Ну и мой Алеша тоже потерял.
И сделал ей предложение.
И можете себе представить — она его приняла! Я долго не могла понять, зачем он ей понадобился: денег немного, положения никакого, даже квартиры собственной нет — жил в одной квартире со мной. Благо квартира у нас большая.
Хотя Елена была из какого-то провинциального города и своего жилья у нее не было, жила на съемной квартире.
Но потом я подумала и поняла: ей просто был нужен статус замужней женщины, ей так было удобнее. Ну и в перспективе она надеялась, что сын разменяет квартиру и выделит ей часть.
Короче, очень скоро они поженились и какое-то время жили вместе со мной. А куда им было деваться, не снимать же какую-нибудь халупу, когда в квартире четыре комнаты.
Сначала я хотела наладить отношения с невесткой — ради сына, конечно. Я внушала себе, что она вовсе не такая плохая, что во мне просто говорят свекровские чувства… Знаете, одинокая мать, единственный сын… ну, таких случаев сколько угодно.
Но Елена просто не замечала меня, смотрела как на пустое место. Утром выйду из своей комнаты, так она даже на мое «доброе утро» не ответит.
Это она нарочно, из вредности…
Но я все равно старалась не идти с ней на конфликт, держалась как могла. Ради сына, конечно. Да и вообще, я с самого детства не люблю конфликтов.
Тут я ее очень хорошо понимаю, говорила уже, что терпеть не могу выяснять отношения.
— А потом… — Старушка прерывисто вздохнула. — Видимо, ей надоело играть роль приличной, добропорядочной жены, и она начала выпускать коготки. Квартира у нас, как я уже сказала, большая, но местами очень плохая звукоизоляция. Между моей комнатой и той, где жили молодые, когда-то была дверь и почти все слышно.
И вот как-то вечером Елена закатила Алеше скандал…
Как я уже сказала, мне все было слышно — и пришлось выслушать такое… она говорила, что Алеша ни на что не годен, что он не может обеспечить жене минимальный комфорт, что он ничего собой не представляет — во всех отношениях, вы понимаете…
Я не могла все это слушать — но и уйти из квартиры не могла, они бы это заметили. Двери все старые, очень скрипучие, так что я просто затаилась и молчала.
Наконец уже сам Алеша не выдержал, схватил плащ и выбежал из дома.
И не вернулся.
Следующий раз я увидела его на опознании.
Оказывается, он сел в машину и гонял по городу, пока не врезался в парапет набережной.
Насмерть.
— Боже мой! — совершенно искренне воскликнула я, вспомнив случай с Вадимом. И тогда мне было плохо, а ведь в данном случае это был ее сын. Любимый и единственный.
Я погладила ее по плечу и протянула оставшуюся воду.
— Спасибо тебе, то есть вам… — Она махнула рукой.
— Да можно на «ты», — сказала я, — меня зовут Полина.
— Красивое имя, — вздохнула старушка, — а я — Кира Яковлевна.
Мы посидели еще немного молча, потом она продолжила:
— Я очень долго не могла в это поверить, не могла принять, что сына больше нет на свете. Все думала, что это какая-то ошибка, что вот сейчас откроется дверь и войдет мой Алешенька…
Она всхлипнула, вытерла глаза и продолжила:
— А Елена… она почти сразу, чуть не в самый день похорон, заявила, что имеет такие же права на квартиру, как я. И потребовала, чтобы я ее разменяла.
— Сильно! — не сдержалась я. — Хоть бы для приличия сколько-то времени подождала.
— В первый момент я просто лишилась дара речи. Меня просто убили ее слова… а больше всего меня поразило то, что она говорит о квартире в самый ужасный, самый трагический момент, прямо рядом с гробом, в котором лежит то, что осталось от моего сына, от моего Алеши…
Кира Яковлевна на мгновение замолчала, пытаясь взять себя в руки, а потом продолжила:
— Я так и сказала ей, что сейчас не могу и не хочу говорить о таких вещах. И ты просто не представляешь, какую презрительную гримасу она состроила в ответ!
«Ладно, — сказала она после небольшой паузы. — Пока мы отложим этот разговор, но мы к нему непременно вернемся!»
От ее слов веяло угрозой, но мне в тот момент было все равно.
А Елена действительно какое-то время не заговаривала на эту тему.
А потом случилось такое…
Я пришла с работы раньше обычного, у меня разболелась голова, и мой начальник Фараонов отпустил меня раньше.
Я прилегла в своей комнате и даже задремала.
Сквозь сон я услышала, как в квартиру кто-то пришел — раздались голоса, шаги.
Я не придала этому значения и снова ненадолго заснула.
Проснулась я оттого, что мне очень захотелось пить, буквально пересохло во рту.
Я вышла на кухню — и увидела, что там бывшая невестка разговаривает с незнакомым мужчиной. Мужчина этот был, надо признать, очень представительный, уверенный в себе, хорошо одетый. И моя бывшая невестка явно перед ним заискивала. Она поила его кофе и одета была в соблазнительное неглиже, а по его виду… по его виду я поняла, что хоть сейчас он и одет, но до этого они… в общем, понятно, чем они занимались. Он выглядел таким расслабленным, а она прямо стелилась перед ним.
И тут появилась я…
Невестка вспыхнула, переменилась в лице и выпалила: «Вы дома? Что это вы в такую рань вернулись?»
Я, надо признать, опешила от такой наглости и сказала: «Я что — должна перед тобой отчитываться? Это моя квартира, когда хочу, тогда прихожу!»
Мужчина удивленно взглянул на меня, потом на Елену, и проговорил: «А ты говорила, что это твоя квартира…».
Тут со мной случилось что-то непонятное. Я, которая никогда в жизни не сказала никому грубого слова и не повысила голос, я начала кричать, как базарная торговка! Я назвала невестку тем, кто она есть, то есть хищницей, обманщицей и убийцей. Ну да, ведь это она довела моего сына до того, что он не захотел больше жить.
Далее я сообщила этому типу, ее любовнику, что квартира моя и что сын еще раньше, когда не встретил ее, по совету знакомого адвоката завещал свою долю мне, а я — ему. Так что невестка оказалась очень нетерпеливой, ей бы подождать, выяснить все про квартиру, затем аккуратненько подвести Алешу к мысли оставить полквартиры ей, но она не смогла себя сдержать, так что теперь, после смерти Алеши, она может претендовать максимум на одну комнату в этой квартире.
В общем, сама не помню, что кричала, а когда остановилась, чтобы перевести дух, то увидела, что тот тип давно уже ушел. И по тому, как посмотрела на меня Елена, наверняка дал понять ей, что между ними все кончено.
«Ладно, — прошипела она перед тем, как захлопнуть дверь в свою комнату, — не хочешь поделить площадь по-хорошему, будет по-моему. Ты еще пожалеешь, старая грымза, что стоишь у меня на пути. Горько пожалеешь!»
И ушла.
И с этого момента она превратила мою жизнь в ад. Она не гнушалась устраивать мне самые настоящие коммунальные гадости, вплоть до того, что сыпала соль в заварочный чайник и стиральный порошок в суп. Она гасила свет в ванной, когда я там мылась, и разливала перед моим порогом подсолнечное масло. Она прятала мои ключи и подсовывала в сумку куски тухлой рыбы. Она изрезала мое новое пальто…
— Не может быть! — фыркнула я.
И тут же поправилась, заметив, как сердито блеснули глаза Киры Яковлевны:
— То есть очень трудно в такое поверить, это просто как в рассказах Зощенко…
— Тем не менее все так и было, — сухо сказала она, — я не вру и ничего не преувеличиваю.
В общем, я была уже на грани нервного срыва, потому что такие мелочи способны довести человека, на что Елена и рассчитывала. И еще она разболтала всем соседям, что у меня ранняя деменция, что я все забываю и оставляю открытым газ и воду. И соседи стали смотреть на меня косо. Вот подумать только: я прожила в этом доме всю жизнь, а она — без году неделя, и все поверили ей!
Я вспомнила опять-таки случай с Вадимом, когда он да и все окружающие поверили, что это я украла у него тот злосчастный проект. Никто ведь даже не простился со мной, когда начальник меня уволил. Никто не посочувствовал.
Да, у бедной старушенции были тяжелые времена.
— Кроме того… я не говорила, что в это самое время меня уволили с работы. Это послужило последней каплей, переполнившей мое терпение, — продолжала Кира Яковлевна.
Мне вовсе не хотелось, чтобы она ушла в сторону от интересующей меня темы. Сейчас начнет жаловаться на начальство и бывших коллег, вспомнит все мелкие дрязги…
С другой стороны, нужно было вовремя подавать какие-то реплики, чтобы она продолжала свою исповедь. Поэтому я изобразила живейший интерес:
— С работы? Значит, вы еще работаете? А я думала, вы уже, извините, на пенсии!
— Теперь я уже и правда на пенсии, — проговорила Кира Яковлевна, поджав губы. — Он мне так и сказал: «Возраст у вас давно уже пенсионный, так что идите уже на пенсию!»
— Он? — машинально переспросила я. — Кто это — он?
— Начальник мой, Фараонов. Ничего не понимает ни в искусстве, ни в истории, а изображает из себя великого знатока! Работу свою получил только потому, что является родственником владельца музея. Вот и решил он сделать из меня козла… то есть козу отпущения.
Коза отпущения… что ж, звучит неплохо.
— Списать все на меня, тем самым оправдаться перед высшим начальством за скандал с чашей… На самом деле в нашей профессии возраст — это вовсе не минус, это, скорее, даже плюс. Настоящие музейные работники с возрастом только растут в профессиональном плане, приобретают опыт и знания. Но ему непременно нужно было на кого-то списать неприятности с чашей…
— С какой чашей? — опять же машинально переспросила я. — Вы уже второй раз ее упоминаете…
— Не удивительно! — глаза Киры Яковлевны заблестели. — Эта чаша… это уникальный артефакт, ей нет равных, если хотя бы половина того, что о ней рассказывают, соответствует истине…
Она перевела дыхание, успокоилась и продолжила:
— Дело в том, деточка… чтобы тебе было понятно, придется начать от печки… ну или, скажем, от камина. Дело в том, что сейчас я работаю… то есть уже работала в частном музее «Темпоарт».
— Что-то я о нем слышала, но никогда не бывала! — призналась я. — Честно говоря, странное название!
— Более чем странное! — согласилась со мной Кира Яковлевна. — Придумал это название владелец музея, миллиардер, известный филантроп. Этот музей — его любимое детище, он вложил в него огромные деньги. И надо признать, создал хороший, современный музей.
Очень грамотно организованное выставочное пространство, вместе с тем все возможные удобства для посетителей. Большое кафе, игровая комната для детей, интерактивные экраны…
Правда, научная работа не на самом высоком уровне, — Кира Яковлевна чуть заметно поморщилась, — ну что же вы хотите, это же не Эрмитаж… я ведь, деточка, много лет работала в Эрмитаже, в отделе древнегреческого искусства, но потом у нас было большое сокращение, и я под него попала в силу возраста.
И затем меня пригласили в этот частный музей — учли опыт работы в Эрмитаже. Надо сказать, я была очень рада: мне всегда нравилась моя работа и платили лучше… что тоже немаловажно. Но потом, когда случилась эта история с чашей…
Да, похоже, бабулька села на своего конька и вошла в раж, теперь ее ничто не остановит. Я подумала о Митьке, который мается в ожидании, как бы не наломал он дров. Но, с другой стороны, прерывать Киру Яковлевну тоже нельзя, пускай поговорит о наболевшем.
К тому же мне самой стало любопытно: что это за чаша, о которой она бесконечно вспоминает.
И я снова ее об этом спросила:
— Все же, что это за чаша, о которой вы все время вспоминаете?
— Ах да… извини, я отвлеклась. Чаша… это уникальный древнегреческий артефакт, по поводу которого самые авторитетные ученые не могут прийти к согласию.
Профессор Абрикосов в своей статье утверждает, что эта чаша относится к микенской культуре, и датирует ее пятым или шестым веком до нашей эры, а академик Селиверстов с ним не согласен и относит ее к эфесской культуре и, соответственно, к более позднему периоду, ориентировочно к четвертому веку. Он связывает свою гипотезу с тем, что этот артефакт называют чашей Герострата…
— Это тот, который что-то поджег? — решила я продемонстрировать свою эрудицию.
Лучше бы я этого не делала!
Кира Яковлевна посмотрела на меня поверх очков и проговорила нравоучительно:
— Не что-то, деточка, а одно из семи чудес света — храм Артемиды Эфесской, храм многогрудой богини, поразительный и прекрасный шедевр древнегреческой архитектуры!
— Многогрудой? — переспросила я удивленно.
— Ну да. Богиня Артемида, покровительница города Эфеса, традиционно изображалась с множеством грудей, что символизировало плодородие. Но мы сейчас не об этом… Герострат прославился… если можно употребить применительно к нему это слово… тем, что сжег этот прекрасный храм, чтобы войти в историю. И ведь самое удивительное, что он добился своей цели. Его помнят до сих пор, хотя никто не пожелал бы и врагу такой славы!
— С Геростратом понятно, но при чем тут какая-то чаша?
— А вот при чем. Есть еще одна версия причины поступка Герострата: якобы он сжег храм не для того, чтобы войти в историю, а для того, чтобы завладеть этой самой чашей. Якобы эта чаша гораздо древнее самого эфесского храма и обладает удивительными, буквально фантастическими свойствами. Якобы любой напиток, налитый в эту чашу, превращается в эликсир бессмертия…
— Якобы, якобы, якобы… — передразнила я Киру Яковлевну. — На самом-то деле это все сказки… если бы чаша дарила бессмертие, мы бы об этом давно знали!
— Ну, не все так просто…
— Чего уж проще. Кто-нибудь выпил бы из чаши, за столько-то лет, и все стало бы ясно. Но бессмертных нет…
— И опять, не все так просто. В истории упоминаются случаи если не бессмертия, то удивительно долгой жизни. Граф Сен-Жермен жил как минимум триста лет, Джузеппе Калиостро тоже…
— Но это же шарлатаны? — Скажу сразу, сведения о графе Калиостро я почерпнула из старого фильма… как его… «Формула любви», мама его отчего-то любила, там еще песенка такая забавная.
— Возможно. А возможно, и нет. Во всяком случае, секрет чаши оберегался очень тщательно, и большую часть своей долгой истории она находилась в тайнике, в могиле некоего вельможи на территории современной Турции… из этого тайника чашу извлекли во время нелегальных раскопок, и только тогда она попала в поле зрения серьезных ученых…
— Ну, мы опять отклонились от темы. Какое отношение эта древняя чаша имеет к вашему увольнению с работы?
— Самое прямое. Миллиардер, владелец нашего музея, купил чашу Герострата на полуподпольном аукционе и поместил ее в свою личную коллекцию. Но, как всякому коллекционеру, ему хотелось показать свое сокровище всем прочим, и он передал чашу музею — временно, конечно. При этом были соблюдены все требования безопасности — в зале, где экспонировалась чаша, поставили самую современную охранную систему, построенную на принципе лазерной сетки… впрочем, я в этом совершенно ничего не понимаю, деточка, как и вы. Важно, что это очень надежная система.
— И тем не менее…
— И тем не менее, — вздохнула Кира Яковлевна, — тем не менее чашу украли.
— Как же это случилось?
— Как это случилось, до сих пор неясно. Могу только сказать, как это было обнаружено. С тех пор как чашу поместили в наш музей, к нам раз в несколько дней приезжал Ферапонтов.
Эту фамилию Кира Яковлевна произнесла с придыханием, как имя божества.
— Кто? — переспросила я.
— Ах, ну да, ты же далека от этого мира… Антон Антонович Ферапонтов — это выдающийся искусствовед, специалист по античности. Он тоже много лет работал в Эрмитаже, но потом наш миллиардер перекупил его, предложил очень хорошие условия, и с тех пор Антон Антонович курирует его личную коллекцию.
«Новое дело, — подумала я, тщательно следя за своим лицом, — теперь еще Ферапонтов какой-то в поле зрения появился. Он-то здесь каким боком? Если она будет всех своих коллег вспоминать, то мы до вечера не закончим. Работала она долго, знакомых у нее множество…»
— Так вот, — гнула свое Кира Яковлевна, — Антон Антонович раз в несколько дней приезжал в наш музей, заходил в зал, где экспонировалась чаша Герострата, бросал на нее взгляд и тут же уходил.
Фараонов поначалу удивлялся и даже спросил Антона Антоновича, не нужно ли открыть витрину.
«А зачем?»
«Ну, вы же, наверное, хотите осмотреть чашу, проверить по каким-то признакам, чтобы убедиться, что она на месте, что с ней все в полном порядке…»
«Молодой человек, когда вы встречаете своего старого друга или знакомую девушку, вы что, проверяете их по каким-то признакам? Проводите техническую экспертизу их внешности?» — усмехнулся Антон Антонович.
«Нет, я их просто узнаю…»
«Вот именно! И я просто узнаю хорошо знакомые артефакты, с которыми давно имею дело. Мне для этого не нужно сверять их признаки с описанием или проводить техническую экспертизу. Я хорошо знаю эту чашу и сразу увижу, если с ней будет что-то не то!»
Так вот, в один из своих приездов Ферапонтов, как всегда, пришел в зал, где экспонировалась чаша Герострата, и с порога закричал: «Куда вы ее дели?»
Фараонов, который пришел вместе с ним, удивился: «О чем вы?»
«Как — о чем?! О чаше Герострата, конечно!»
«Но вот же она!» — Фараонов показал на витрину из пуленепробиваемого стекла, посредине которой красовалась прекрасная чаша.
«Да что вы мне будете говорить! Это вовсе не она! Похожа, конечно, но это совсем другой сосуд!»
«Не знаю, почему вы так считаете! Витрина цела, сигнализация не срабатывала… какие у вас причины считать, что чаша не та? Вы ведь на нее даже не посмотрели!»
«Да я вам точно говорю: не та чаша! Это подделка! Давайте проверим ее основание! На подлиннике должна быть прикреплена пластинка с моей личной подписью!»
Они отключили сигнализацию, открыли витрину, достали чашу, перевернули ее… И Фараонов убедился, что на подставке чаши нет пластинки с подписью Ферапонтова.
Они тут же подняли тревогу, перекрыли все выходы из музея, хотя всякому было ясно, что чашу давно вынесли.
Тут Фараонов схватился за голову: «Не понимаю, как кто-то мог ее подменить… украсть… ведь здесь установлена самая надежная сигнализация известной швейцарской фирмы… кроме того, даже если кто-то сумел ее украсть, вынести чашу из здания невозможно — на нее настроен специальный электромагнитный контур, при пересечении которого чашей должна сработать тревога…»
— А что, — вмешалась я в рассказ Киры Яковлевны, — неужели в зале с чашей не было камеры видеонаблюдения?
— Разумеется, была, деточка, и не одна. И Фараонов с Антоном Антоновичем тут же отправились в кабинет охраны, чтобы просмотреть записи с этих камер.
Они просмотрели записи за последние дни — и действительно нашли фрагмент, на котором показалась какая-то гибкая тень, которая спустилась сверху к витрине с чашей и повисла над ней, словно не подчиняясь закону тяготения. Эта невесомая тень прицепила к витрине тросик, витрина вместе с чашей поднялась, покинув поле зрения камеры, затем опустилась на прежнее место.
Чаша на первый взгляд осталась где была, а таинственная тень взлетела к потолку и исчезла — на потолке камер не было, никому и в голову не пришло, что они там могут понадобиться.
«И это вы называете надежной системой безопасности! — в гневе воскликнул Антон Антонович. — Да при таком халатном отношении чашу мог похитить кто угодно!»
«Ну уж и кто угодно… — обиделся Фараонов. — Вы же видели, что это какой-то сверхъестественный ловкач… прямо человек-паук… он то ли летает, то ли ходит по потолку…»
Фараонов попытался увеличить изображение, чтобы разглядеть лицо злоумышленника, — но из этого ничего не вышло: тот был в трикотажной маске.
«В конце концов, не так важно, как он это сделал. Нужно вернуть чашу, чего бы это ни стоило».
«Летает он или ходит по потолку, но электромагнитное поле ему не перехитрить, так что вынести чашу из музея он не мог!»
Ферапонтов предположил, что чашу не выносили из здания, что ее спрятали где-то внутри его, чтобы вынести позже, когда все утихнет и меры по контролю безопасности будут снижены.
Здание музея тщательно обыскали, но чашу нигде не нашли.
Тут Фараонов и уволил меня — назначил тем самым стрелочником, на которого можно свалить вину…
— А вы-то при чем?
— Дело в том, что я готовила посвященный чаше буклет и для этого несколько раз вынимала ее из витрины. Естественно, в присутствии других сотрудников. На самом деле Фараонову просто нужно было на кого-то все это повесить…
— Да, вам не позавидуешь!
— Конечно. Особенно обидно, что тот же Фараонов распустил в музейном сообществе слухи, что меня уволили не просто за халатность, что я причастна к краже чаши, просто это не смогли доказать. Таким образом, на моей репутации осталось несмываемое пятно…
Кира Яковлевна опустила голову.
— Елена, конечно, обо всем узнала и сильно злорадствовала, но меня это не волновало. А она продолжала свои гадости. Раньше я хоть работой отвлекалась, а теперь стало совсем тяжко.
Потом она еще раз предложила мне продать квартиру и поделить деньги честно пополам: ей, мол, чужого не нужно, без моего согласия она действовать не станет. Потому что… потому что в разговорах с соседями она перегнула палку, кто-то все же сообразил, что все дело в квартире, и она не то чтобы испугалась, но поутихла.
То есть если я умру, то на нее падет подозрение.
Я сказала, что подумаю, но пока не пройдет год со смерти Алеши, делать ничего не стану. То есть решила потянуть время.
И только было я перевела дух, как она как-то вечером заявилась на кухню и выдала мне такое…
Кира Яковлевна снова сокрушенно опустила голову.
— Дело в том… дело в том, что Алешу я родила… в общем, я тогда была не замужем.
«Ну и что такого, дело житейское… — подумала я, — хотя, конечно, в то время к такому относились по-другому».
— Я говорила, что он у меня поздний… то есть мне было тридцать шесть лет, когда я встретила… встретила одного человека. А к тому времени я уже твердо уверилась, что дальнейшую жизнь проживу одна и что у меня прекрасная работа и этого мне вполне хватит. И тут… чувства накрыли меня как взрыв. И его тоже.
Я низко опустила голову, чтобы Кира Яковлевна не заметила, не дай бог, моей улыбки. Надо же, эта старушенция говорит о любви! Да она с такой прической похожа на абрикосового пуделя!
Я тут же устыдилась своих мыслей. Ну, были когда-то и мы молодыми, как поется в старой песне, и опять-таки, любви все возрасты покорны, это уже Пушкин. Хотя тогда-то ей было всего тридцать шесть, на шесть лет больше, чем мне…
— Тогда я забыла обо всем, жила только мыслями о нем, от встречи до встречи, — продолжала Кира Яковлевна. — Что улыбаешься? Думаешь, что у такой, как я, не могло в жизни быть любви?
— Да нет, что вы…
Ой, оказывается, старушенция-то наблюдательная! Надо следить за лицом…
— Просто вы так говорите, что в тридцать шесть лет у вас все уже было кончено…
— Ну да, у вас-то теперь по-другому. Вы в тридцать только о замужестве думать начинаете, а после тридцати пяти рожать решаете. Но учти, когда я рожала, то считалась уже поздней первородящей, врачи опасались осложнений, но все обошлось…
Тут она вздохнула прерывисто, осознав, что как раз все не обошлось, что сына она потеряла.
— В общем, когда я поняла, что беременна, тогда и стала думать. Мой… отец Алеши был старше меня на десять лет, у него была семья, жена и двое детей. И он много занимался наукой и занимал довольно высокий пост в одном институте. И как раз ждал повышения и должен был переехать в Москву. И тут я со своей беременностью. Он меня любил, это я точно знаю. И возможно, рискнул бы всем, узнав о ребенке.
«Ой, не верю, — подумала я, — это она себя так утешает».
— И какая бы жизнь нас ожидала? — продолжала Кира Яковлевна. — Рано или поздно он бы стал жалеть о том, что бросил карьеру и ту семью, все-таки там дети…
В общем, я приняла решение оставить ребенка, а ему ничего не говорить. Но поставила непременное условие, что если мы расстаемся, то насовсем, а беременную он бы меня ни за что не бросил. А так — ну что ж, он еще и обиделся на меня: ты, говорит, сама все решила, не спросила меня. И мы расстались.
Что сказать? Было у меня трудное время, тоска по любимому человеку, да еще и беременность плохо проходила. Но Алеша родился здоровым, я его растила одна, он был спокойным, умным мальчиком, но настал момент, когда начал спрашивать об отце. И я дождалась, когда он подрос, и честно ему все рассказала. И больше он не расспрашивал, мы об этом никогда не говорили, я думала, что он и забыл.
И вот теперь, когда его не стало, Елена явилась на кухню и сказала мне, точнее, прошипела, что если я не хочу решить дело с квартирой миром, то она примет свои меры. «Какие?» — спросила я, и она, глядя мне в глаза, отчеканила, что прекрасно знает, кто был отцом Алеши и какой пост он сейчас занимает. Назвала мне его фамилию, имя и все звания. Оказывается, сын ей все рассказал!
Я была в шоке, но все же нашла в себе силы спокойно спросить, что из этого следует. А то, заметила Елена, усмехаясь, что в СМИ пишут, что у этого человека сейчас трудный период. То есть ему грозит увольнение со всех постов и даже суд. Ну, до суда дело не дойдет, возможно, там интриги, но, как думаете, если сейчас в СМИ появится интервью бывшей жены его сына, как это отразится на его репутации?
Потому что она, Елена, уж сумеет расписать все такими красками… И о том, что сын его был полный и законченный алкоголик и наркоман, оттого и погиб в аварии, и о том, что он ее, Елену, бил, и что нигде не работал, и что мать его решилась на кражу музейной ценности только потому, что он тянул из нее деньги.
— Ну и стерва ваша невестка! — не выдержала я.
— Да уж… я тогда просто не поверила своим ушам. А потом говорю: «Ведь во всем этом нет ни слова правды!» — «А кого это волнует», — снова усмехнулась она и дала мне сроку три недели. Потом она пойдет в СМИ.
«Ой, беда с этими интеллигентными людьми, — подумала я, — другой человек послал бы эту Елену подальше: какое, сказал бы, мне дело до бывшего любовника, когда и сына-то уж в живых нету. И плевать теперь на репутацию, кому она нужна-то… Все равно с работы уволили, а пенсию никто не отнимет.
А эта вот не смогла, стыдно ей, жалко, что того человека опорочат… Ой, трудно в наше время порядочным людям».
— Вот клянусь тебе, в тот момент я была рада только одному: что нет у меня под рукой ножа или чего-то тяжелого…
— Понимаю вас… — вставила я.
— Не помню, как я прожила несколько дней, просто как в аду, — снова заговорила Кира Яковлевна, — а когда пришла в себя, то поймала себя на том, что у меня осталось только одно настоящее чувство — ненависть.
Я не могла спать, не могла есть, только представляла, как хорошо было бы, если бы Елена умерла.
Я понимала, что чувство это разрушительное, что от этой невыносимой ненависти я могу тяжело заболеть… но это не самое худшее, жить мне и так не хотелось, но ненависть разъедала мою душу, как ржавчина…
Елена куда-то уехала, кажется в отпуск, но ненависть моя ничуть не утихла.
И тут в почтовом ящике мне попалась рекламная листовка.
Мне показалось, что это — рука судьбы. Что листовка адресована именно мне…
Кира Яковлевна схватилась за бутылку с водой, но оказалось, что она уже пуста.
Я никак не показала, но очень хорошо понимала ее — ведь и мне эта листовка показалась судьбоносной…
— Это была реклама какого-то психолога… или как их сейчас называют… коуч, что ли…
— Ну да, коуч, — подтвердила я, стараясь не пропустить ни слова.
— Он занимается именно такими людьми, как я. Теми, кого разъедает ненависть. И у него собственный метод, очень своеобразный: он заставляет пациента придумать, как он убьет того человека, которого ненавидит. Сначала я не поверила, но он убедил меня попробовать. И вот я стала придумывать, как убью Елену…
Надо сказать, это доставляло мне не то чтобы удовольствие, но мне становилось легче. Исчезла бессонница, появился аппетит и вообще интерес к жизни…
«Все как у меня», — убедилась я.
— Этот коуч… он всячески поддерживал меня, убеждал, что в моих мыслях нет ничего плохого, что таким способом я просто снимаю с души невыносимый груз страдания, груз ненависти.
И я поддалась его убеждению.
Раз за разом я обдумывала детали убийства, рассказывала их коучу, а он находил в моем плане ошибки и заставлял меня дорабатывать этот сценарий… Пока, наконец, не сказал, что все хорошо, что я разработала сюжет идеального преступления.
А значит, наши сеансы можно закончить… — Кира Яковлевна снова в который раз горестно вздохнула.
В этот момент мне очень хотелось расспросить свою собеседницу, какой же сценарий она придумала, как именно хотела убить бывшую невестку. Ведь этот сценарий может быть в ближайшее время осуществлен… но для этого мне нужно было открыться перед ней, а я пока не была к этому готова.
Между тем она продолжала. Чувствовалось, что ей просто хочется выговориться.
— Расставшись с коучем, я вернулась домой и первый раз со дня смерти Алеши подошла к зеркалу.
Вообще, должна признаться, я всегда следила за собой, старалась выглядеть по крайней мере прилично. Но с того страшного дня мне все стало безразлично, меня не интересовало, как я выгляжу, какой видят меня окружающие.
А тут я взглянула в зеркало — и пришла в ужас.
Я просто не узнала себя.
Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина.
Волосы спутаны, на корнях проступила седина, лицо бледное, прибавилось морщин, а самое главное — чужие глаза, незнакомое выражение лица…
Я подумала, что нельзя так опускаться, и постаралась привести себя в порядок: сходила в парикмахерскую, немного поработала над лицом…
И снова осмотрела себя в зеркале.
Теперь вид был более приличный, но я все равно себя не узнавала.
На меня из зеркала смотрела незнакомая женщина. И мне эта женщина категорически не нравилась.
Я подумала: в чем же дело?
И поняла, что я изменилась внутренне.
Что, продумывая детали убийства бывшей невестки, я убивала что-то важное в себе самой.
Мне прежней никогда не пришло бы в голову обдумывать чье-либо убийство. А теперь…
Кира Яковлевна закрыла лицо руками, опустила плечи. А я взглянула на часы. Черт, сколько времени уже тут сидим, Митька небось извелся. А толком я ничего не добилась. Что она к коучу ходила — это мы и так знали, что невестку ненавидела — тоже. Ох и любят же эти интеллигентные старухи долгие беседы…
Как бы услышав мои мысли, она снова заговорила:
— Тогда я решила поговорить с Еленой, признаться ей в том, какие мысли у меня были. Я подумала, что могу простить ее, тем самым сняв груз со своей души.
В конце концов, мой сын любил ее — значит, он нашел в ней что-то хорошее… И… придется, наверное, все же делить квартиру, зато я сохраню себя.
И вот я приехала сюда, чтобы встретиться и поговорить, но она послала меня подальше и сказала, что три недели прошли и что она теперь будет со мной разговаривать только в присутствии адвоката. Ей надоело, что я тяну время и не понимаю по-хорошему. И теперь я уже думаю, что зря сюда приехала… нет, нужно, наверное, согласиться на все, что она предлагает, а потом просто вычеркнуть ее из своей жизни, забыть о ее существовании…
«Не получится, — подумала я, — даже если ты о ней забудешь, не сегодня завтра ее убьют, причем убьют по твоему сценарию, и ты станешь главной подозреваемой».
Но пока Елена жива, я ее только что видела.
Значит, пока не поздно, нужно постараться предотвратить ее убийство. И не допустить, чтобы Кира Яковлевна оказалась на скамье подсудимых. Хотя, надо сказать, ее невестка вполне заслуживает быть убитой, прав Митька, они все четверо такие сволочи, что пробы ставить негде.
Да, но старушку жалко. Значит, нужно открыться…
Моя собеседница тем временем замолчала.
Она смотрела на меня настороженно и подозрительно и вдруг проговорила:
— Кто ты такая?
— Я? Я Полина…
— Нет, я спрашиваю, кто ты такая на самом деле? Ты из полиции? Нет, не похожа…
— Да нет, конечно, с чего вы взяли?
— С того, что ты втерлась ко мне в доверие, разговорила меня, выведала у меня важную информацию…
— Да что вы! Я ничего у вас не выведывала, я просто внимательно слушала вас… вы сами захотели со мной поделиться… захотели снять груз со своей души…
— Ты меня к этому ловко подвела! Ты втерлась ко мне в доверие и так построила разговор, чтобы развязать мне язык…
— Да ничего подобного!
— А ведь я знаю, кто ты! Я все поняла! Я тебя раскусила! Ты журналистка, газетчица, и тебя навел на меня тот адвокат, которого наняла Елена! Он подослал тебя, чтобы выведать какие-нибудь компрометирующие меня факты!
— Да что вы, Кира Яковлевна, уверяю вас, вы ошибаетесь! Я не из полиции и не из газеты, а про этого адвоката только что впервые услышала от вас!
— А тогда кто же ты такая?
Так, вот и настал, так сказать, момент истины. Нужно раскрываться.
— Вы не поверите… — начала я, осторожно подбирая слова, — но я — такая же жертва этого коуча, как вы!
— Что? — Она рассмеялась злым смехом, как будто сухой горох по полу рассыпался. И посмотрела на меня с такой же злостью — мол, не верю тебе ни на грош, все врешь! — Ты думаешь, что если я немолодая и одинокая, то и мозгов у меня не осталось? — закричала она и хотела вскочить, но я удержала ее за руку. — Я закричу! — предупредила она.
— Вот этого не надо. Вы посидите и послушайте, — предложила я, — и мозги включите, раз утверждаете, что они у вас есть.
— Не смей со мной так разговаривать! — сказала она тоном ниже. — Не то…
«Не то что?» — усмехнулась я, и до нее дошло, что сделать она ничего не сможет.
— Ладно, перейдем к делу. Адрес того коуча вы помните?
— Уж как-нибудь… не в маразме еще, — проворчала Кира Яковлевна.
Тогда я назвала ей адрес квартиры, где проходили сеансы подозрительного коуча.
— Да, я была там же… — неохотно признала Кира Леонидовна. — Была несколько раз…
— И его кабинет был оформлен в африканском стиле: резные маски, шкуры животных…
— Ну да, совершенно верно.
— Вот видите, мы с вами — товарищи по несчастью, мы обе бывали у этого коуча, обе стали его жертвами, так что нам нужно не подозревать друг друга, а помогать чем можем! Мы с вами находимся по одну сторону баррикады!
Но Кира Яковлевна все еще смотрела на меня недоверчиво, мои слова ее не убедили.
Я вздохнула и рассказала ей свою историю. Про Александру, про украденный проект, про то, как Вадим обвинил в этом меня, а сам погиб в аварии, потому что был весь на нервах и не справился с управлением. Про то, как он меня избил перед этим и как я пожелала ему сдохнуть, я рассказывать, разумеется, не стала. Долго живописала свое состояние, так что Кира Яковлевна стала согласно кивать, и перешла наконец к недавним событиям. Как встретила Александру через полгода, когда работала уже в другой фирме, как она меня не узнала, а я просто не могла на нее смотреть, до того измучилась от своей ненависти, и как нашла в собственном почтовом ящике листовку. И точный текст листовки привела по памяти.
— Бедная девочка… — Кира Яковлевна погладила меня по руке, — сколько тебе пришлось пережить… Любимый человек погиб, друзья отвернулись, ты осталась совсем одна… Прости, что я так грубо с тобой говорила…
Я низко наклонила голову и сидела так, кусая губы. Нет, бабулька все-таки ужасно наивна и доверчива. А что, если я все наврала? Хотя нет, какие-то факты я ей сообщила про коуча.
Далее я рассказала ей, как планировала убийство Александры, и как оно случилось. И что меня не заподозрили в нем только потому, что я случайно встретила свою хорошую подругу и ночевала в ту ночь у нее, так что меня вызывали в полицию, но отпустили. Несмотря на то что убита Александра была точь-в-точь по моему плану.
— Так что у вас могут быть еще большие неприятности, если вас обвинят в убийстве.
— В убийстве? — Кира Яковлевна удивленно заморгала. — В каком убийстве? В чьем?
— В убийстве вашей бывшей невестки, Елены.
— Но ведь она жива! Я ее совсем недавно видела своими глазами! Да и вы видели! И я вовсе не собиралась ее убивать, это же было только для того, чтобы избавиться от ненависти…
Ну вот, опять она за свое! Ведь рассказала же я ей, что в моем случае произошло самое натуральное убийство, хотя я вовсе не собиралась убивать Александру.
— Значит, у нас еще есть время, чтобы предотвратить ее убийство и спасти вас от суда и тюремного срока.
— Я не могу поверить… — Кира Яковлевна мотала головой и затыкала уши.
— Лучше будет, если поверите. — И я рассказала ей всю историю про несчастную Дашу Безрогову, как ее арестовали за убийство, которое она не совершала. Но мотив был. А алиби, как у меня, не было.
Про Митю рассказывать не стала: в конце концов, он все еще в розыске и незачем посвящать посторонних в его непростые обстоятельства.
Кира Яковлевна выслушала меня недоверчиво, но все же отнеслась к этому рассказу серьезно. Поверила, значит, отступила перед давлением фактов.
Тогда я попросила ее рассказать, какой сценарий убийства своей невестки она придумала.
— Боже мой, мне так неловко…
— Лучше расскажите, и как можно подробнее. Мы должны что-то предпринять, пока не поздно, а для этого нужно знать все детали вашей истории.
— Ну хорошо… я знала, что Елена ходит на какие-то особенные курсы — то ли повышения самооценки, то ли углубления самомнения. Уж с чем, с чем, а с самооценкой у нее, на мой взгляд, все было в порядке!
— Да, это вот эти курсы? — Я показала ей рекламную листовку, на которой были изображены четыре самоуверенные дамы, три из которых уже были мертвы.
— Да-да, эти самые! — К счастью, Кира Яковлевна не стала задавать вопросов по поводу Митиной жены. — Так вот, эти курсы размещались в том же здании, что наш музей…
Я насторожилась: эта деталь могла оказаться очень важной.
— Да, курсы в том же здании, но в другой его части. Эти две части внутри никак не связаны, и даже адрес у них разный, потому что они выходят на разные улицы. И тут есть еще один аспект, который я узнала совершенно случайно… ты не поверишь, деточка: благодаря кошке!
— Кошке? — переспросила я удивленно.
— Да-да, кошке!
Я решила не перебивать ее: пусть рассказывает все подряд, а уж я как-нибудь выделю из ее рассказа главное.
Кира Яковлевна немного понизила голос и продолжила:
— Дело в том, что несколько месяцев назад к нам в музей стала приходить кошка. Обыкновенная трехцветная кошка, впрочем, ласковая и симпатичная.