— Да, — в его тоне сквозило раздражение.
— В чем дело?
— Я не знаю. Неважно.
Ее ноги запутались в скрученных простынях, она брыкнула ими, освобождаясь.
— Поскучай тут немножко. — Она скрылась в ванной. Лайм лежал на спине; живот равномерно поднимался и опускался в такт его дыханию, вокруг него расходился во все стороны дым.
Она вернулась, села на край кровати и взъерошила ему волосы.
Он сказал:
— Извини.
— За что?
— За то, что беру на себя слишком много, я думаю. Я не собираюсь все время изображать Гамлета.
— Тебе просто не повезло, вот и все. То, что произошли взрывы, нельзя исправить.
— От этого никому не легче.
— Что тогда говорят в таких случаях?
Лежа на подушке, он покачал головой.
— Было бы полнейшей наивностью верить, что существует ответ на любой вопрос. В данном случае другого ответа, кроме как уничтожить всех подозреваемых террористов, нет.
— Это слишком жестоко.
— Не совсем так. Это стандартная процедура почти во всем мире. Здесь мы все еще делаем вид, что тоталитарные решения неприемлемы, но жизнь нас учит. — Он рассеянно улыбнулся. — Революции не саморазрушаются автоматически. Надо убивать их.
— Но тебе едва ли хочется делать это самому.
— Несколько лет назад я запомнил одно высказывание. Цитата, своего рода обличение. В дословном переводе: «земля вырождается, налицо признаки того, что цивилизация движется к закату. Свирепствуют взяточничество и коррупция, кругом насилие. Дети больше не уважают своих родителей и не подчиняются им…»
— Какая-нибудь важная персона у русских?
— И близко не попала. Это надпись на ассирийской дощечке, возраст которой около пяти тысячи лет.
Она забралась в кровать и тесно прижалась к нему, положив кулачки ему на грудь и согнув колено у него на животе. Бедро высоко поднялось, волосы разметались по подушке.
— Мой милый Обломов.
— Все в порядке.
— Ты слишком осторожен, Дэвид, ты — большой мрачный медведь, но трагедия не в том, что ты страдаешь, а в том, что ты не чувствуешь.
— Поэтому тебе не следует слишком беспокоиться обо мне.
— Ты родился с верой в идеалы, но все, чему тебя учили, оказалось сейчас бессмысленным.
— Да, доктор, — пробормотал Лайм.
— В действительности ничто не имеет значения, не правда ли?
— Кажется, все дело именно в этом, доктор.
— Вот что я хочу сказать, — произнесла она. — Для тебя имеет значение то, что ничего не имеет значения.
В этом все дело, Дэвид, — и это отправная точка.
ЧАСТЬ II
ПОХИЩЕНИЕ
ПОНЕДЕЛЬНИК, 10 ЯНВАРЯ
10:35, континентальное европейское время.
Небо было цвета выжатого лимона, и над отелем вырисовывались неясные очертания Пердидо; сдуваемый с ее вершины снег образовывал маленькие бурные вихри. Одиннадцать тысяч футов горы и ничего, кроме неба. Дом был огромный, он обладал тяжеловесной массивностью, но не внушал того ощущения безыскусной простоты, которое, очевидно, должен был производить. Немцы построили его только в прошлом году — немцы, которые построили в Испании все. Они проложили дорогу в город, выстроили Пердидо Спа из стали Круппа и пластика, который используют в отелях «Хилтон», и постарались придать ему вид гигантской колоды. Это было отвратительно.
Лайом МакНили стоял перед домом на открытой деревянной площадке размером с футбольное поле. В обычное время она была бы заставлена маленькими столиками и оккупирована обедающими лыжниками, но сегодня туристов не было. Премьер Перец-Бласко раскошелился, и испанская казна выделила сумму, достаточную, чтобы снять Пердидо Спа на время лыжной прогулки новоизбранного президента Фэрли. Столы были убраны, и на их месте расположился морской вертолет Фэрли на лыжах с поникшими неподвижными лопастями винта.
Первоначально Фэрли планировал покататься здесь на лыжах, но теперь, после взрывов, он потерял интерес к этому занятию. Однако план испанской поездки нельзя было быстро и легко изменить. Фэрли выжидал здесь, по пути, отдыхая.
Рано утром, из Мадрида в черном лимузине прибыл Торрес, министр иностранных дел. Как адъютант и главное доверенное лицо Фэрли, МакНили встретил Торреса и сопровождавших его людей около машины и быстро проводил их в банкетный зал, который был специально отведен в отеле для приемов Фэрли.
С Торресом приехали его личный переводчик, двое чиновников, очевидно, мелкие сошки, и приземистый громила по имени Доминикес, который оказался начальником гражданской гвардии. МакНили представил помощников и Мейера Рифкинда, который руководил отрядом секретной службы, приданным Фэрли, и все они маленькой группой расселись на одной стороне огромной пустой комнаты. Все чувствовали себя натянуто и нерешительно, как гости, задержавшиеся после шумного вечера, оборвавшегося час назад.
Но Торрес был легок в общении, и они уладили график визита Фэрли в Мадрид. Доминикес проделал большую часть подготовительной работы, и в основном оставалось только согласовать действия секретной службы с мерами, принимаемыми испанскими силами безопасности.
Подобные визиты всегда требовали сложной и обширной подготовки. Точное место прибытия, точное время приземления вертолета, где он будет встречен Перец-Бласко и охраной в штатском, маршрут автомобильного кортежа от вертолета до дворца. Доминикес вместе с Мейером Рифкиндом более часа детально изучал карты. Здесь — похожий на обрубок палец ткнул в карту — Перец-Бласко и Фэрли сделают «незапланированную» остановку, чтобы выйти из лимузина и пожать руки людям из толпы. Гвардейцы заранее очистят квартал, проверят витрины каждого магазина, каждое окно и крышу, располагаясь таким образом, чтобы держать под прицелом все пространство.
Здесь, вдоль бульвара, будут установлены телевизионные камеры, которые снимут движение кортежа. На этом месте будут сделаны отличные фотографии Фэрли и Перец-Бласко, которые «случайно» остановятся, чтобы попробовать свежих жареных каштанов у уличного торговца.
Все это являлось выдумкой, игрой в индивидуальную дипломатию.
Лимузин поведет сотрудник гвардии, а рядом с ним на переднем сиденье будет агент секретной службы Соединенных Штатов. Еще два агента, также объединенные в пару, разместятся на откидных сиденьях лимузина лицом к высоким особам. По бокам процессию будут прикрывать гвардейцы в подтянутой форме и тяжелых треугольных шляпах. Впереди и сзади поедут машины с людьми из службы безопасности.
В три пятнадцать кортеж автомобилей подъедет к дворцу Эль-Пардо. Фэрли и Перец-Бласко выйдут из машины, гвардейцы образуют вокруг них клинообразное прикрытие, они войдут во дворец, сопровождаемые сзади веером из агентов секретной службы.
Там пройдет легкий полуденный завтрак. Перец-Бласко и Фэрли вдвоем расположатся на возвышении; приемлемо ли это для МакНили? Перец-Бласко представит почетного гостя (копия его короткой приветственной речи будет прислана). Затем Фэрли выступит с короткой речью — может ли Торрес получить сейчас ее копию? Затем высокие лица и репортеры разойдутся в разные стороны; Фэрли и глава испанского государства удалятся со своими помощниками для беседы с глазу на глаз…
В положенный момент с широкой лестницы спустился Клиффорд Фэрли в своем домашнем жакете — том самом, с заплатами на локтях. Улыбаясь собравшимся, тепло пожал всем руки, сел и завязал непринужденную беседу.
Протокол был соблюден, и Торрес, наконец, собирался уезжать. Они все вышли из отеля на площадку и, проходя к лестнице мимо вертолета, МакНили рассеянно улыбнулся пилоту. Люди из секретной службы пристально изучали углы, тени, склон горы, даже небо: им платили за то, чтобы они делали только свою работу, и они делали ее профессионально. Фэрли, Торрес и свита спустились к автомобильной трассе. Подъехал лимузин, и агенты гвардии вытянулись по стойке «смирно». Позднее, пытаясь вспомнить последовательность событий, МакНили с большим трудом выделял движения, которые он видел. Машина с репортерами остановилась позади лимузина Торреса; помощники и охрана забрались внутрь, пока Торрес и Доминикес говорили прощальные слова — все это после обычных заверений для прессы: обсуждение было очень полезным, все идет гладко, мы ожидаем откровенного обмена мнениями в Мадриде…
Несколько служащих отеля подошли, наблюдая за ними, к краю площадки. Там же были пилот вертолета и запасной пилот, которые курили сигареты и поглядывали на свои часы, чем-то озабоченные. Теперь Торрес и его люди сидели в длинном автомобиле. Он был сконструирован как раз для таких случаев. Двухканальное радио, пуленепробиваемое стекло, запоры на дверях, которые могли быть открыты только изнутри. В эпоху политических похищений технология безопасности требовала тщательной продуманности. С верха переднего сиденья поднялся толстый стеклянный экран и со щелчком закрепился на потолке; Торрес на заднем сиденье наклонился вперед, улыбаясь, махая рукой и что-то говоря в открытую дверь, пока она не захлопнулась, и величественный автомобиль тихо соскользнул вниз по горной дороге.
Когда МакНили и Фэрли подошли к платформе, пилоты военно-морской авиации брели назад к вертолету, стоящему на площадке; позднее МакНили это хорошо вспомнил. Команда журналистов расходилась после безуспешной попытки выведать что-нибудь у новоизбранного президента.
Фэрли направился к лестнице в отель; вокруг него, как пастушьи собаки, теснились агенты секретной службы. «Нет, — подумал МакНили, — как прилипалы». Это начинало действовать Фэрли на нервы: он любил пространство, любил развернуться, и не любил людей, стоящих на его пути. Он был из тех, кому важна возможность уединиться. Ему теперь придется привыкнуть к этому.
МакНили стоял на площадке рядом с вертолетом. «Что если»… — подумал он и попытался представить снайпера с дальнобойной винтовкой, вглядывающегося в телескопический прицел где-нибудь в одном из островков соснового леса наверху.
Покушения всегда были так просты в исполнении. Если человек действительно намеревается убить тебя, существует единственный на земле способ остановить его — убить его первым. И если ты не Знаешь о том, кто он, не знаешь даже о его существовании — у тебя нет никаких шансов.
Нездоровые мысли. Именно это место внушало их: мавзолейная атмосфера огромного пустого отеля, желто-серое небо с едва пробивающимися лучами солнца, холодный сухой ветер, непреклонная отчужденность гор.
Позднее он спрашивал себя, не испытал ли он предчувствие, сбывшееся в слегка искаженном виде: своего рода экстрасенсорное восприятие, предвидение, необычная восприимчивость к зловещим предзнаменованиям этого дня. Он никогда особенно не доверял таким ощущениям, в конце концов, снайпера там не было.
Он повернулся к двери, опасаясь простуды, думая о том, чтобы пойти в свою комнату и часок поработать. Но стремление к уединению никогда не отличало МакНили; лучше всего он работал среди шума и беспорядка. Большие пустые комнаты навевали на него уныние, и ноги сами бы вынесли его опять на открытый воздух, поэтому он вообще не вошел внутрь.
Вместо этого он завязал беседу с двумя пилотами вертолета, офицерами военно-морского флота — с ними было легко общаться: хорошие манеры и внешность, наряду с их авиационным мастерством, определили, что выбор пал на них. МакНили сам в возрасте девяти лет начал клеить модели самолетов, и восхищение авиацией никогда не покидало его.
— …сорокапятифутовый винт. Мощность? Около тысячи лошадиных сил, крейсерская скорость сто тридцать миль в час. Мы без труда доберемся сегодня до Мадрида часа за полтора, и еще останется горючего на сорок пять минут.
— Обычно для таких случаев используют «13-J», не так ли?
— Обычно. Но та машина поменьше, у нее не тот потолок, что у нашей птички. — Андерсон говорил о машине с гордостью, как о личной вещи.
Вертолет фирмы «Белл», «Ирокез HU-1J» — с комфортно оборудованными шестью местами для «очень важных персон», был окрашен в синий цвет Военно-Морского Флота, с нанесенными через трафарет знаками Шестого флота. Не обращая внимания на уколы совести, МакНили убил около часа, болтая с Андерсоном, и Кордом о вертолетах и полетах на них.
Оба пилота оказались ветеранами с десятилетним стажем, хотя об этом свидетельствовали не шрамы на их лицах, а поношенные кожаные куртки летчиков. Они говорили, коверкая слова и пользуясь техножаргоном, который не имел ничего общего с человеческим общением, и были людьми того типа, который МакНили в целом презирал — недоучки, не умеющие связать двух слов, с кашей вместо мыслей, — но это были добрые приятные парни, и МакНили был не из тех, кто из упрямого принципа отказывает себе в маленьких человеческих радостях.
В конце концов ощущение вины побудило его вернуться к бумагам в комнате. Он оставил пилотов на площадке, когда они пили кофе из термосов. Сделав несколько последних исправлений и примечаний в речи, которую Фэрли готовился произнести в этот день, он побрился, переоделся в серый костюм от Данхилла и прошел по террасе в комнату Фэрли.
Фэрли разговаривал по телефону с Жанетт, он махнул МакНили рукой, указывая на стул. Когда он повесил трубку, МакНили сказал:
— Господи, это отвратительно.
— Что именно?
— Все это нежничанье и воркование в вашем возрасте.
Фэрли лишь усмехнулся. Он сидел на стуле рядом с телефоном, в вечернем костюме из Мадраса. Когда он вставал со своего места, казалось, что он будет продолжать подниматься целую вечность — этот высокий человек, казалось, состоял из множества суставов и распрямлял их один за другим.
Пока Фэрли одевался, они разговаривали о Перец-Бласко, о Брюстере, о взрывах в Капитолии, о базах военно-воздушных сил США в Торрехоне и Сарагосе и о морской базе в Роте.
Перец-Бласко был и Мессией, и Иудой, возлюбленным Спасителем людей и деспотом, которого они учились презирать, либеральным гением и тупым тираном, неподкупным защитником и гангстером-вымогателем, проклятым комми и проклятым фашистом. Он мог поднять уровень жизни народа и мог тратить все деньги на дворцы, яхты, мог открыть бесчисленные счета в швейцарских банках.
— Ты совсем не знаешь его, не так ли? Ты просто не можешь ничего сказать о нем. Хотелось бы, чтобы он находился на своем посту уже некоторое время.
— То же самое он может сказать и о вас.
Фэрли рассмеялся. МакНили подождал, пока он завяжет галстук, и протянул ему речь.
— Ничего из ряда вон выходящего. Одна из стандартных вариаций на тему гармонии и дружбы.
— Это то, что надо. — Фэрли внимательно просматривал ее, запоминая отдельные куски, так как он не мог выступать с потупленными глазами, не отрывая взгляда от листа. Ему нравилось смотреть на своих слушателей. Хотя в данном случае это едва ли имело значение: речь была короткой, на английском языке, и по крайней мере половина присутствующих в зале не поймет и одного слова из десяти.
— Иногда, — сказал МакНили, — я спрашиваю себя, так ли уж нужны эти чертовы базы. Они постоянно зудят, как прыщ на здоровой коже.
— Все мы поступаем в соответствии с требованиями разума, не так ли? Это резкий поворот в сторону концепции мирового господства. Хотелось бы вернуться к прежним временам и освободиться от этой ответственности.
— Может быть, эта ответственность существует только потому, что мы ее сами на себя взваливаем?
Фэрли покачал головой.
— Я думал об этом пути, он ведет в тупик. Антимилитаризм — это эмоциональный изоляционизм. Мы любим осуждать нашу военную мощь, но тебе известно, что она является гарантией своего рода баланса — не совсем надежного, но по крайней мере создающего нам условия, в которых мы имеем шанс успешно договариваться с китайцами и русскими. Мы являемся стабилизирующим фактором и даем почувствовать наше присутствие, и, как мне кажется, это гораздо чаще смягчает кризисы, чем обостряет их.
МакНили не прерывал ход рассуждений Фэрли, отдельными восклицаниями и жестами давая ему понять, что он слушает.
— Мне кажется, отнюдь не наша военная мощь не дает нам покоя, скорее несуразность ее применения. Во внешней политике нельзя достичь успеха без некоторой философской концепции — иначе твои действия непредсказуемы, и противная сторона все время будет входить в заблуждение.
Раздался стук в дверь: это был Рифкинд.
— Что-нибудь случилось, Мейер?
— Небольшая неприятность, сэр. Похоже, что вертолет сломался.
МакНили выпрямился.
— Что с ним случилось?
— Корд объяснил мне, сэр, но я мало что понял.
МакНили засунул руки в рукава пальто и большими шагами отправился на площадку. Корд и Андерсон залезли на фюзеляж, копаясь в двигателе. Они обильно промазывали все его детали.
— Что случилось? — резко спросил МакНили. Времени было в обрез.
— Чтоб мне провалиться, — пробормотал Андерсон. Затем он взглянул через плечо и узнал МакНили. — Мы начали разогревать двигатель, собирались залить баки доверху, и вдруг он завыл, как сирена воздушной тревоги. Вообрази, какой шум. Неужели вы не слышали?
Комната Фэрли находилась на противоположной стороне; МакНили ничего не слышал.
— Что бы это могло быть? — спросил он.
— Точно не знаю. Давление масла в норме, но звук такой, словно масло вообще не поступает. Все скрипит. Как будто туда попал песок, представляете?
— Вы ничего не обнаружили?
— Нет, сэр.
— Как скоро сюда может прибыть другая машина?
Шестой флот базировался в Барселоне — чуть более ста миль отсюда. Андерсон ответил:
— Примерно через час, я думаю.
— Вызовите ее.
Он вернулся в комнату и доложил Фэрли. Появился Рифкинд.
— Конечно, есть вероятность, что это диверсия, но в настоящий момент мы даже не знаем, что с машиной.
— Посмотрим, что вам удастся выяснить.
— Да. — Рифкинд вышел.
Вошел Корд с сообщением, что по рации передан запрос флоту, и посланный на замену вертолет уже в пути. Фэрли проверил время и сказал Рифкинду:
— Вам лучше связаться с Мадридом.
— Да, сэр. Если они разведут пары по расписанию, нам не следует опаздывать больше, чем на полчаса.
Когда Рифкинд и Корд вышли, МакНили заметил:
— У Мадрида будет отличный повод для насмешек. Еще один образец хваленой американской техники.
— От поломок никто не застрахован. Это не имеет значения. — Фэрли засунул листок с речью во внутренний карман.
Из окна открывался захватывающий вид: бесчисленные ломаные склоны, уходящие в небо вершины, покрытые снегом, дикая скалистая местность. Лицо Фэрли, подумал МакНили, гармонирует со всем этим. Внезапно Фэрли заговорил:
— Лайом, ты помнишь, что сказал Эндрю Би по поводу кампании за президентство на второй срок?
— Что это развязывает ему руки? Да, помню, но почему?
Эндрю Би, избиравшийся на один срок сенатором, теперь был членом конгресса от округа Лос-Анджелес; он выступал как самый сильный противник Фэрли на предварительных президентских выборах в республиканской партии, и только в последнюю минуту уступил Фэрли в Денвере. Похожий на большого лесоруба, Эндрю Би действительно был Заслуживающей внимания силой в американской политике.
— Я не собираюсь переизбираться на второй срок, Лайом, — сказал Фэрли.
— Что, уже устали от своих обязанностей?
— Би был прав. Это подрезает крылья. Нельзя быть президентом и политиком одновременно.
— Черт возьми. Это игра случая.
— Нет. Я собираюсь заявить об этом во всеуслышание. Я хочу, чтобы ты включил это в проект моего выступления при инаугурации.
— Со всем должным уважением я заявляю, что вы говорите чушь. Зачем связывать себя?
— Это освободит мне руки.
— Для чего?
Фэрли слегка улыбнулся той неожиданной обезоруживающей улыбкой, которая временами, независимо от ситуации, согревала его лицо: как будто напоминая, что не нужно ставить знак равенства между его личностью и могуществом той должности, в которую он вот-вот должен будет вступить.
— Мы подолгу беседовали с Эндрю Би. У этого человека есть некоторые важные идеи.
— Я не сомневаюсь в этом. В следующий раз, когда он будет бороться за президентство, он, возможно, получит шанс воплотить их в реальность.
— Зачем ждать?
— Что вы хотите сделать? — опять спросил МакНили.
— Главным образом, отделаться от комитетов.
— Несбыточная мечта. — МакНили имел полное представление об этом. Эндрю Би в течение нескольких лет возглавлял кампанию по разоблачению архаичной системы комитетов в конгрессе, который управлялся не большинством, а старшинством. Деятельность конгресса ограничивалась тиранией стариков — в большинстве своем из сельских районов, часто коррумпированных, в отдельных случаях откровенных дураков. Ни один закон не мог пройти без их поддержки, хотя в Конституции не содержалось никаких указаний, что конгресс должен быть связан подобным образом: в течение нескольких лет молодые конгрессмены, возглавляемые Эндрю Би, требовали реформ.
— Это не несбыточная мечта, Лайом.
— Если вы захотите провести законопроект, вы должны будете иметь поддержку комитетов. Если вы будете давить на председателей, они выпотрошат вас.
— Но если я не стремлюсь к переизбранию, то что я теряю?
— Остальную часть вашей программы.
— Нет, если я улажу это в самом начале, — ответил Фэрли. — И не забывай, что эти старики тоже должны переизбираться. Я думаю, они понимают реалии времени. Посмотри, какую поддержку в обществе имеет Эндрю Би. Он в течение нескольких лет сформировал свою позицию по этой проблеме, и общественность стоит за него горой.
— Но именно вас народ избрал президентом. Не Эндрю Би.
Фэрли только улыбнулся в ответ. Он повернулся и взял пальто.
— Пойдем, погуляем, мне хочется свежего воздуха.
— Вы знаете, какой там холод?
— О пойдем, Лайом.
МакНили подошел к телефону и вызвал помощников, чтобы организовать сопровождение Фэрли и расставить агентов по всей площадке. Когда он положил трубку, Фэрли уже стоял в дверях. МакНили взглянул на него.
— Вы действительно хотите, чтобы я внес это в обращение по случаю инаугурации?
— Да.
— Ладно, за чем дело стало. Это не причинит никакого вреда. Вы всегда сможете переменить ваше мнение.
Фэрли засмеялся и вышел. МакНили догнал его на террасе и занял свое место внутри кольца агентов секретной службы, двигавшихся вместе с ним.
Корд склонился над вскрытым отсеком двигателя вертолета; Андерсон стоял на площадке, вытирая руки и выпуская пар изо рта. МакНили посмотрел на часы, застегнул пальто и поднял воротник, прикрывая уши. Прищурившись и задумчиво улыбаясь, Фэрли рассматривал лыжный склон. МакНили, подошел к Андерсону.
— Нашли что-нибудь?
— Я не могу определить в чем дело. Все показания в норме. Но каждый раз, когда мы начинаем заводить двигатель, появляется визг.
— Похоже на неполадки с подачей бензина. Вы проверяли топливный насос?
— В первую очередь. — Андерсон жестом выразил возмущенное недоумение. — Как бы там ни было, в качестве пассажира на той птичке, которую они послали для замены этой, летит механик.
МакНили кивнул. Вертолет — не такой уж хрупкий механизм, как кажется. Правда, ему не хватает сомнительной внешней стабильности, которую внушают крылья, и по этой причине большинство людей не доверяют ему, но в действительности вертолет обладает лучшими летными качествами, чем реактивный самолет: если реактивный двигатель остановится в воздухе, самолет врежется в землю, как бомба; если же в полете откажет двигатель вертолета, лопасти винта будут свободно вращаться, и можно посадить мертвую машину. К тому же при аварии вертолету для приземления требуется очень маленькая ровная площадка. МакНили с уважением относился к этим неприхотливым машинам.
Он похлопал по металлической обшивке вертолета и повернул назад. Андерсон большими шагами огибал дальний угол отеля, вероятно, направляясь в одну из задних мастерских, чтобы подыскать дополнительные инструменты.
Когда пилот скрылся из вида, МакНили приблизился к маленькой группе людей, в которой стоял Фэрли, и его мысли вернулись к похожему на бомбу замедленного действия заявлению Фэрли об отказе участвовать в выборах на второй срок. Это было заявление такого рода, что, сделанное сгоряча, оно не означало ничего; но такое решение, принятое с обдуманным спокойствием на основе ясных, с расчетом на будущее соображений, значило многое. МакНили, игрок выигравшей команды, честолюбиво желал продолжения, но Фэрли был абсолютно прав, и МакНили по здравом рассуждении мог только признать, что настало время оставить игры.
Порыв холодного ветра донес до него отдаленное флю-флю-флю, и он повернулся, вглядываясь в небо. Немного спустя между гор появился вертолет — стрекоза с задранным вверх тощим хвостом — «Сиу 13R, DC-3» фирмы «Белл» фронтовая рабочая лошадка со времен Кореи.
МакНили поспешил назад к Корду, второму пилоту, который сидел на кожухе двигателя.
— Ребята, вы вызвали «Тринадцатый»? — Чтобы быть услышанным, МакНили приходилось кричать.
Корд посмотрел вверх. Повернув голову, он сосредоточил взгляд на приближающемся вертолете, покачал головой, сложил рупором руки и прокричал вниз:
— У нас было только два больших. Быть может, этот находился на вылете где-нибудь еще.
Это могло создать проблему. «Сиу» считался надежной машиной, но он брал на борт только трех пассажиров. Двух пассажиров, если нужно, чтобы в кабине было два пилота.
Он пробрался сквозь группу агентов секретной службы, взял за руку Рифкинда и подвел его к Фэрли.
— Этот вертолет рассчитан на трех пассажиров, — сказал МакНили.
Морской вертолет медленно снижался; чувствовалось, что им управляет опытная рука; он приземлился на лыжи в дальнем конце площадки за стоящим HU-1J. Группа пошла вперед; Фэрли сказал:
— Все в порядке, какого черта, я полечу один с Мейером и Лайомом. Остальные отправятся в Мадрид на машине.
Рифкинд возразил:
— Нет, сэр. Вам нужна более сильная охрана.
— Идем, Мейер, там будет целая армия испанской полиции, чтобы опекать меня с той минуты, как мы приземлимся.
— Простите, сэр, вам нужны по крайней мере двое из нас для постоянного сопровождения. Лучше четверо.
— Вы приказываете мне, Мейер?
— Нет, сэр. Я всего лишь выполняю то, что мне приказано.
Они остановились за кругом, который описывали все медленнее вращающиеся лопасти винта вертолета. Пилот вылезал из кабины им навстречу; пригнувшись под винтом, лейтенант-негр в морской рабочей форме. В нем было фунтов пятнадцать лишнего веса, выделялись аккуратно подстриженные черные усы на черном лице и слегка надутые щеки, округлость которых подчеркивало то, что во рту находилась жевательная резинка. Он подошел, выпрямился, четко отдал салют.
— Господин избранный президент.
С ними был Корд, подошедший от искалеченного вертолета.
— Где механик, лейтенант?
— Он во второй машине, — ответил черный пилот. Он снял фуражку, открыв абсолютно лысую голову, вытер рукавом макушку и снова надел фуражку.
МакНили повернулся к нему.
— Какая вторая машина? — С его стороны на лицо лейтенанта падал свет, и он разглядел проходящий по скуле темный рубец.
Лейтенант продолжал жевать с безразличным видом человека, не выпускающего изо рта жевательную резинку.
— У Флота не было «Хью», поэтому они выслали два «Тринадцатых». Второй прибудет через несколько минут — им пришлось ждать, когда механик захватит свои принадлежности. Капитан сказал, что вам, вероятно, потребуется еще одна машина для джентльменов из секретной службы.
Фэрли кивал, забирая свой портфель из рук одного из помощников.
— Таким образом, все устроилось. Мейер, выберите кого-нибудь из ваших людей, и мы втроем полетим на этой машине. Лайом, ты отправишься на втором вертолете еще с двумя охранниками. Это устраивает вас, Мейер?
МакНили оглядывался по сторонам.
— Где Андерсон?
— Он пошел за разводным гаечным ключом, — ответил Корд.
— Похоже, у него отключилось чувство времени.
Фэрли направился в сторону работающего на холостом ходу вертолета.
— Неважно, я полечу с лейтенантом.
— Но Андерсон знает маршрут — он знает место приземления, точное время…
— Он что — единственный пилот, который может соображать? Великий Боже, Лайом, сообщите, что требуется, лейтенанту; нам пора взлетать — мы уже опоздали по крайней мере на полчаса.
Рифкинд повернулся к черному лейтенанту:
— Я должен взглянуть на ваше удостоверение.
— Конечно. — Лейтенант вытащил свои документы, Рифкинд был человеком, который доверял бумагам; он мельком просмотрел их и протянул назад.
Корд приказал двум своим подручным заполнить топливные баки нового вертолета из цистерны с бензином. Лейтенант с Кордом подошли к HU-1J, и в течение минуты два офицера стоя вычерчивали курс по штурманским картам Корда, после чего черный лейтенант сложил их, забрал себе, отрывисто кивнув Рифкинду и засовывая в рот новый кусок жевательной резинки.
Они поднялись на борт: Фэрли, Рифкинд, номер второй Рифкинда и черный лейтенант, который пристегнул ремни, сообщил в микрофон о готовности к полету и получил через наушники ответное подтверждение. Подручные Корда поднялись наверх, выдернули бензиновый шланг и захлопнули бак; Фэрли наклонился вперед и помахал МакНили.
МакНили показал ему поднятые вверх большие пальцы, и вертолет поднялся на несколько футов, будто бы в нерешительности, покачался взад-вперед, как маятник, освоился в воздухе и взмыл ввысь. МакНили стоял под порывами нижней тяги и наблюдал, как он грациозно поворачивается в направлении горного перевала.
Вертолет уменьшался, удаляясь. Наконец, его поглотила дымка над горами.
Корд стоял рядом с ними, все больше мрачнея; с внезапной яростью он повернулся и прокричал подручным, которые откатывали цистерну с бензином.
— Эй, идите назад и посмотрите, какого черта застрял там лейтенант Андерсон!
Пять оставшихся агентов секретной службы коротко обсудили между собой, кто из них полетит вместе с МакНили. Репортеры побрели в ту сторону, где парковались автомобили, к своим взятым напрокат машинам.
Через несколько минут МакНили услышал шум другого вертолета и, обернувшись, заметил, как он появляется из дымки слоящегося между вершин тумана. Корд за его плечом произнес:
— Интересно. Мне казалось, он сказал, что у них нет второго «Хью».
Один из посланных Кордом парней, что-то крича, бежал со всех ног по лестнице, ведущей на площадку; МакНили не мог разобрать слов. Парень преодолел половину расстояния по площадке, остановился с красным лицом, ловя ртом воздух. И они услышали:
— …тенант Андерсон там, сзади — я думаю, он мертв, сэр.
Эти слова как громом поразили МакНили. Агенты секретной службы побежали туда, но МакНили схватил Корда за руку:
— Не беспокойся о нем. Свяжись по своему проклятому радио и дай мне поговорить с флотом. Немедленно!
13:43, континентальное европейское время.
Фэрли испытывал подобное и раньше, но каждый раз это ощущение пугало его: небесный купол простирался над ним, опускаясь до уровня ног, и казалось, что внизу нет ничего, кроме воздуха.
Из-за дребезжащего шума двигателя разговаривать, было трудно, и они почти рее время молчали. Черный лейтенант уверенно держал руки на пульте управления: один обтянутый перчаткой кулак сжимал округлую рукоятку, а другой — маленький рычаг слева; обе ступни мягко опирались на педали. Воздух был едким от паров бензина и мятного запаха жевательной резинки.
Фэрли рассматривал зубчатые изломы склонов Пиренеев внизу. Где-то под ними, по правому борту, находилась Памплона, напомнившая ему бой быков; он однажды был там, во время Фиесты де Сан Фермин летом шестьдесят четвертого года. Это был первый и последний бой быков, на котором он присутствовал: он почувствовал тогда сильное отвращение к ним. Его раздражение вызвал не вид крови, а предопределенная формальность убийства. Испанский бой быков и испанский стиль танца в этом были похожи друг на друга: оба эти занятия унижали человека, они превратились в механическую последовательность движений — бой быков и фламенко не изменились за сотни лет, они стали статическими ритуалами, в них исчезла искра творчества. Это беспокоило его, потому что в этом лежал ключ к непостижимому испанскому характеру. Он не был уверен в своей способности убедить в чем-либо Перец-Бласко, но надеялся, что тот не окажется страстным поклонником боя быков или любителем фламенко. Невозможно понять народ, который удовлетворен, формами искусства, застывшими со времен Веласкеса и Эль Греко.
Вертолет, покачиваясь в мягком танце, оставлял позади горные перевалы и долины. Странное свободное чувство движения в трехмерном пространстве, какое бывает только во сне, охватило его; он спрашивал себя, дают ли наркотики подобное ощущение. Его слегка пугала зрительная ненадежность всего, что их окружало, но это добавляло остроту наслаждению; он поймал озадаченный взгляд Рифкинда и понял, что гримасничал, как школьник.
Звук двигателя изменился, сиденье под ним накренилось. Он вцепился в рукоятку. Черный лейтенант громко и зло выругался:
— Дьявольщина.
Рифкинд, вытянувшись вперед, приблизил свое противоестественно белое лицо к плечу лейтенанта.
— Что-что?
— Раз на раз пришелся, — прорычал лейтенант.
— Что это значит?
— Мужики, у нас проблемы.
Фэрли еще сильнее сжал подлокотники кресла.
— Теряем топливо… Насос барахлит. — Затянутые в перчатки руки лейтенанта Лежали на рычагах управления. Он крутил головой, перемещая взгляд от одной точки к другой.
— Мужики, я думаю, у нас дыра где-то в бензопроводе.
В Фэрли вспыхнул непосредственный ребяческий гнев.
— Что, черт побери, случилось с техническим обеспечением Военно-морского флота?
Черный лейтенант настойчиво рычал в свой радиомикрофон. Глаза Рифкинда перебегали с одного предмета на другой, второй агент растирал суставы пальцев, у Фэрли заболела ладонь, которой он стиснул стальной поручень. Лейтенант отбросил микрофон вниз и ударил по рычагам управления; вертолет затарахтел по-новому, слегка накренившись; пилот бормотал себе под нос:
— О мужики, мужики.
Рифкинд издал короткий странный звук — звук паники, и лейтенант выстрелил в него взглядом:
— Все сохраняют спокойствие. Мы не в безвыходной ситуации, отнеситесь к этому Спокойно. Я должен найти место, чтобы посадить машину. Ищите где-нибудь низину. Господин избранный президент, я приношу глубокие извинения, я очень извиняюсь.
— Замедлите ход. — Фэрли услышал свой притворно спокойный голос.
Рифкинд благодарно посмотрел на него, он даже выдавил улыбку. Фэрли обнаружил, что он успокаивает Рифкинда, похлопывая его по плечу.
Второй агент указал из-за плеча лейтенанта:
— Вон то место выглядит достаточно ровным.
Лейтенант бросил взгляд в том направлении.
— Не знаю. Эти снежные наносы ненадежны. Иногда под ними нет ничего, кроме воздуха. Погодите, смотрите туда — это похоже на дома, видите?
В ущельях тонкими кольцами висела дымка, и было трудно рассмотреть детали; Рифкинд прокричал высоким напряженным голосом:
— Это напоминает ферму, правда?
— Ферма с прекрасным ровным двором, — сказал лейтенант. — Э, мы здесь легко сядем. — Он откинулся назад с явным облегчением. Челюсти возобновили прерванное жевательное движение. — Теперь, джентльмены, если не имеете ничего против, туго затяните ваши привязные ремни и откиньтесь на сиденьях глубоко назад, слышите? Мы сядем как муха на пузырь в супе, обещаю вам. Все сохраняют спокойствие… — Лейтенант говорил не переставая, как наездник, успокаивающий встревоженную лошадь: через некоторое время слова начали повторяться и потеряли смысл, но Фэрли обнаружил, что ровное звучание голоса лейтенанта производит хороший гипнотический эффект, и подумал, что он неплохой парень.
Под ними, в плоской белой выемке гор, медленно вырастали три или четыре невзрачных маленьких домика. Теперь двигатель вертолета шумно отплевывался, но черный лейтенант не проявлял беспокойства. Его руки уверенно держали рычаги управления. В тот момент, когда лейтенант поднял нос вертолета, Фэрли почувствовал, что сиденье под ним накренилось, но падение замедлилось настолько, что Фэрли совсем потерял ощущение движения.
Ферма имела пустынный и заброшенный вид: провалы окон с выбитыми стеклами, отсутствие домашнего скота; казалось, здания вот-вот разрушатся. Но по мере медленного приближения Фэрли начал понимать, что он ошибался. Из трубы дома тонкими колечками поднимался дым, а лужайка была измята следами маленьких шин и человеческих ног.
Парная колея уходила тонкой спиральной дорогой вниз, в каньон.
Лейтенант так осторожно посадил вертолет, что Фэрли почти не почувствовал толчка. Он услышал прерывистый вздох и понял, что это был Рифкинд. Второй агент рассматривал здания, сжимая в руке пистолет, и Фэрли мягко сказал:
— Спрячьте это, пожалуйста.
Лейтенант говорил в микрофон, считывая по своей карте их координаты:
— Фокс ноль-девять, около середины северо-западного квадрата. Это маленькая старая ферма, здания можно увидеть с любой стороны, вы легко нас найдете. Повторяю, координата F-09, центр северо-западного квадрата. Над…
Рифкинд скреб ладонью по лицу, второй агент со злостью произнес:
— Пора бы им выйти и взглянуть, кто мы такие.
— Может, они думают, что мы таможенники. — Лейтенант обаятельно улыбался.
— Это не так уж смешно, — пробормотал Рифкинд. — Страна басков, здесь многие занимаются контрабандой. В ту и в другую сторону через французскую границу. В этих горах полно испанских националистов, которые в тридцатые дрались на стороне Франко и до сих пор не сложили оружие.
Лопасти винта, наконец, остановились — вап-вап-вап. Лейтенант сказал:
— Похоже, в этом доме никого нет. Но я пойду взгляну. Все остаются на местах.
Лейтенант толкнул дверь и спрыгнул вниз. Рифкинд и второй агент напряженно следили за зданием фермы, а Фэрли наклонился вперед в поисках более интересного пейзажа.
Лейтенант стоял на снегу за открытой дверью. Он снял перчатки и разглядывал ферму, не торопясь подходить к ней, закурил сигарету, медленно повернулся кругом, пристально изучая двор. Фэрли не мог полностью проследить его взгляд, у вертолета не было заднего обзора.
Лейтенант описал полный круг. Затем хладнокровно, словно в этом не было ничего примечательного, ткнул сигаретой в лицо Мейеру Рифкинду.
Фэрли не успел ничего понять. С задней, слепой стороны вертолета возникли люди, правая дверь открылась, и лейтенант жесткими, сжатыми в кулак пальцами резко ударил Рифкинда в живот; Рифкинд согнулся в кресле, ловя ртом воздух, цепляясь за свой служебный револьвер. От внезапности происходящего у Фэрли будто электрический ток пробежал по спине, он начал вдавливаться в сиденье, справа от него кто-то выстрелил.
Голова второго агента откинулась набок; словно по волшебству, как на моментальной фотографии, над его бровью появился темный диск с каплями красной пены внизу. Лейтенант выволакивал Рифкинда из вертолета. Углом зрения Фэрли увидел руку, которая тянулась к нему из-за второго агента. Последовал еще один выстрел — рука Рифкинда дернулась, чтобы остановить падение, но в этот момент его тело уже было мертво, и рука была просто придавлена им.
Перед лицом Фэрли мелькнул газовый пистолет, и он потерял сознание.
10:20, восточное стандартное время.
Билл Саттертвайт носил в своем кармане подлинный символ определенного статуса в Вашингтоне — действующий по принципу радио сигнализатор, который издавал звук, когда Саттертвайт был нужен в Белом доме.
В основном он служил поводом для изощренных шуток. Вашингтонские хозяйки насмешничали по этому поводу: «Моя дорогая, когда сигнализатор Билла включается, едва я успеваю подать закуску, я никогда не знаю, стоит ли мне продолжать обед или загонять всех в подвал по случаю третьей мировой войны».
Эта штучка злила его жену, очаровывала его сыновей, ставила в тупик дипломатов, которые прибыли из стран, где ничто не требовало такой непристойной спешки.
Саттертвайт был единственным, кто не подвергся обыску при входе в зал суда, и это тоже являлось символом.
Зал суда был переполнен. Репортеры и «художники мгновения» заняли места. Саттертвайт сел рядом со стеной, протирая очки и готовясь поскучать.
Это было только подготовительное заседание. Федеральный большой суд взял неделю, чтобы сформулировать обвинительный акт, потому что никто не мог допустить, чтобы в деле оставались лазейки.
Теперь мяч был в руках у правительства. Ровно в десять часов окружной судья вошел в зал, обвиняемые при этом отказались встать. Судья Ирвин сжал губы; он расправил мантию и со своего места выступил с замечанием о неуважении к суду, в конце которого он предупредил обвиняемых, что в случае попыток с их стороны сорвать заседание он прикажет надеть на них наручники и заткнуть рот. Никто не воспринял это как пустую угрозу. Налицо были все признаки, что суд над вашингтонской семёркой превратится в спектакль. Филипп Хардинг и его клиенты знали, — что у них нет никакой надежды избежать обвинительного приговора, единственное, на что можно было рассчитывать — это попытаться изменить его при апелляции. Если удастся втянуть суд в, пустую трату времени и сбить темп, это может послужить основой для будущих апелляций или заявления о нарушении процессуальных норм. А поскольку обвиняемые собирались свергнуть систему, которую представлял суд в своем лице, у них не было оснований подчиняться его правилам внешнего приличия и этикета, они собирались использовать любую возможность для провокаций и открытого неповиновения.
Каждый ход правительства должен был попасть точно в мишень. Можно было не сомневаться, что будет достаточно оснований для многочисленных призывов передать дело в Верховный суд, но генеральный прокурор заверил, что у Верховного суда нет оснований для изменения приговора.
Чтение обвинительного акта было пустой формальностью, и присутствие Эккерта, также как и Саттертвайта, служило лишь признаком личной заинтересованности президента в этом деле. Брюстер сказал им: «Только покажите себя. Пусть репортеры вас увидят».
На суде Саттертвайт насчитал около себя четырех сенаторов и шестерых представителей — членов обеих партий, людей хорошо известных. Конгрессмен Молнар от Калифорнии, по своим политическим взглядам стоящий на шаг правее Гитлера; конгрессмен Джетро, черный социалист из Гарлема; сенатор Аллан Форрестер от Аризоны, который в своей политике точно придерживался центра. В намерения президента входило продемонстрировать солидарность в правительстве. Интересно было то, что наиболее яростно из этих зрителей был настроен левый Джетро: по его мнению, террористы перечеркнули десять лет его жизни.