Она с трудом могла рассмотреть его морду, пока оно не подошло совсем вплотную. Над парой челюстей, гремящих, как деревянные башмаки, белели и со стуком вращались в орбитах два огромных сумасшедших глаза, так и выпиравших из глазниц на облезлой морде.
Отвратительная пасть немедленно поглотила голову Хелен, будто собираясь откусить ее, и нос тут же наполнился вонью заплесневелой ткани и старого спортивного зала в начальной школе. Среди рядов желтых зубов из дерева и краски Хелен увидела придурковатое мужское лицо. Из его рта пахло сидром и табаком, он потел и ухмылялся – такое извращенное удовольствие ему доставляло смеяться над незнакомцами. Мужчина пытался выставить Хелен на всеобщее посмешище, и разделить его энтузиазм она не могла.
Тварь выпустила ее голову, встала на дыбы, неуклюже развернулась на асфальтовой дороге, будто очень крупная собака в очень узком проходе, и обошла вокруг Хелен. Вонь пыли и старого пота так и не развеялась – дряхлая шкура и зловонные внутренности твари источали этот запах.
Хелен не знала, что перед ней – то ли бык, то ли лошадь, то ли собака. В любом случае она не хотела это видеть.
Возможно, это облезлое четвероногое создание – экзотичный пережиток иной, очень давней, эпохи: какое-нибудь мифическое существо из Средних веков или даже Средиземья. Люди улыбались, охотно снимая безумную лохматую морду на видео и делая с ней селфи.
– Не бойся, красавица! Не кусается! – крикнул мужчина из толпы, начинавшейся в саду со столиками при пабе и вылившейся оттуда вдоль низкой каменной стены, когда не хватило места. Какая-то женщина засмеялась прокуренным голосом, хрипло, как ведьма.
При виде этого шаткого чучела Вальда бы разрыдалась. Хелен и самой было рядом с ним не по себе, хотя она и понимала, что это просто два человека в костюме. Эта тварь напоминала дешевую лошадку с детского утренника, но обладала мордой дьявола, а вместо копыт неловко прыгала на двух парах грязных кроссовок.
Наконец грязный и зловещий силуэт удалился. Толпа снова расступилась, и беспокойное существо, ходившее волнами, будто китайский дракон, исчезло среди людских голов.
Может, эта страшная кукла – местная традиция? Но зачем ее возрождать? Хелен не представляла детей, которым бы это понравилось.
Вскоре медные трубы местного джаз-бэнда, игравшего кавер песни Гленна Миллера, заглушили хохот, доносившийся из паба. Попав на праздник, Хелен никак не могла сосредоточиться – со всех сторон ее бомбардировали звуки, цвета, движение и громкие голоса.
На главной улице Редхилла, поднимавшейся и опускавшейся по холму, собралось несколько сотен человек; паб, фонари, сцена, церковь, общинный центр – все было украшено красно-бело-синими гирляндами.
По обеим сторонам улицы выстроились лотки; окинув их взглядом, Хелен узнала, что увиденного ею маскота звали Крил. Здесь его хорошо знали и продавали разнообразные товары с этим существом, но нигде не указывалось, что за животное этот Крил. Кое-где – на плакатах, наклейках и футболках – его изображали как героя комикса: собаку с кошачьей мордой, застывшей ухмылкой, безумными глазами и вывалившимся языком. В «пузырьке» речи, выходившем изо рта, стояло: «Йип-йип! Я поддерживаю местных мясников!»
На футболках Крил обычно был одет в цвета девонского или британского флага, а иногда даже в цилиндр и монокль. На нескольких кофейных кружках Крил вытирал когтистые лапы… о флаг Евросоюза.
Тут одной причине для раздражения на смену пришла другая – в уши Хелен ударил лающий голос, до боли в ушах усиленный микрофоном.
Перед бьющимся сердцем праздника – пабом «Красное небо» в стиле Тюдоров – на временной сцене стоял мужчина и ревел в микрофон, а динамики на алюминиевых столбах разносили его грубый металлический голос по всей ярмарке. Между словами оратор с хриплым шумом втягивал воздух.
Ведущий оказался агрессивно веселым пьяницей с синюшным лицом и внушительным пузом. Он то и дело утирал пот с желчных челюстей, и большую часть его тирады было не разобрать. Хелен улавливала только обрывки:
– Традиция и семья!.. смысл праздника, да?.. четыреста лет, верите ли!.. Прямо сейчас едет из Диллмута!.. Кабан в сорок стоунов!.. Вся выручка – на благотворительность! Угощайтесь, когда придет время, леди и джентльмены… и думайте обо всех, кого мы зажарили бы вместо него, э-эх!
Перед сценой стоял ряд озадаченных престарелых ветеранов войны в беретах и обвисших, слишком больших пиджаках, украшенных лентами и медалями. Они напоминали преторианцев, засидевшихся на службе на многие десятилетия. Каждый держал в руках пластиковую коробку для пожертвований.
Воздух вздрогнул от рева восторженной публики. Где-то заплакал ребенок. Хелен пошла дальше. Она-то представляла, что посидит в субботу у тихого деревенского паба в компании Кэт и людей, которых знал ее брат.
Хелен прошла туда и обратно по узкой дороге, рассматривая лотки: домашние пирожные, сладости, фургон с мороженым, барбекю, игрушки ручной работы, сидр в глиняных кружках, стол для записи в сельский Земельный фонд, устаревшие сувениры. Она осмотрела все это за пять минут.
Люди вокруг громко и настойчиво веселились, но Хелен ощущала и гнев, натянутый струной: тут и там, особенно возле паба, бурлила пьяная, злая энергия. Она не знала, куда этот гнев направлен, но подозревала, что местные утверждают собственную идентичность, основанную на том, что они знали о прошлом или даже пережили, но помнили выборочно.
Хелен знала этот печальный национализм рабочего класса, у нее дома люди, попавшие в трудные времена, так же затаили злобу, вызванную низкими зарплатами, безработицей, сокращением льгот и пьянством.
С окон и деревянных шестов бессильно и неподвижно свисала дюжина флагов с крестом св. Георгия, придавая празднику странный, скорее всего, непреднамеренный политический привкус. В брикберской бухте люди явно тоже любили флаги.
На улице за пабом было много детских колясок и пожилых людей. После короткой встречи с пьяницами и Крилом присутствие стариков и малышей, запах сахарной ваты и бургеров на гриле успокоили Хелен. Правда, при виде стольких детей под ложечкой у нее засосало и горло невольно сжалось. Хелен купила Вальде пакетик с фруктовым мармеладом у бабушки за одним из лотков на парковке при пабе.
Хелен проверила телефон – еще у входа на праздник она написала Кэт: «Я на месте», но журналистка так и не ответила.
Убравшись подальше от толпы и Крила, который как раз возвращался, Хелен миновала тенистый проулок между общинным центром и методистской церковью и оказалась в небольшом парке.
Здесь на траве прочие развлечения прятались от солнца под пластиковыми навесами. Теснота, влажность и запах пива с главной улицы исчезли – здесь небо было больше, а жара не такая гнетущая, дышать стало легче, пот между лопатками высох. Инфернальный бред человека с микрофоном заглох и отдалился – теперь старые каменные дома сдерживали его грудной рев, хрип и оловянный перезвон речи. Напоследок он провокационно пролаял что-то насчет «зажарить большую свинью!» – словно гордился своим умением шокировать.
В парке пожилой фокусник в видавшем виды костюме доставал из рукава яркие шифоновые платки, контрастировавшие со сморщенными руками. Цепь из ткани закончилась взрывом подарочных пакетиков Haribo, дождем осыпавших детей, стоявших на коленях. Ребята немедленно упали на землю и принялись подбирать, будто они были беженцами и в их лагере только что уронили гуманитарную помощь.
«Самым маленьким ничего не достанется – вон та светленькая девочка вот-вот заплачет. И ты тоже расстроилась бы».
Вальда стояла бы, смотрела на всю эту неразбериху и пришла бы в ярость, заметив, что кто-то нечестно ведет себя и выхватывает у других. Может быть, думала Хелен, она воспитала свою дочь, только чтобы, когда Вальда вырастет, этот несправедливый, нечестный мир ее растерзал?
Внимание Хелен привлек резкий запах дерева и опилок, влажных от мочи. Она отвернулась от фокусника и увидела тюки сена, уложенные вокруг небольших клеток рядом с потрепанными качелями на детской площадке. На соломе сидели дети и гладили кроликов и морских свинок – животных раздавали две женщины в красных рубашках поло. Это Вальде бы понравилось – Хелен так и почувствовала, как отсутствующая здесь дочь висит на руке и тянет к маленькой палатке в белую и красную полосу с надписью: «Сделай себе плюшевого мишку». Хелен потом сделает и возьмет домой.
В ее руке загудел и завибрировал телефон – «Кэт». Сообщение гласило: «На Барроу-стрит полно народу. Я в парке у костра».
Прикрыв глаза рукой, Хелен огляделась. Между площадью, огороженной для запуска фейерверков, и длинной очередью к двум кривобоким мобильным туалетам находилась треугольная куча дров. Рядом на скамейке сидела Кэт.
За журналисткой стояли мужчина и женщина – у первого была густая борода, вторая выглядела старенькой и хрупкой. Мужчина сложил руки на спинке скамейки рядом с плечами Кэт. Пожилая женщина на лице носила темные очки, а на голове – платок, будто проходила химиотерапию. Оба не улыбались и смотрели на Хелен.
Она подошла, и мужчина с женщиной исчезли в направлении главной улицы.
Стива нигде не было видно – Хелен ожидала, что он будет фотографировать, но тут же забыла о его отсутствии, так ее поразила неожиданная перемена во внешности Кэт и ее манере держаться. Сдержанную и уверенную в себе гламурную журналистку точно подменили. Хелен вспомнилось, как дрожал ее голос при телефонном разговоре.
– Кэт. Привет. – Рукопожатие Кэт тоже стало слабее – мягкая рука тряслась в руке Хелен. Она сильно побледнела, будто от болезни, а нижняя губа задрожала, когда Хелен спросила: – Стив где-то фотографирует? Я так и не увидела его на главной улице.
– Нет. Не сегодня, – ответила Кэт почти шепотом. Ее глаза, насколько Хелен могла рассмотреть их за темными очками от Диор, двигались так медленно, словно ее чем-то накачали. Заметив взгляд Хелен, Кэт отвернулась, пряча глаза.
«Как дела? Хорошо доехала? Как Вальда? Да, хорошо, рада слышать. Как самочувствие? А работа? Хорошо. Хорошо. Хорошо», – Кэт расспрашивала ее медленно, без всякого чувства или интереса, будто читая со шпаргалки суфлера.
Хелен отвечала на ее вопросы, хотя Кэт, сама не замечая, начала повторяться, и ответов она тоже не слушала.
Возможно, решила Хелен, Кэт боится ее расстроить. Может, она узнала о Линкольне нечто настолько ужасное, что боится рассказывать, потому что Хелен расплачется.
В конце концов Кэт окончательно утратила нить едва живого разговора; она даже не смотрела на собеседницу, а устремлялась взглядом вдаль, хотя мысли ее, без сомнения, этот взгляд обгоняли. Тогда Хелен наконец осторожно поинтересовалась:
– Кэт, ты в порядке?
Последовала неловкая пауза.
– Да. Да, все хорошо, – ответила она наконец, и обе снова замолкли. Тишина тянулась невыносимо долго, пока Хелен не начала чувствовать жжение между ребрами от нетерпения.
– Можно вопрос? Где они?
– Кто? – Кэт обернулась к ней.
– Те, с кем ты предложила мне встретиться. Знакомые Линкольна.
Может, это и были те двое за скамейкой, подумала Хелен.
– На работе. Они на работе.
«Зачем тогда ты меня сюда притащила? Я оставила свою дочь в слезах и провела сраных полдня за рулем!»
– Но потом они с тобой встретятся, – добавила Кэт со слабой улыбкой. Глаза, полускрытые очками, взволнованно бегали. Кэт накрыла своей слабой рукой руку Хелен и почти тут же отняла.
– Все настолько серьезно?
– Что все? – переспросила Кэт.
– То, что они хотят сказать? Ну, про Линкольна, моего брата? – Хелен решила напомнить ей имя брата, потому что Кэт явно не понимала, о чем идет разговор.
Уголки рта Кэт опустились, будто она вспомнила нечто ужасное. Она сразу показалась гораздо старше, чем была:
– Линкольна? Нет, нет.
– Даже если все плохо, ты не волнуйся. Я просто хочу знать все, что они знают о брате. О том, каким он был в последние дни, понимаешь? И все. Я взрослая девочка, и у меня широкие плечи.
– Из-за плавания. Ты много плаваешь.
Кэт явно что-то не давало покоя. Когда-то Хелен доводилось навещать свою престарелую бабушку, и Кэт сейчас очень ее напоминала – тот же слабый голос, рассеянный взгляд и полнейшая неспособность сосредоточиться на окружающем мире. Ей даже улыбка давалась с трудом.
– Может, выпьем чего-нибудь? Конечно, не в том пабе.
От этого предложения Кэт еще сильнее побледнела и выпалила:
– Нельзя. Я на работе. Я здесь на работе.
– Необязательно алкоголь, – пожала плечами Хелен.
– Нет, спасибо, обойдусь.
– Кэт, прости за такие слова, но я приехала издалека. Только что с дороги, из-за руля. Я думала, что встречу здесь людей, которые что-то знают о Линкольне, поэтому и приехала на ярмарку. Ты обещала мне по телефону. Но теперь ты будто…
– Только не волнуйся. Скоро. Мы… они… скоро будут.
– Но я обязательно должна была приехать – ты сама сказала.
Кэт снова сглотнула и стиснула на обтянутых джинсами коленях руки так, что пальцы побелели:
– Ты привезла диски?
– Да. Но мне нужно знать, где я могу встретить тех людей. Мне нелегко было так срочно уехать.
– Да, да. Конечно. – Кэт снова смотрела вдаль, мимо Хелен. «Боже, как у нее обвисли уголки рта». На блузке виднелось длинное пятно – вроде бы кофе. Неужели Кэт не замечала? Она выглядела неухоженной – ненакрашенная и едва причесанная. Что-то было не так. Хелен очень жалела, что Стив отсутствует – уж он-то нашел бы, что сказать.
– Тогда, может, потом? – повторила она. – Я думала перекусить вместе с тобой и Стивом, если, конечно, вы оба свободны.
Кэт вздрогнула всем телом, будто от боли, кольнувшей изнутри. И она плакала: Кэт сунула палец за очки, чтобы вытереть глаз:
– Я не… Мы не… Стив… больше не встречаемся.
– О боже, Кэт, прости. Вы расстались? Прости, я не знала, – это до некоторой степени объяснило ее поведение и вид. Несчастная была совершенно разбита, уничтожена. – Ты точно не хочешь выпить? Я бы купила по стаканчику нам обеим. Никто не узнает.
– Хорошо бы, – Кэт сглотнула, чтобы голос стал тверже, – но не могу. Я в завязке.
– Ох, черт, прости. Я не…
– Дай мне диски, пожалуйста, – попросила Кэт, глядя на свои руки, от которых оттекла вся кровь.
– Конечно. – Хелен сняла сумку с плеча.
– Это очень важно, – прошептала Кэт. – Они…
– Я не знаю, что такого в этих записях. Можешь хотя бы объяснить, при чем тут они? – Хелен не стремилась слушать их заново.
– Журнал. Мы хотели бы их использовать, – ответила Кэт все в том же туманном безразличном духе, каким говорила с Хелен до сих пор.
– Я не сделала копий, Кэт. Не успела.
– Хорошо. Это хорошо.
– Что хорошо?
На миг Кэт будто испугалась, но ответила:
– Что ты их привезла. Они пригодятся.
Хелен уже оставила всякую надежду извлечь из этой женщины что-либо вразумительное. Однако в этот миг сердце ее неожиданно дрогнуло от сентиментальной привязанности к дискам. На их сверкающих поверхностях стояли надписи, сделанные рукой Линкольна. Возможно, это последнее, что он написал в жизни.
– Я не хочу их терять. Это последнее, что брат сделал в жизни.
Дрожащей рукой Кэт резко потянулась к дискам, будто наркоман, который требует дозу, или нищий, хватающий мелочь. Хелен подвинулась, чтобы диски оказались подальше от Кэт:
– Слушай, вот что я решила: сделаю копии. Я привезла свой ноутбук…
– Нет! Не надо. Я заберу их.
– Лучше сделать копии – займусь этим в гостинице. Кстати, мне пора туда – они сказали подойти к трем, и уже почти три. Я загружу файлы в онлайн-хранилище, а ты их скачаешь.
– Нет, не надо копировать, – губы Кэт задрожали, она едва дышала, несвязно лопоча: – Ни к чему. Я возьму, а потом верну тебе.
Жадные руки и обескровленное лицо Кэт, ее полускрытые глаза, широко, будто от страха, распахнутые за темными стеклами, начинали пугать Хелен. Единственным, что давало ей сил спорить с Кэт дальше, был страх, что она больше не увидит диски:
– Нет, Кэт, если тебе это не жизненно необходимо, я лучше сделаю копии. Эти диски – память о брате.
– «Красный сарай». – Спина Кэт напряглась. – Ты туда заберешь диски?
Продолжать беседу было бессмысленно.
– Ну… да, наверно. Мне пора идти туда.
– Жди там.
– Что?
Кэт шумно прочистила горло:
– Я позвоню тебе. Мы встретимся, и я тебя представлю.
– Людям, которые знали Линкольна?
– Конечно. Ты ведь будешь там? Точно? В отеле?
– Ну, наверное. Где же мне еще быть? – у Хелен больше не получалось сдерживать сарказм. – Мне очень жаль насчет Стива, и я понимаю, тебе сейчас тяжело. Но я не могу кататься из Уолсола в Девон и обратно по щелчку – мне пришлось сдвинуть горы, чтобы оказаться здесь, и дочь очень расстроилась, когда я уехала в прошлый раз.
Кэт повесила голову. Хелен заметила, как она вцепилась в край скамейки – должно быть, с трудом держалась прямо.
Пора уходить. Хелен вот-вот сорвалась бы на Кэт, невзирая даже на Стива. От длинной поездки за рулем, часовой задержки в Бристоле и воспоминания о залитом слезами лице Вальды, сопровождавшем ее всю дорогу, настроение не улучшалось.
– Я сделаю вон там мишку, а потом пойду в гостиницу, хорошо? – Хелен сунула диски в сумку и встала.
– Ты уже уходишь? – Кэт была потрясена. Нет, она точно чем-то накачалась. Транквилизаторами, скорее всего.
– Да, ухожу, Кэт. Я же только что… не важно. Но ты со мной свяжешься потом? Завтра в десять мне надо уехать. Может, дашь мне имена и номера этих людей, и я сама им позвоню? Если у тебя не будет настроения встречаться?
– Я позвоню. Обещаю.
– Ладно. Тогда увидимся. – Хелен ушла гораздо охотнее, чем входила на праздник.
В душном тенте с игрушками Хелен сделала Вальде игрушку – кролика: набила пушистую оболочку поролоном, потом нарядила в розовое платьице. За этим занятием она заметила, что можно было сделать и Крила – тут находились пустые оболочки для него, а под крышей висел готовый образец. Но, невзирая на то и другое, все равно оставалось неясным, что это за зверь. Заплатив продавщице, Хелен спросила:
– Что это за Крил?
– Я не местная – из Торбея приехала, – пожала плечами та. – Наверно, какое-то выдуманное чудище из легенд.
На чудище он определенно походил.
– Его рисовали на стенах той пещеры, кажется. Теперь рисуют на сувенирах. Его очень любят – вот, скоро закончится, – продолжала женщина и понизила голос до шепота: – Никогда не подумала бы, что детям нравится держать такое в своей кровати.
Прежде чем выйти из маленького парка обратно на улицу, Хелен оглянулась туда, где осталась Кэт. Та сидела на той же скамейке, и бородач с женщиной в платке снова к ней присоединились. Старуха наклонилась и шептала что-то в ухо Кэт, а та будто закрывала лицо руками. Наверно, это мама Кэт успокаивает дочь после расставания с бойфрендом.
Из динамиков донесся усиленный рев ведущего, снова действуя Хелен на нервы. За ним последовали раскаты аплодисментов, и ропот толпы, и крики восторга.
На главной улице люди расступились – по ней катился, трясясь и хрипя, большой бортовой грузовик. Он заехал на траву и остановился у дров для костра, находившихся в режиме ожидания.
Из кабины грузовика толпе махали краснолицые существа с белозубыми ухмылками. Люди на платформе были одеты в бикини и набедренные повязки из шкур, а их голую кожу покрывала красная краска. На самодельных тронах сидели двое, изображая короля и королеву; их лица скрывали черные маски, похожие на морду Крил.
В центре платформы на деревянном ящике лежал бледный труп – должно быть, тот самый огромный кабан, которого рекламировал ведущий. Сейчас свинью зажарят и предложат собравшимся.
Хелен поторопилась к машине.
19
Хелен ждала звонка Кэт, но ожидание затянулось. Тогда она позвонила своей маме. Ответ последней ее порадовал:
– Вальда правда легла в полвосьмого?
«Да. Она вроде была рада продемонстрировать мне свою пижаму и свои вечерние ритуалы. Но так и не уснула – у нее там розовая рыба, и сейчас мне слышно, как Вальда наверху с ней болтает».
– Это дельфин, – засмеялась Хелен, – по имени Плюх.
«Он самый».
– Спасибо, что успокоила меня, мам. Надо сейчас прерываться – я все жду, пока Кэт позвонит. Нельзя пропустить, я издалека приехала ради этого. Но, надо сказать, она мне начинает действовать на нервы.
«Не понимаю, почему нельзя просто все рассказать по телефону».
Хелен тоже очень много об этом размышляла.
– Я подумала, у этих людей будут какие-нибудь фото или они отведут меня куда-то, где бывал Линкольн. Не знаю, на что я рассчитывала. В общем, пока, мамуль.
«Ой, дочка, совсем забыла. Я видела у тебя красную открытку с почты и сегодня, пока ходила по магазинам, забрала посылку из сортировочного пункта. Ничего, что Вальда ее открыла?»
– Она все обычно открывает. Что там? Выпрямители для волос с «Амазона»?
«Нет. На посылке стояло имя Вальды, но не думаю, что это для нее. Это очень странно, какая-то чертовщина: кто посылает детям такие подарки? Не знаю даже, что это такое – похоже на статуэтку. Страшная такая, с копьем».
– Что?
«Не знаю, кого она изображает. Такая дикарская немного, будто очень старая. Вроде того, что лежит в этих древних гробницах, знаешь? Тело человеческое и такое… как в порно. У нее очень большие… женская грудь, в общем, – мать Хелен засмеялась, – но голова собачья, или вроде этого».
Хелен вдруг очень сильно захотелось домой. Содержимое посылки, на которой стояло имя дочери, очень походило по описанию на то, что она недавно видела на выставке артефактов из пещер Брикбера, а те, как она узнала позже, послужили вдохновением для противного Крила с праздника. Зачем кто-то послал Вальде копию этих статуэток – да и копию ли? «И кто? Кэт?»
– Обратного адреса нет?
«Нет».
Неужели Кэт, слегка тронувшись умом, решила, что такая статуэтка – хороший подарок для ребенка, подумала Хелен. Или хотела напомнить о том, как они встретились? И то и другое звучало неубедительно даже на первый взгляд. Кэт не была идиоткой, а разбитое сердце – едва ли достаточная причина, чтобы послать Вальде статуэтку с головой собаки и большими человеческими сиськами.
«И открытки внутри нет, – продолжала мама Хелен. – Фигура лежала в небольшой коробке, в пленке с пузыриками. Не знаю, что с этой штукой делать – Вэ начала с ней играть, но я забрала. Может, она ценная?»
– Правильно, и не отдавай, пока я не приеду.
«Да, я так и подумала».
Телефон завибрировал у уха Хелен. Она посмотрела на экран – звонила Кэт. Извилины начинали завязываться в узел от всех этих волнений.
– Мам, Кэт только что позвонила. Извини, я поставлю тебя на другую линию, – Хелен взяла трубку на новой линии: – Кэт?
Тишина, потом Кэт всхлипнула. Она плакала. Наконец журналистка произнесла тихим дрожащим голосом одно-единственное слово: «Прости». И положила трубку.
– Подожди, – Хелен попыталась перезвонить, и тут, как будто всего остального было недостаточно, зазвонил стационарный телефон у постели. Хелен не знала, что делать, – мама по-прежнему ждала, Кэт не брала трубку.
«Прости». Какой вывод Хелен следовало сделать из этого слова? Что вечерняя встреча отменяется?
– Алло? – Хелен взяла трубку стационарного телефона.
«Это Кэрол, ресепшен. Они здесь и ждут».
– Кто они?
Люди, с которыми Кэт хотела ее познакомить? Зачем тогда она звонила? Хотела сказать, что сама не может прийти, но другие могут?
– Извини, Кэрол, кто ждет?
Кэрол повесила трубку.
– Что за?.. – Хелен вернулась к матери.
– Мам, я побегу – кто-то пришел, наверно, те, с кем я должна встретиться, – они торопливо попрощались.
У Хелен была секунда, чтобы обдумать эти два звонка. Если в гости пришли те, кого знал Линкольн, возможно, Кэт все-таки с ними, и тогда «прости» по телефону значило извинение за сильное опоздание.
Теперь уже не удастся поужинать вместе. Но почему знакомые брата просто взяли и нарисовались в «Красном сарае»? Они не знали Хелен, и Кэт на празднике сказала, что днем они работали.
По-прежнему пребывая в замешательстве и раздражении, Хелен вышла из комнаты. С лестницы был виден вестибюль первого этажа – он пустовал.
В гостиной, она же – столовая, тоже никого не оказалось; парадная дверь была открыта, но на крыльце – никого. Через нее в здание залетал влажный ветер и слабый запах навоза. Землю и воздух за крыльцом пронизывала холодная чернильная синева раннего вечера.
Хелен выглянула из дверей, но на площадке перед гостиницей стояла только ее же машина. Подойдя к стойке, Хелен позвонила:
– Кэрол? Где вы?
При встрече Кэрол показалась вежливой, во всяком случае, выразила вежливое отсутствие интереса, не желая заходить в разговоре дальше неловкой беседы о погоде. Хелен испытывала неудобство оттого, что незнакомка бесплатно приютила ее, и, забрав ключи, постаралась объяснить причину приезда и поблагодарила Кэрол за доброту.
Та поглядела на нее пустым, безразличным, а то и сердитым взглядом – и все. По-видимому, Кэрол не знала Кэт: возможно, она была не хорошей знакомой, а контактом журналистки, которой в редакции кто-то задолжал услугу? Хелен не знала. Чем больше времени она проводила в гостинице, тем непонятнее и невыносимее становилась ситуация с каждым часом.
– Кэрол, вы здесь? – позвала Хелен из-за стойки.
– Они пришли за тобой, – отозвался голос Кэрол из комнаты за стойкой, чуть сбоку от стола. Перегнувшись через него, Хелен повернулась на звук голоса:
– Простите, кто пришел?
Через открытую дверь она увидела кухню, где Кэрол готовила, повернувшись спиной ко входу, – Хелен узнала ее худые плечи, хрупкий, как у птички, силуэт и деловой узел густых седых волос.
– Кэрол, извините, здесь никого нет. Кэрол?
Кэрол повернулась. Теперь Хелен еще меньше понимала, зачем ее позвали вниз, и еще больше хотела, чтобы Кэрол так и стояла спиной – настолько пугающим оказался ее вид. Все лицо женщины, от морщинистого лба до такого же подбородка, было раскрашено в красный – кроваво-ярко-красный.
Может, она поранилась? Но разве люди, поранившись, ухмыляются, показывая огромные зубы между накрашенных алых губ? Особенно пугающе выглядел контраст красной кожи с седыми волосами и обычной одеждой – коричневыми брюками и блузкой в цветочек.
Шея женщины тоже оказалась красной – наверно, все ее тело под одеждой покрывала краска.
Хелен пыталась понять, имеет ли вид Кэрол отношение к празднику поблизости и красным людям, махавшим с платформы грузовика, но тут позади зазвучал топот босых ног. В холле появился кто-то еще.
Хелен развернулась и, увидев то, что вошло в открытую дверь «Красного сарая» (а может, пряталось в подвале?), застыла с отвисшей челюстью. Одна из красных тварей нарушила тишину и с визгом бросилась на молодую женщину, а она могла только схватиться за сердце, чтобы успокоить его.
20
Кэт закрыла глаза: тьма завертелась вокруг нее, но ей не удалось выдавить из себя в унитаз что-либо. После всего увиденного она уже несколько дней не рисковала употреблять ничего, кроме редких сухих тостов и крекеров безо всего.
На лестничной площадке ее поджидала женщина в платке, наблюдая через открытую дверь туалета. Теперь по всему крошечному дому, из комнаты в комнату, за Кэт следовала либо эта женщина, либо бородач. Они оккупировали все, что осталось от ее существования.
Бородач только что снова забрал у Кэт телефон, выхватив из руки после жалкой попытки позвонить Хелен.
Кэт не удалось следовать сценарию, изложенному ее незваными гостями для звонка в гостиницу. Она должна была сказать Хелен: «К тебе сейчас придут люди, знавшие твоего брата», но у Кэт не получилось, и гостям это очень не понравилось. Сквозь слезы она смогла произнести лишь одно слово: «Прости» – возможно, первое слово правды, сказанное с того момента, как Кэт попросила Хелен вернуться в Девон.
Во время этого короткого звонка, как и при остальных телефонных разговорах по их приказу, бородач держал Кэт за волосы, обдавая влажным гнусным дыханием ее щеки, а другой рукой приставлял к горлу кремниевый нож.
Но Кэт была искренней – до ужаса искренней. Ни одно «прости» в ее жизни не было настолько искренним, вместив в себя вину, раскаяние, ненависть к себе и страх, смешавшиеся в разъедающую кислоту. С тех пор как эти двое пришли к ней, Кэт испытывала такие чувства каждый день и ночь, каждую секунду, что проводила наяву. Она заманила Хелен Браун на смерть.
Должно быть, сначала они разделались с Мэттом Халлом. Потом со Стивом. «О Господи, Стив. Стив. Стив…» А теперь настала очередь Хелен. «Матери такой прекрасной девочки».
«А потом ты. Ты следующая. Потом – твоя очередь».
Этих двоих, вторгшихся в ее дом, в ее жизнь, Кэт ненавидела больше, чем кого-либо или что-либо за все свое существование. Она не знала, что можно ненавидеть человека так сильно и яростно – чувство жгло ее изнутри, подобно угольку, проглоченному целиком. По сравнению с этой ненавистью даже чувства к ее бывшему, Грэму, казались легкой неприязнью.
Иногда Кэт даже казалось на миг, что она может напасть на своих тюремщиков и растерзать им лица ногтями. Но эти моменты жгучей ненависти быстро проходили, стоило вспомнить, как сильно и болезненно бородач выкручивал ей руки и вытаскивал из дома и обратно, чтобы Кэт выполняла их поручения. Грубые руки этого ублюдка словно оставили незаживающий ожог на ее запястьях.
С той самой ночи, как ее тюремщики постучали в окно, они не отходили от нее больше чем на метр.
«Они сказали, что не убьют, если будешь делать, что говорят».
Она пыталась поверить в обещания похитителей оставить ей жизнь, – и ненавидела себя. Кэт оказалась трусихой – после всего, что они сделали с ней и ее любимым мужчиной, она все равно следовала их указаниям до последней буквы. Все годы, что она избегала стресса и ответственности, постепенно возымели свое коварное влияние.
«У тебя нет выбора».
Она видела, что они могут сделать – и сделают – с любым, кто покажется угрозой… «угрозой чему?» Тому, чем они занимались. Безумным, отвратительным ритуалам на той ужасной ферме.
Человек, которым Кэт была перед той самой ночью, когда они отвезли ее на ферму Редстоун, погиб. Исчез. Им удалось сломать ее гораздо сильнее, чем всему, произошедшему в Лондоне, – теперь время, проведенное там, казалось смешным. Все эти драмы на работе, стажерки, бывший, расставания, увольнения, пьянство, слезы были такой чепухой.
Прежде Кэт не знала, что такое оказаться на самом дне. Прежде она не сталкивалась лицом к лицу с тем, что большинство людей не могло даже вообразить – настолько оно было ужасно. А она не просто воображала – Кэт заставили стать свидетельницей. Стоя на коленях в грязи и темноте, вдыхая вонь того сарая, она слышала каждый звук, поднимавшийся из самой земли.
Кэт снова испытала рвотные позывы и наклонилась над унитазом, задыхаясь.
Кто мог защититься от такого? Ни Стив, ни Мэтт Халл не смогли, а они были крепкими, здоровыми мужчинами; разве сможет Кэт? Она даже не ударила никого в жизни, а красный народ заходил дальше ударов – гораздо дальше. И их было много.
«Очень много».
Скоро наступит ее очередь, непременно. Кэт не знала, как зовут этих двоих, ворвавшихся в ее дом и жизнь; она до тех пор никогда их не видела, но теперь узнала бы из миллиардов. Она видела и других – их подельников, соучастников в убийствах, не совершавшихся на этой земле уже тысячи лет. Кэт узнала бы и их, невзирая на красную краску на лицах.
К тому же она знала, кто стоит за ними и что они сделали со Стивом, и, скорее всего, не только с ним. Кэт определенно слишком много было известно. А теперь Хелен пропала, диски ее брата оказались у них в руках, и какая польза красным людям от Кэт после этого?
Умывшись и выйдя из туалета, она спросила у женщины в платке:
– Можно я пойду в свою комнату?
Та сузила глаза с выражением, теперь ставшим Кэт до омерзения знакомым, и кожа вокруг глазниц пошла морщинами, смялась, будто ткань. Она постоянно щурила глаза, такие же жесткие и холодные, как осколок кремня в старой жилистой руке; в них каждый миг горело подозрение и неуравновешенная дикость, которую Кэт замечала во всех красных.
– Не смей открывать окна, – ответила эта тварь хриплым прокуренным голосом, полностью лишенным сочувствия. – Даже не думай…
– Я знаю! Знаю.
– И дверь держи открытой, пока не заработаешь доверие.
Она села на кухонную табуретку, оставленную на пяточке напротив спальни Кэт три дня назад. Женщина следила за Кэт даже в ее спальне, даже когда та спала.
Внизу безмозглый бородач открыл холодильник, заимствуя у Кэт молоко. Закипал электрический чайник.
Теперь главным вопросом было: как они сделают это, когда придет время? «Здесь?» Вряд ли. «Слишком грязно», – Кэт вспомнила, каким именно образом они избавлялись от останков. Ее снова охватили холод и слабость.
Тошнотворная тревога и ужас бесконечно сменяли друг друга, но все мысли Кэт снова и снова возвращались к одному и тому же вопросу: «Неужели, когда придет время, когда я перестану быть полезна, они разделают меня… там?» И тогда вся ее весомость, весь внутренний мир, все ощущение себя в мире таяли в воздухе, как газ, и Кэт бежала в туалет.
Она ни за что не поверила бы, что жизнь человека может так неузнаваемо измениться за столь короткое время и настолько кровавым образом без войны или катастрофы.
«О, Стив».
– Господи, нет, – Кэт зарылась лицом в подушку, заглушая боль и страстное желание бежать. Чтобы избежать того, что они сделали со Стивом, она с радостью побежала бы босыми ногами по стеклу и не остановилась бы.
Кэт закрыла глаза, и мучительные мысли вернули ее туда.
* * *
С ее головы сорвали вонючий черный мешок, и моргающим глазам Кэт предстал сам ад – или, во всяком случае, его очень точная репродукция из почвы и дерева.
Длинные языки костра, огражденного тьмой, отражаясь, играли по укрытой спутанной соломой земле и грязным доскам стены. В щели между ними виднелся внешний мир, но его окутывала обсидиановая тьма.
С влажной земли поднималась вонь навоза, крови и скотины, чуть смягченная пьянящим цитрусовым ароматом – настолько резким, что глаза Кэт заслезились. Запах густого дыма напоминал травку, которую Стив иногда курил при ней, но здесь он был в тысячу раз сильнее, почти живым: зримый образ синеватого смога, висевшего среди балок, иногда проявлявшихся в свете костра.
Зрение, обоняние, слух, вкус и примитивнейший инстинкт самосохранения – чувства Кэт попали под атаку со всех сторон, и она тут же перестала умолять своих похитителей.
Пока они ее везли (куда и как, Кэт не видела из-за мешка), она молила их о пощаде, но, попав туда, немедленно замолчала. Ее бросили у костра, онемевшую в трепетном ужасе.
Когда с Кэт сняли мешок, она оказалась примерно в метре от весело трещавшего костра. По лицу вместе со слезами, соплями и затхлой испариной, выступившей под мешком, заструился пот, стекая по подбородку и заливая рот.
Красные искры прыгали в клубах грязного дыма, уголья разлетались по земле, где Кэт стояла на коленях. Ее глаза сохли от жара.
Руки ей связали зеленой бечевкой, такой же, какой садовники связывают стебли роз. Дома ее повалили на пол, прижали голым костлявым коленом между плеч и связали, как бычка на забой. Кэт попыталась закричать, но немедленно замолчала после удара в правый висок: ухо будто залила теплая вода, а на месте удара образовалась шишка, пульсировавшая, будто в ней билось отдельное маленькое сердце. Движения челюстью до сих пор причиняли боль.
Кэт не поняла, кто из четырех красных существ, ворвавшихся в дом, ударил ее при первом же признаке сопротивления. Но от этого удара она едва не потеряла сознание, и четверо смогли заткнуть ей тряпкой рот, связать, надеть на голову мешок и вынести из дома в холодную ночь.
Затем Кэт бросили на безжалостный металлический пол в машине, где воняло псами и моторным маслом, и повезли. Вспоминались отрезанные головы, люди, склонявшиеся над канавами, изуродованные останки в лесу, полицейские, копавшие в земле и прикрывавшие предплечьями рты… Дело, казалось, шло к одному концу – моргу и отчету коронера.
Бородач и хрупкая женщина в платке крепко держали Кэт у большого костра в сарае, вцепившись ей в волосы своими гнусными руками. Женщина орала:
– Смотри! Смотри!
Наконец Кэт увидела его – голое тело человека в метре от нее самой.
Он был весь измазан засохшей кровью и грязью с земли, на которой лежал, а черно-зеленые синяки, расцветшие вокруг рваных ран и следов от клыков, еще больше мешали его узнать. Кэт не сразу поняла, что перед ней – Стив, ее любовник.
Он и правда пропал без вести – его выхватили из мира, как и ее, и притащили сюда, как и ее.
Стив узнал Кэт гораздо позже, чем она его.
– Любимый… Стив. Стив! – и потом: – Что вы сделали? – закричала Кэт на своих похитителей. Вместо ответа бородач дернул ее за голову и приказал: – Заткнись.
Взгляд Кэт скользил по сараю в отчаянном поиске понимания, сочувствия – чего угодно, только не огня, грязи и физически уничтоженного Стива. Обожженные глаза слезились, она едва могла их сфокусировать на черных стенах. Огня не хватало, чтобы осветить все, лишь кое-где он выхватывал более глубокие углы здания. Там, у стен, где тьма переходила в красный, стояли прямые силуэты людей – около дюжины. Все голые, кожа масляно блестит от красной краски: обнаженные ноги, обвислые груди, круглые животы, тонкие ноги, белые, как луна, белки глаз, бешеных от ужаса или восторга, или того и другого. Лица с оскаленными зубами выражали священный трепет: одна из женщин держалась кроваво-красными руками за стену, будто вот-вот упадет без чувств.
К горлу Кэт подступила тошнота. Она тряслась, не в силах сдерживаться, то ли от всепоглощающего страха, то ли от чего-то вроде шока, не могла даже мыслить связно. Она задыхалась от острого приступа паранойи. Кровь, вид которой она никогда не переносила, теперь покрывала тело ее любимого человека, и от этого зрелища Кэт вывернуло на землю.
Удушливые пары наркотика, горевшего в жаровнях на железных подставках у стен, изменяли ее сознание; должно быть, Стив подвергался его же влиянию, и дольше, чем Кэт.
Она ощущала, что ее разум распадается, удаляет сам себя – возможно, мозг кидал все свои архивы в шреддер, пытаясь защититься и защитить Кэт от всего, что ее окружало. Она вспоминала то, о чем не думала годами:
«Мать и отец на ее выпускном.
Грэм сидит на краю постели и смотрит на жалюзи.
Она просыпается у кровати после запоя, кровь течет из носа.
Летнее солнце льется в окна ее лондонской квартиры.
Она впервые осматривает свой дом в Девоне.
Она поскальзывается на ступеньках в ночном клубе.
Стив в гидрокостюме стряхивает воду из волос.
Торт в виде замка из бисквитного печенья в шоколаде – его Кэт получила на день рождения в детстве…»
Эти воспоминания, сменяя друг друга, будто ускоренное видео раскрывающегося цветка, стремительно прокрутились перед ее внутренним взором во всей своей живости и пропали. Ее сердце билось в четыре раза быстрее нормы; Кэт рвало собственной слюной.
Тут напряженные до предела чувства Кэт определили новый источник возбуждения, новый аспект бесконечного ужаса, столь же неприятный, как и прежние. Рядом с ней зазвучали пронзительные вопли, объединяясь во внушающий ужас фальцет, с одинаковым успехом могущий принадлежать и человеку, и животному.
Эту какофонию выкриков подхватила духовая музыка и направила их выше. Голоса потянулись ввысь (некоторые – срываясь на крик), к черным от дыма балкам, запутавшимся в паутине. В черепичной крыше зияла грубая дыра, которая почти не пропускала дым.
Кэт казалось, что ее кожа вот-вот затрещит, а волосы загорятся, так близко к огню она находилась. Вскоре в ее рту остался только вкус дыма и собственного желудочного сока. Горло полностью высохло, и она закашлялась, пытаясь отодвинуться от костра, но ее крепко удерживали.
Женские голоса в хоре теперь завывали, хотя совершенно не походили на плакальщиц при христианских похоронах. Одна из них, очень старая, била себя алыми руками по крошечной голове в ореоле напомаженных торчащих волос. Кэт на миг разглядела ее лицо – настолько морщинистое, что походило на кору.
От стены отошел пухлый лысый мужчина и воздел руки в воздух, неотрывно глядя на то, что Кэт не видела. Остальные мужчины заревели во всю глотку, надрывая легкие, духовые тут же перестали играть, и голоса постепенно затихли. В темноте по другую сторону костра на мгновение послышались чьи-то всхлипы и прекратились. Теперь раздавался только треск и вздохи огня.
Молчание прервал новый голос, принадлежавший пожилой женщине. Ее превосходное произношение сделало бы честь любой аристократке; посреди грязи, огня, крови и белых глаз ее глубокая, властная речь, принадлежащая другому миру, звучала абсурдно; и она же пронзала уши Кэт, раздробив ее мысли:
– В прошлом – красное. На земле – красное. На небе – красное.
Кэт обернулась на звук.
В темный прямоугольник двойной двери сарая вкатили кресло-коляску с крошечной дряхлой фигурой внутри. За ее растрепанной головой сквозь кусачий дым промелькнули силуэты деревьев.
В кресле, сгорбившись, сидела немощная и полностью голая женщина. Из черной звериной морды – маски, надетой ей на голову, – продолжал литься сладкий мелодичный голос:
– Позади – красное. Впереди – красное. Королева восстала, и она красная.
Один из огненных языков метнулся к этой старейшине дикарского племени. Ее кресло-коляска было единственным предметом в здании, который не давал Кэт забыть, что она все еще в двадцать первом веке.
При появлении старухи все дикие красные люди в треклятом сарае зашмыгали носами и заплакали, утирая слезы с белых блестящих глаз.
– Все мы, дети, красны. Аминь.
– Аминь, – прокатилось в унисон вдоль черных стен. Похитители Кэт повторили «аминь» над ее склоненной головой, затем оба плюнули на землю и растерли плевок босой ногой. По всему сараю красные тоже втирали свою слюну в почву.
– Так близка к нам теперь, – воскликнула старуха, задыхаясь и всем дряхлым телом сотрясаясь от восторга. – Так близко, под нашими ногами, но и в наших сердцах.
Повсюду, куда доставал свет костра, люди обнимали друг друга, сливаясь в темноте; насколько Кэт могла видеть лица, они горели неподдельной страстной любовью. Люди начали танец, столь же жуткий и гротескный, сколько абсурдный: они двигались по кругу задом наперед, все как один, то появляясь на свету, то исчезая в темноте. Вновь заигравшая дудочка словно заворожила их своей суровой музыкой, дергая, точно марионеток, за ниточки и заставляя плясать вокруг Кэт и несчастного сломленного Стива.
Жуткие глаза красных закатились, обнажая белки, а руки сгибались под невообразимыми углами за спиной и в воздухе, когда владельцы воздевали их в экстазе, – хотя, скорее всего, это только казалось под действием горящего наркотика. Кэт и не представляла, что такие немолодые люди могут так изгибаться.