу, Элиза, — сказала она, промокая покрасневшие глаза. — Без них тебя ждет горькая, одинокая жизнь всеми ненавидимой старой девы, вынужденной угождать кому-то за кусок хлеба.

— Да. Но летать я не собираюсь. Сейчас не сезон. Мне хотелось бы повидать друзей. Просто пожму им руки и вернусь… Скажем, на три дня. Подумаешь, всего три дня!

Когда она это сказала, я вновь услышала ужасные голоса пьянчужек, что преследовали меня, когда я бежала из пивной. «В Тонбридже старая дева жила…».

Он обнял жену за плечи.

— Элиза, любовь моя…

— Ну, крошка, ты же не собираешься плакать. Буду тебе звонить каждый вечер… Пойми. Я же не могу все время сидеть на привязи, как собачонка. И потом, у меня есть планы… Расскажу, когда вернусь.

Эдвин накрывает мою руку своей, большой и теплой. У меня по спине пробегают мурашки, хочется уронить голову ему на грудь, услышать ровное биение сердца, прижать к себе. На мгновение я представляю его в виде рецепта. «Взять состоятельного пожилого вдовца, владельца двух солидных домов и трех процветающих компаний, соединить с тридцатишестилетней неудавшейся поэтессой, отец которой обанкротился и сбежал, и добавьте практичную, беспринципную мать. Сдобрить парочкой секретов. Прижать его к себе. Перемешать…».

Он крепко сжал ее, покачивая в руках с забытой нежностью.

— Ой! Извините.

— Да, дорогой Эдвин?

Они быстро отстранились друг от друга. На пороге с заговорщицким видом стояла Мария.

— Я хотел бы открыть тебе счет у лондонской портнихи. Миссис Арнотт понадобится новый гардероб.

— Завтрак готов.

Я смотрю на свое платье его глазами. Старое, поношенное, давно вышедшее из моды. Платье старой девы.

Они прошли в столовую, но, едва сев, Марилена встала, скомкала салфетку.

— И у ювелира. Я заметил, что ты не носишь украшений. Миссис Арнотт должна сверкать жемчугами и бриллиантами. Все, что тебе понравится.

— Что с тобой?

Как сказать ему, что я сама решила пожертвовать драгоценностями, чтобы сохранить книги? Как объяснить, что я радуюсь, надевая ситцевый передник и рассматривая связку кроликов или только что доставленного окуня? Я должна ему сказать. Надо быть честной…

Она бросилась к себе в комнату, попыталась запереться, но Филипп помешал.

— А ты позволишь мне заниматься благотворительной работой, Эдвин? Мне ведь нужно какое-то занятие, если я не буду помогать маме с постояльцами.

— Оставь меня, — крикнула она. — Иди… Занимайся своими делами.

— Именно поэтому я заговорил о платьях и украшениях.

— Но объясни же…

Он снисходительно похлопывает меня по руке, объявляет, что «наелся под завязку», и сдвигает половину кеджери на край тарелки. Его беспечная непринужденность, сопровождаемая скрипом ножа по фарфору, внезапно вызывает у меня приступ злости.

— Разве ты не видишь? Эта девчонка… думает, что мы любовники. Я вышвырну ее за дверь.

«Эту роскошную рыбу поймали, умертвили, почистили, выпотрошили, нарезали на кусочки, приготовили, чтобы ты мог утолить голод», — раздраженно думаю я, вспоминая, как пробовала кеджери час назад Энн. Ее лицо выражало восторг, почти неземное блаженство. Несомненно, она ела палтуса впервые в жизни. Я высвобождаю руку и принимаюсь за еду. Густое, маслянистое, сочное кеджери идеально сбалансировано по вкусу. Я уношусь мыслями к книге и задумываюсь, в какой раздел поместить это блюдо: «Зарубежная кухня» или «Рыба»? А может, сделать отдельную главу «Завтраки»? И вдруг, как гром средь ясного неба, приходит мысль: я уже не Элиза Актон, автор кулинарной книги, а без пяти минут миссис Эдвин Арнотт.

— Успокойся.

— Тебе на это наплевать.

— А я смогу заниматься благотворительной работой, после того как покончу с обновлением гардероба? — допытываюсь я.

— Боже мой, я просто не делаю из этого трагедии.

— Боюсь, дел будет значительно больше, чем ты себе представляешь, милая Элиза. У меня солидный штат прислуги и масса деловых партнеров, которых необходимо обхаживать и развлекать. Став миссис Арнотт, ты найдешь достойное применение своим женским талантам.

— А мне это невыносимо.

Он издает снисходительный смешок:

— После кончины супруги я пренебрегал этой стороной своей деятельности, встречаясь с партнерами только в клубе, где не хватает домашнего уюта.

Она упала на кровать, закрыв уши руками, чтобы больше не слышать Филиппа. Она дошла до предела. Филипп так далек от нее… Дядя — крест, который она несет… Ольга считает ее Симоной… Все это глупость и нелепость. И вот, в довершение всего, ее принимают за любовницу собственного мужа. Это уже слишком! От нее требуют слишком многого. И ради чего? Из-за каких-то несчастных денег. Филиппу хорошо удавалось скрывать свои планы, но теперь ей все стало ясно. Он всегда зарился на наследство. С самого начала он терпеливо вел свою игру. Нагромождал одну ложь на другую. А она, как послушный ребенок, всегда уступала.

Он умолкает и вытирает губы салфеткой.

— Боюсь, что мои конкуренты ушли далеко вперед, ведь в клуб нельзя приглашать жен. Я точно знаю, что супруга моего главного соперника прилагает огромные усилия. Дневные вечеринки для леди, приемы и обеды, о которых говорит весь город…

Она поискала платок, увидела, что Филиппа в комнате больше нет, и пожалела об этой идиотской сцене. Филиппу ведь тоже нелегко. Если бы у нее было больше решительности, она могла бы приходить к нему в гостиницу, проводить с ним ночи, раз уж днем она себе не принадлежит. Она умыла лицо, накрасилась. Правда заключается в том… как ни неприятно признавать это, в том, что ей нравится играть роль кузины. Почему она сейчас оттолкнула Филиппа? Потому что их застала Мария? Или потому, что она уже привыкла спать одна, без приставаний мужчины, не затрудняющего себя особыми церемониями? Нет, хорошей супругой ее назвать нельзя. В сущности, она продолжает оставаться воспитанницей коллежа Непорочного зачатия. Хочет сохранить Филиппа и все делает для того, чтобы его потерять. И все это завязано в чересчур тугой узел противоречивых желаний, которые она не в состоянии понять. Она вернулась в столовую. Услышав шум, из кухни появилась Мария.

В мгновение ока мое воображение переносит новоиспеченную миссис Арнотт от портнихи и модистки в собственный дом.

В новом наряде из самой лучшей материи, сшитом по последней моде, она восседает за столом с деловыми партнерами мистера Арнотта и их разряженными в пух и прах женами.

— Можете убирать, Мария. Я не хочу есть.

— Господин Филипп ушел. Он оставил записку.

Гравированное богемское стекло, вычурные серебряные канделябры, во весь голос кричащие о своей дороговизне, обеденные тарелки из тончайшего фарфора, тщательно отполированное столовое серебро. Разве не о такой жизни я всегда мечтала? Разве не для этого меня воспитывали?

Она протянула сложенный вдвое листок, вырванный из записной книжки.

— Мои дома содержатся в безупречном порядке, — продолжает он. — Однако им недостает… атмосферы, женской руки, изысканных штрихов, благодаря которым дом становится домом. Мне нужна ты, милая Элиза. Можешь делать все, что тебе заблагорассудится: менять драпировку на кроватях, заказывать шторы по своему вкусу, покупать турецкие ковры или новое фортепиано.


«Позвоню завтра вечером. Не забудь об удостоверении личности. За тебя я его получить не могу. И вообще, не будь дурой…»


— Ты очень щедр, — бормочу я. — А твой французский шеф не станет возражать против моего вмешательства в его работу?

Мария записку наверняка прочитала. Марилена покраснела.

— Ну, Луи порой не слишком приветлив, он ведь француз, — стоически улыбается мистер Арнотт. — Впрочем, ты легко покоришь моего шефа, заговорив с ним на его родном языке. А приготовление изящных дамских завтраков и роскошных обедов позволит ему в полной мере блеснуть своими талантами.

— Как мой отец? — спросила она.

— А слуги? — осторожно интересуюсь я. — Я могу их менять, если захочу?

— О нем я позаботилась. Покормила на кухне.

Естественно, я прощупываю почву. Меня беспокоит упоминание о гениальном шеф-поваре. Я бы предпочла нанять обычную кухарку, в какую превращается Энн буквально на глазах. Простую кухарку, которая будет рада такой хозяйке, как я, со всеми моими странностями и причудами.

— Он меня не спрашивал?

— Нет. Сейчас он отдыхает в шезлонге.

— Можешь заменить всех слуг, которые тебе не понравятся.

— Спасибо, Мария.

Он еще раз сжимает мои пальцы, отодвигает кофейную чашку и стягивает с шеи салфетку.

У Марилены вдруг возникла мысль довериться этой девушке, которая умеет все так хорошо устроить, которая, должно быть, у себя дома воспитала целый выводок братишек и сестренок.

— Кроме Луи.

— Я оставляю его на вас, — проговорила она. — Я иду по делам.

— Спасибо, — говорю я, и морщинка у меня на лбу разглаживается.

— Мадам права. Надо пользоваться солнечной погодой.

Остался последний вопрос. Я хочу спросить у мистера Арнотта, можно ли мне писать стихи. С другой стороны, зачем спрашивать разрешения? Я ведь могу писать стихи, когда он работает, в свободное время. Я же не буду целыми днями выбирать наряды, развлекать жен его друзей и добавлять изящные женские штрихи в убранство его домов. Разве не ради этого я выхожу замуж? Не ради свободы?

Марилена завязала на голове шелковый платок, прикрыв волосы. Они отрастали довольно медленно. Узнает ли ее тетя Ольга? Прошло двадцать пять лет. Конечно нет. Но если вдруг произойдет невозможное, она признается во всем. И у нее наконец-то появится союзник. Ей почти хочется, чтобы ее разоблачили. Пусть Филиппу будет хуже. Не надо было дергаться.

— Ах, милая Элиза! — нежно заглядывает мне в глаза мистер Арнотт. — Я так рад, что судьба привела меня в Тонбридж и я нашел здесь тебя. Ты просто находка для компании «Специи Арнотта»!

Она села в такси. Время от времени спрашивала:

— Еще далеко?

Мне становится чуточку легче на душе. В одном я могу не сомневаться: у миссис Арнотт всегда будут лучшие и самые свежие специи.

Она порылась в сумочке. Хватит ли ей денег? Может, надо помочь немного старой женщине, живущей в нужде? Когда-то Ольга заведовала небольшим пансионатом под названием «Общественные связи»… Во всяком случае, Марилена слышала, как об этом говорили. Но она особенно не старалась вникать. Теперь Ольге больше шестидесяти пяти лет, ведь она самая старшая. Получает ли она пенсию? Заняв место Симоны, Марилена лишает ее части наследства. Эта мысль стала вдруг невыносимой. Марилена смутно представила себе убогую квартиру, перед глазами предстали почерпнутые из романов картинки бедности, и она чуть было не попросила повернуть назад.

Глава 32

Энн

— Почти добрались, — сказал шофер. — Застава Отей позади, теперь совсем рядом.

Лук-порей с мокрицами

Такси ехало вдоль большого сада, оранжерей, потом сделало поворот и наконец остановилось у ворот перед палисадником. За ним виднелся двухэтажный домик. Еще дальше, за домом, возвышался огромный кран со стрелой, нависшей над строящимся зданием. Марилена расплатилась, дошла до ворот, поискала звонок. Его не было. Она толкнула ржавую дверь. Лужайка оказалась ухоженной. Там росли три персиковых дерева, их опавшие розовые листья придавали некое очарование этому безрадостному месту. На ступеньках дома рыжий кот приводил себя в порядок. Увидев Марилену, он подошел к ней и потерся о ее ноги. Она потихоньку его отстранила, но тут же увидела другого, совершенно черного. Он сидел на подоконнике и смотрел на нее из-под полузакрытых век. Тетя Ольга, видимо, любит животных. Дверь была приоткрыта. Марилена постучала, открыла дверь и оказалась в тесной прихожей, заставленной плетеной мебелью. На ней дремали кошки — серые, белые, полосатые, — как минимум дюжина кошек, приоткрывших глаза при появлении незнакомки.

Пока мисс Элиза в последний раз завтракает с мистером Арноттом, я бегу в свою комнату на чердаке, которую Хэтти, как всегда, оставила в беспорядке. Ее кровать не застелена, ночнушка валяется на полу, вокруг умывальника наляпано водой, лоскутный коврик сбился в кучу, ночной горшок не вынесен. Но у меня нет времени рассуждать о неопрятности своей соседки. Пошарив под матрасом, я достаю томик стихов.

— Есть здесь кто-нибудь?

— Да… да…

Я решила тихонько вернуть книгу на кухню: якобы нашла на буфете, за блюдом для рыбы. Замотавшаяся мисс Элиза, скорей всего, не вспомнит, что не клала ее туда. Конечно, это нечестно, только ничего другого не приходит в голову. Книга предательски торчит у меня из-под мышки, будто видит, что я делаю, и выдала бы меня, если бы могла. Она переплетена в шелк нежно-василькового цвета, а на обложке написано изящными золотыми буквами: «Стихотворения Элизы Актон».

— Мадемуазель Ольга Леу?

Боясь, что меня застанет Хэтти, я прислоняюсь спиной к двери и с трепетом открываю книгу. На первой странице написано, что она напечатана мистером Ричардом Деком в Ипсвиче. На следующей — вновь название и имя, элегантным шрифтом с длинными росчерками и угловатыми буквами. Я знаю, что надо остановиться, спросить разрешения, что я поступаю, как вор, однако меня влечет непреодолимая сила, будто я попала в течение могучей реки. Я провожу пальцами по красивым буквам, и сердце выскакивает из груди — сама не понимаю, от страха, раскаяния или возбуждения.

— Это я. Я вас хочу предупредить. Больше не беру. Куда я их дену?

Я открываю первое стихотворение, веду пальцем по словам и читаю, чувствуя, как шевелятся губы. Смысл написанного доходит лишь через несколько секунд. Я потрясенно захлопываю книгу.

От удивления Марилена не смогла выговорить ни слова. Почему она решила, что тетя — беспомощная старушка? Тетя Ольга с зачесанными назад волосами с раздражением рассматривала ее близорукими глазами сквозь очки в железной оправе. Засунув руку в большой карман фартука, она вытащила оттуда маленького котенка.

— Утром еще одного подкинули.

Затем открываю вновь, читаю дальше и медленно оседаю на пол. Ее стихи полны невыносимой боли. Какой ужас! В них говорится, что она хочет умереть… уйти в холодный мрачный мир опять… чтобы рабой бесчестия не стать… о раскаянии, нищете, позоре, презрении, подневольной жизни…

Она поцеловала котенка в носик, снова засунула его в карман.

Я потрясена до глубины души. У мисс Элизы есть все, что только можно пожелать. Разве испытывала она когда-нибудь муки голода? Дрожала от холода так сильно, что не могла уснуть? Ей не нужно на целый день привязывать к себе веревкой сумасшедшую мать, чтобы та не бегала голая по полям. Откуда в ее голове столько печальных мыслей?

— Какие же бессердечные люди!

Оказывается, я совсем ее не знаю. И никогда не знала. А ведь мы провели столько дней, трудясь бок о бок на кухне. Я считала ее подругой… Внезапно я становлюсь маленькой-маленькой, будто поднялась высоко в небеса и смотрю оттуда на все, что происходит внизу.

— Я ваша племянница, — робко произнесла Марилена, — Симона Леу.

Я резко захлопываю книгу. Любопытства как не бывало. Мне стыдно, что я без спросу заглянула ей в душу: эти стихи написаны не простыми черными чернилами, а кровью.



Вместе со стыдом меня охватывает растерянность. Точно я стою на зыбучем песке. Все, что казалось мне в жизни непоколебимым, пошатнулось.

Ольга чуть наклонила голову и искоса посмотрела на Марилену сквозь очки.

Спрятав книгу под передник, я бегу по черной лестнице на кухню. Миссис Долби пришла забрать стирку и связывает белье в простыни. Хэтти тащит в буфетную поднос с грязной посудой от завтрака, которую должна вымыть Лиззи.

— Вот уж не ждала тебя, — произнесла она.

— Тебе, Энн, придется чистить этот чудесный порей, — ехидничает она и кивает на стол, где лежит самый грязный лук-порей, что я видела в своей жизни, весь в липких комьях земли, с ползающими мокрицами.

Она стояла посередине прихожей, рассматривая Марилену, сощурив глаза, как будто пытаясь что-то вспомнить. В кармане копошился котенок и пищал, как мышка. Она погладила по фартуку, успокаивая его.

Чтобы его как следует отмыть, потребуется целый час, и мои руки окоченеют от холодной воды. Но сегодня я рада возможности отвлечься. Меня охватывает внезапный прилив дружелюбия к порею, к Хэтти и малышке Лиззи, к миссис Долби с ее красными мясистыми руками.

Я засовываю книгу за рыбное блюдо, а когда приходит мисс Элиза, говорю как ни в чем не бывало:

— Симона!.. Вот уж действительно сюрприз!.. Заходи!

— Кажется, я нашла книгу, которую вы искали.

Марилена вошла в комнату, когда-то, возможно, служившую кабинетом. На стульях, всех других предметах мебели лежали кошки.

Ее лицо вспыхивает от радости, как свеча.

— Ах, Энн, где она была?

— Не обращай внимания, — сказала Ольга. — Я стала как бы матерью для кошек. Я вменила себе в обязанность подбирать всех бездомных. Если не я, кто о них позаботится?

— Вон там, за рыбным блюдом, — отвечаю я, с преувеличенным вниманием рассматривая порей и стряхивая мокриц.

— Много их у вас?

Я чувствую себя гадкой и подлой, лицо горит от стыда.

— Около сорока.

— Как странно! — удивляется мисс Элиза. — У меня просто камень с души свалился — это мой единственный экземпляр.

К ним, мурлыча, подошел здоровенный котяра с отметинами недавних битв. Ольга взяла его под мышку, стряхнула со стула свернувшуюся на нем клубком кошку.

Она подходит к буфету и достает из-за блюда книгу.

— Садись. Можешь называть меня на «ты»… Не надо строить из себя скромницу, ты ведь одна из них!

— А у нас будут новые постояльцы после отъезда мистера Арнотта? — спрашиваю я, желая поскорее переменить предмет.

Из соседней комнаты доносились звуки схватки, потом раздалось хриплое мяукание.

— Если все будет хорошо, мы сможем обойтись без жильцов.

— Это Микадо, — сказала она. — Когда он есть, никого рядом не терпит.

Она улыбается своей нежной улыбкой, от которой у меня всегда становится тепло на сердце. Но сегодня только хуже.

— Но как вам удается… как тебе…

— Миссис Актон считает, что нам следует отказаться от приема жильцов и уделять больше внимания мистеру Арнотту. Правда, я… не совсем уверена.

— Выкручиваюсь… Во многом себе отказываю… Что ты хочешь? Не выкинуть же всех их!

Я молчу — она говорит это больше себе, чем мне. Я несу порей в буфетную и начинаю снимать верхние листья вместе с прилипшими комьями земли и копошащимися в них насекомыми.

Она вытащила из кармана котенка, поставила его на пол.

— О Господи, прости меня, — тихонько бормочу я, — и сделай, чтобы она была счастлива. Пожалуйста.

— Ну… Иди побегай!.. А ты расскажи мне о брате. Как он?

— Плохо. Знаешь, с ним случился удар…

— Я ничего не знаю, — сухо ответила Ольга. — Если б не Марилена, которая хоть раз в год мне писала…

Глава 33

Она наклонилась к Марилене и прошептала:

Элиза

— Она страдала?

Макаруны с апельсиновым цветом

— Нет. Все произошло очень быстро.

Сегодня ее день рождения. Поскольку мы остались без жильцов, я могла понежиться в постели, сочиняя стихи. Начала сочинять стихотворение в ее честь, но никак не могла подобрать нужные слова. Первая строфа вышла столь неуклюжей и банальной, что я разорвала листок на мелкие клочки.

Ольга опустила кота на пол, и тот улегся у ее ног. Достала из манжеты платок и протерла очки. Глаза покраснели, на них выступили слезы.

Меня не покидает ощущение, что я загнала свое горе, когда-то столь невыносимое и острое, слишком глубоко вовнутрь, и теперь оно втиснуто в узкую щель между сердцем и ребрами.

— Бедная малышка Марилена! Так вот умереть!.. Будь она со мной, не погибла бы… И я бы не стала такой старой ведьмой! — Она надела очки. — Ну-ка повернись… Знаешь, ты на нее похожа. В профиле есть что-то общее…

Я почти ничего не чувствую, кроме тупой боли под ложечкой. Для стихов этого мало. А может, я потеряла свой дар?

Она направилась к буфету, и за ней, мяуча, побежали несколько кошек.

— Они думают только о еде. Посторонитесь, мои маленькие… Я на вас наступлю…

Эти вопросы не дают мне покоя; правда, когда я, одевшись, спускаюсь в кухню, становится легче. Недавно я заметила, что написание стихов сродни приготовлению пищи — ты чувствуешь, что по-настоящему живешь, полностью отдаешься своему делу и забываешь обо всем на свете. Это в равной степени относится к приготовлению блюд и написанию рецептов, когда нужно подобрать самые точные, верные слова.

Она принесла зеленую папку, закрытую эластичной застежкой, и села рядом с Мариленой.

Раньше я делилась своим поэтическим даром, а теперь дарю людям приготовленную мной еду. Значит, если я не могу написать хорошее стихотворение, то испеку в ее честь вкусный кекс.

— Вот. Смотри. Все, что у меня от нее осталось.

— Мне нужно свежее масло, просеянный сахар, перебранный, очищенный от черешков мелкий изюм и три хорошо взбитых яйца, — говорю я Энн.

Полдюжины выцветших фотографий. На них был запечатлен ребенок, лежащий на подушке, держащий в руках меч, гуляющий в саду, играющий с куклой и, наконец, прижавшийся головкой к тете Ольге.

Она сегодня какая-то слишком тихая — понурив голову, перебирает и моет изюм.

— Видишь, — сказала Ольга. — Конечно, ничего особенного, все же какое-то сходство есть… само собой разумеется. Ведь вы кузины.

— Проверим рецепт кекса на соде, — объясняю я. — Еще понадобится тертый мускатный орех, свежая лимонная цедра и самая лучшая сухая мука, не зараженная долгоносиком.

Она села на край кресла, чтобы не мять серую пуховую накидку. Из глаз полились слезы. С какой-то яростью собрала фотографии.

— Это… это для кулинарной книги? — спрашивает она, не поднимая головы от банки с изюмом.

— Все. Меня не особенно баловали. А как мне хотелось получить хотя бы фотографии вашего причастия. Полагаю, что Виктор не захотел… Приходится думать, что семья у нас не такая, как все… Только кошки меня и любят.

— Да, — твердо отвечаю я. — Кекс на соде похож на фунтовый кекс, но значительно дешевле и полезнее.

— Я тоже, тетя, — произнесла Марилена дрожащим голосом.

Я просматриваю рецепты миссис Ранделл, миссис Гласс и доктора Китчинера, делаю заметки по количеству ингредиентов. Когда я пересчитываю вес муки, раздается громкий, настырный звон дверного колокольчика. Через минуту появляется Хэтти, как обычно, запыхавшаяся от возбуждения.

— Удивительно. Ну ладно. Ты пришла. Это лучше, чем ничего. Пойдем, я покажу тебе свою больницу… если тебе это не слишком противно.

— Мадам требует вас в гостиную. Пришли его преподобие Торп с супругой. Подать горячий шоколад и тосты с маслом?

Марилена ничего не ответила. Она боялась, что не совладает со своим волнением. Ей хотелось обнять тетю за плечи, сказать ей, что она не Симона, а та маленькая девочка из прошлого. «Сейчас слишком рано, — подумала она, — а вот потом, когда мы узнаем друг друга лучше… Когда я избавлюсь от страха…»

Я раздраженно вскидываю руки:

Она прошла за Ольгой в не очень-то опрятную кухню.

— Я только собралась печь кекс! Что им нужно?

— Смотри себе под ноги!

Хэтти озадаченно смотрит на меня и осмеливается высказать предположение.