7

Меня всегда разбирает смех, когда очередной журналист с придыханием начинает расспрашивать Мариолину об их взаимоотношениях с Бродским. И вместо ожидаемого панегирика следует история о том, как он приезжал и, подвыпивший, устраивал отвратительные сцены с криками под окнами ее дома, где находились ее муж и дети. И как она спустила Бродского с лестницы собственного палаццо в Венеции, устав от его откровенных, нетрезвых домогательств и дурных манер. Но, рассказывая об этом, она всегда подчеркивает, что в творчестве он – гений. По ее мнению, Бродский-человек и Бродский-поэт – две большие разницы.

До чего удивительно иногда складываются события в жизни людей. В 1972 году, приехав впервые в Ленинград, Мариолина побывала в доме на Литейном проспекте в полутора комнатах, где проживала семья Бродских. По просьбе одной своей знакомой она привезла человеку по имени Иосиф посылку – две пары дефицитных тогда джинсов… Прошло ровно 50 лет, и летом 2022 года мы с Мариолиной поехали по знакомому ей адресу на Литейный проспект. Правда, теперь это не жилая квартира, а музей И. Бродского.

8

Гулять по Венеции с Мариолиной всегда невероятно интересно. Она водит меня по улочкам и площадям, рассказывая обо всем не как гид, а как местный житель. Это совсем другой взгляд на город и его историю.

В один из вечеров мы пошли на спектакль в Teatro La Fenice. В 1996 году его историческое здание сгорело. Средства на восстановление собирались по всему миру. Помню, я тоже танцевал в спектакле, денежный сбор от которого Большой театр перечислил на счет La Fenice.

Я шел в этот театр, как в храм, и вдруг услышал от Мариолины: «Не могу сюда ходить. Для нас, венецианцев, La Fenice безвозвратно утерян. Здесь все – новодел, мы не можем на это смотреть». Я понимал, о чем идет речь, но для меня все равно каждый камень там был священным.

Мариолина восприняла утрату театра как личную трагедию еще и потому, что с La Fenice связана судьба ее бабушки, отец которой, еврей по национальности, был выходцем из белорусского Слуцка. Испытав ужас погромов, в конце XIX века они эмигрировали в США. В кармане прадедушки Мариолины было только $ 2. Но ему повезло, разбогатев, он отправил двух дочерей в Париж. Одна из них, бабушка Мариолины, начала учиться пению, у нее оказался очень хороший голос. Вскоре о талантливой американской певице прослышал Дж. Пуччини и пригласил ее петь в La Fеnice в «Богеме».

Успешную карьеру бабушки, как смеясь рассказывала Мариолина, разрушил дедушка. Он, аристократ из венецианского рода Дориа, влюбился в нее. Они поженились, на том ее артистическая карьера завершилась…

В Венеции Мариолина водила меня в гости к своим друзьям и знакомым. Их образ жизни там даже в бытовом плане совсем не похож на жизнь на материковой части, куда они уезжают на лето и во время карнавала, спасаясь сначала от жары, потом от толп туристов, заполняющих город.

Как-то мы оказались в палаццо, стоящем на Canal Grande. К его входу, как и несколько столетий назад, надо подплывать на гондоле. Разглядывая роскошные залы с высокими расписными потолками, хрустальными люстрами и старинной мебелью, с картинами в тяжелых мерцающих рамах, хотелось даже двигаться по-другому. Это совершенно особенный, ни на что не похожий мир прошлого, в котором живут современные люди. В их быту холодильники и блендеры на кухне соседствуют с холодильными камерами – каменными мешками, находящимися под водой канала, построенными в XV или XVI веках.

Однажды, сидя в гостиной великолепного палаццо, я обратил внимание на зеркала, отражение в которых выглядело так, словно оно подернуто тонкой дымкой. «А почему вы их не реставрируете?» – наивно спросил я хозяев.

Видимо, понимая, с кем они имеют дело, те объяснили, что старинная венецианская амальгама, в состав которой входят олово и ртуть, а иногда золото, не терпит никакого вмешательства. Ее нельзя реставрировать – только консервировать. А затем поучительно добавили: «Что вы, реставрировать такое зеркало! Это вообще mauvais ton!»

Но вернусь к городу… В январе – Венеция самое прекрасное, что может быть на свете. Стоящая на воде, она притягивает своей фантастической красотой и абсолютной необитаемостью. Я мог едва ли не в одиночестве бродить по залам Дворца Дожей, подняться на лоджию собора Святого Марка. У меня за спиной возвышалась бронзовая квадрига. Кони, которых предприимчивые венецианцы украли, или, как деликатно пишут в путеводителях, «вывезли из Константинополя во время крестовых походов». Я, как герой Джуда Лоу в сериале «Молодой Папа», стоял там, разглядывая башню Кампанилы и открывающийся внизу простор почти безлюдной площади в окружении дворцов.

В тот приезд я первый раз побывал на острове Сан-Микеле, «острове мертвых», где упокоились С. Дягилев, И. Стравинский, И. Бродский. Приплыли мы туда на катере – ни одного человека. Туман стоял густой, как сметана, и тишина вокруг, вечный покой разливался в воздухе…

9

Упомянув, что Мариолина была завсегдатаем на моих спектаклях в Большом театре, надо сказать, что ее частой спутницей оказывалась А. С. Демидова. Они дружили, если это слово может быть применимо к Алле Сергеевне.

Впервые вблизи я увидел Демидову, чей талант современники ставили вровень с даром Смоктуновского, на благотворительном концерте в зале им. П. И. Чайковского. Она читала поэзию Серебряного века. Что именно, сейчас не скажу, помню только ее точеное лицо – лицо Сфинкса – и завораживающий голос, который оказывал на всех, кто его слышал, какое-то гипнотическое воздействие.

Наша следующая встреча произошла в 2004 году, когда я, тощий и хромой, прилетел в Москву из реабилитационного центра в Капбретоне, чтобы получить премию «Триумф». В стенах Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина мне ее вручала именно Алла Сергеевна. Сердце мое, казалось, было готово вырваться из груди. Я подумал тогда – как жаль, что этого не видит мама. Она преклонялась перед Демидовой.

Мама как неистовая поклонница Владимира Высоцкого с уходом его из жизни перенесла всю свою нерастраченную любовь именно на Аллу Демидову. У нее в этом смысле был хороший вкус. Она ходила в Театр на Таганке, как только удавалось достать билет. Ее компаньоном, как всегда, оказывался я.

Помню, мы смотрели «Три сестры» А. Чехова в постановке Ю. Любимова. Главным персонажем в спектакле была Маша, которую играла Демидова. Выйдя на улицу, переполненная восторгом и впечатлениями, мама тут же поинтересовалась: «Ника, какая из сестер тебе больше всего понравилась?» «Все понравились, – сказал я, явно обманывая ее ожидания, – но всех жалко. А особенно жалко учительницу, Ольгу, старшую сестру. Ее никто не любит». Я помнил, с каким сочувствием в Грузии относятся к старым девам. Мама взглянула на меня с сожалением, она не поняла, как можно думать про каких-то старых дев, вместо того, чтобы восхищаться игрой Демидовой…

В юности я с удивлением наблюдал, как мама обменивается с Пестовым томиками стихов поэтов Серебряного века, тогда это была чуть ли не запрещенная литература и страшный дефицит. Мне имя Анны Ахматовой мало что говорило. Став взрослым, я открыл для себя ее поэзию благодаря Демидовой, услышав однажды, как Алла Сергеевна читала ахматовский «Реквием» в сопровождении оркестра под управлением Спивакова.

И, как это обычно случалось в моей жизни, лично с Демидовой я познакомился в Большом театре после «Щелкунчика». При встрече она сказала мне много теплых слов. Я слушал ее голос как музыку и думал, неужели все это ко мне относится?

Мне посчастливилось общаться с Аллой Сергеевной и вне театра. Дело в том, что она живет в доме на Тверской, где до и во время войны в ведомственной квартире проживали мой дед с мамой. Мало того, в том же подъезде, только этажами пониже. И окна ее тоже выходят на сквер с памятником Юрию Долгорукову. И так же, как моей маме когда-то, Демидовой оттуда видны все парады и демонстрации…

Однажды я прочел интервью, где Алла Сергеевна признавалась, что считает себя ленивым человеком, что не переносит быт и самое большое удовольствие для нее – лежать и читать. Я подпрыгнул! И на этом мы с ней сходимся.

Демидова – автор нескольких замечательных книг. Они есть в моей домашней библиотеке, одна даже с дарственной надписью.

Как-то по телевидению шла передача, посвященная жизни и творчеству Аллы Сергеевны. Ведущая, глядя в камеру, сделала радостное вступление по поводу регалий гостьи, мол, как замечательно, что такой человек сегодня в студии. И, повернувшись к Демидовой, с улыбкой спросила что-то типа: «Какой момент вы считаете самым важным в вашей биографии?» Лицо Демидовой, строгое и замкнутое, не дрогнуло ни на секунду, ровным голосом, не повернув головы, она произнесла: «Это у вас биография. А у меня – судьба». И это совершенная правда.

10

В конце января 2008 года в Большом театре в честь 75-летия Н. Б. Фадеечева давали «Лебединое озеро». Я танцевал Злого гения. Когда репетировали, сказал: «Папа Коля, следующий ваш юбилей станцую и уйду!» – «Колька, ты еще лет сорок танцевать будешь». – «Нет, Николай Борисович, до следующего дотяну, больше не хочу».

По театру поползли слухи о моем назначении на пост художественного руководителя балетной труппы ГАБТа. Как трезвомыслящий человек я понимал, что Швыдкой и его команда этого не допустят. Но когда меня о том спрашивали, я отвечал: «Да. А почему нет?» Пусть народ поволнуется. На Филина жалко было смотреть, он ходил безумно расстроенный.

Смотрю в свой дневник и глазам не верю, как я вообще мог такие нагрузки выдерживать. Благодаря стремительно приближающемуся отъезду Ратманского в США я вновь получил возможность много танцевать. Например: 9 февраля – «Баядерка» с Грачевой и Степаненко, 10 февраля – «Баядерка» с Захаровой и Аллаш. Сразу после спектакля – в самолет, ночью лечу в Нью-Йорк на гала «Звезды XXI века», где 11 февраля после десяти часов полета, не заходя в отель, выхожу в pas de deux из «Жизели» и в «Гибели розы» с Лунькиной.

У меня внутри какая-то пружина сидела. Я не просто был помешан на танце, я по отношению к своей профессии испытывал дикий голод, хотелось танцевать, танцевать и танцевать. Я чувствовал себя, как ребенок, который впихивает в себя одно пирожное, другое, третье, уже от жадности. Я понимал – у меня на танец остается все меньше и меньше времени, оно вот-вот закончится. Я должен был «наесться» танцем до такой степени, чтобы у меня потом никакой тоски по нему не возникало.

Где-то за полтора года до ухода из театра у меня появилось ощущение пресыщенности, я «переел» танцев. Когда меня стали бить по рукам и ногам, не давать спектакли, те, кто это делал, находились в полной уверенности, что тем самым доведут меня «до ручки» – либо я в окно выйду, либо сопьюсь, либо еще что-то в этом роде. А у меня никаких эмоций по этому поводу, кроме: «Господи, спасибо! Больше не хочу!»

Помню, тогда я сказал Фадеечеву: «Николай Борисович, знаете, чего-то я устал плясать». Он засмеялся: «Ну наконец-то ты натанцевался».

У меня ведь в карьере часто бывало на неделе по три 3-актных спектакля. Папа Коля говорил: «Коко, ну нельзя так, надо немножко себя щадить». – «Нет, мне надо еще порепетировать». – «Коко, не надо, иди полежи». – «Нет, я не прошел все подряд». – «Коко, не надо тебе сейчас, ты в форме». А у меня одно на уме, как Пестов приучил, – пройти весь спектакль от начала до конца, а потом еще все «заполировать».

Есть выражение, что артист – это кладбище несыгранных ролей. Я так много не сделал из того, что хотел. Что-то мне не дали станцевать, что-то я упустил, что-то просто прошло мимо. Я балетов Бежара хотел, Баланчина, Ноймайера, Макмиллана, Кранко станцевать, я хотел Эка… Но не сложилось, потому что в свой лучший возраст, когда я должен был это танцевать, я исполнял «Лебединое озеро» в «русском стиле», а вместо Бежара в Большом театре ставили «Балду», «Бессонницу», «Светлый ручей», «Misericordes»…

11

Я понимал, что моя артистическая карьера подходит к концу, но у меня был ученик, занятия с которым вносили новый смысл в мою жизнь. Я стал готовить Овчаренко к конкурсу в Перми. В общем, куда бы я ни ехал, что бы ни делал, ничто не отменяло нашу каждодневную работу с Артемом: или в театре поздно вечером, или в школе, минимум три часа. Минимум.

Я подобрал ему репертуар, попросил Егора Дружинина сделать мне подарок – поставить Артему современный номер. Выбил из дирекции ГАБТа костюмы. В театре мне заявили: «Мы в Овчаренко не заинтересованы. Это же ваше желание – поехать на конкурс, вы и платите за всё». Я так и сделал.

Чтобы наработать конкурсную программу, надо было хотя бы часть номеров где-то «обкатать». Меня позвали в Нижний Новгород. Я сказал: «Хорошо» – только для того, чтобы Тёма там станцевал.

Пришло время подавать заявку на участие в конкурсе. Овчаренко говорит: «Николай Максимович, вы можете заполнить эту бумажку?» – «А ты не хочешь сам заполнить? Ты же на конкурс едешь». – «У вас почерк красивее». Я хмыкнул, мне не тяжело, начинаю заполнять, доходим до графы репертуара. Артем говорит: «Сильфида». Я для проформы: «Прекрасно. Композитор, балетмейстер?» И тут началось такое!!! Из шести исполняемых им номеров Овчаренко сумел назвать только имя Чайковского в «Щелкунчике», в балетмейстере уже засомневался. Дошли до Grand Pas Classique В. Гзовского на музыку Д. Обера, спрашиваю: «Как называется номер?» Он мне: «Обер». – «А кто композитор?» – «Не знаю».

Кошмар какой-то! Я ведь только ногами Артема занимался. Теперь же заставлял его читать книги, ходить по музеям. За что позднее Овчаренко объявил меня «тираном», «человеком, который ломал его индивидуальность».

В тот год я много времени проводил с Максимовой в репетиционном зале, вводя ее ученицу – Свету Лунькину то в одну, то в другую партию. А ввести молодую балерину в «Баядерку» – это фунт лиха.

Вскоре позвонил В. В. Васильев, сказал, что 18 апреля на открытии конкурса «Арабеск» запланирован вечер, посвященный 50-летнему юбилею их дуэта с Екатериной Сергеевной, попросил станцевать. Ради Кати я был готов на всё, без рассуждений.

Наконец, летим в Пермь. Заходим в самолет и вдруг Максимова сворачивает в салон эконом-класса. Я говорю: «Екатерина Сергеевна, вы куда?» – «Я там сижу» – «Давайте меняться!» – «Тебе танцевать, а мне нет. Посмотри, какая я маленькая, у меня колени здесь спокойно помещаются». – «Екатерина Сергеевна, им не стыдно? Конкурс имени вас!» А она: «Я им деньги экономлю, у них бюджет маленький». В этом была вся Катя.

В Перми на концерте, посвященном Максимовой и Васильеву, я станцевал «Нарцисса». Я старался так! Я давно так не старался. Все-таки Владимир Викторович в зале. Он меня очень хвалил, сказал, что ему понравилось.

12

Конкурс я не смотрел. Приходил в зал, с Артемом порепетирую, станочек сделаю и ухожу. А вечером, когда Максимова освобождалась, она звонила, и я шел в их с Васильевым двухэтажный номер. Владимир Викторович пропадал на этюдах, рисовал. Мы же с Катей чай гоняли с наливочкой, сплетничали, смеялись.

После I тура Екатерина Сергеевна говорит: «Колька, там есть такая девочка хорошая, Воронцова. Хочу, чтобы ты на нее посмотрел». «Да ладно, хорошая…» – скривился я. «Да, из Воронежа». – «Ой, из Воронежа? Не хочу». – «Я ее еще в Казани присмотрела. Нину Сперанскую послала в Воронеж, чтобы она с ней поработала, у нее там педагог плохой теперь. Валитова, что ее выучила, погибла, ее машиной сбило».

Выяснилось, что Максимова оплатила все, чтобы Сперанская поехала в Воронеж, и с Воронцовой перед приездом на пермский конкурс порепетировала. Анжелине тогда 15 лет было. «Хорошо, Екатерина Сергеевна, схожу, посмотрю на эту Воронцову». – «Ты же дружишь с Леоновой, поговори с ней, она тебе не откажет, пусть возьмет девочку к себе в школу, я с ней в театре буду с удовольствием работать».

В свободное время между турами Максимова меня все время куда-то приглашала. Она ко мне очень тепло относилась. Мы ездили на приемы, в гости, к кому-то на дачу. Мне с Катей всегда было интересно, я ее очень любил. Когда тот конкурс вспоминаю, думаю – как мало я с ней общался, следовало гораздо больше с ней времени проводить. Представить, что Кати скоро не станет, было невозможно.

«Щелкунчик» на II туре Овчаренко станцевал очень хорошо. Закончив вариацию, Артем поклонился мне, сидевшему в ложе. За кулисами к нему стали подходить разные люди с предложениями то тут станцевать, то там поучаствовать. Вечером Максимова меня очень хвалила за Овчаренко.

После III тура все ждали объявления результатов. Я сказал Артему: «Когда вывесят списки, позвони». Он позвонил: «Мне дали Первую премию». Я вышел в холл, где сидели ребята. Все, увидев меня, встали, только Артем остался, развалившись, сидеть на диване, обнимая каких-то девочек. «Поздравляю вас», – бросил он мне небрежно.

От такой наглости я дара речи лишился. Это при том, что, когда конкурс начался, Артем звонил: «Николай Максимович, можно зайти?» Приносит какой-то сок. «Тём, зачем?» – «Ой, я шел, подумал, вы наверняка захотите пить. Я вам сок купил». – «Спасибо». А тут человека – бах – и перевернуло. «Ну, поздравляю», – наконец нашелся я и ушел. Мне бы в тот момент не в номер свой пойти, а послать этого мальчика, обнаглевшего в секунду, куда подальше…

Оказавшись tête-à-tête, я объяснился с Артемом, мало ему не показалось. Мне бы в голову не пришло так себя по отношению к своему педагогу вести.

…Однажды я сидел в канцелярии, когда там появилась Семёнова. Она вышла, потом опять зашла, я не встал, не заметил, что Марина вернулась. Потом в уголке, так, чтобы никто не видел, Марина Тимофеевна залепила мне такую оплеуху, что у меня искры из глаз посыпались. И правильно сделала: педагог для танцовщика – мама, и папа, и все остальные вместе взятые.

В Перми Овчаренко получил сразу три премии. Кроме главной как исполнитель, еще «Премию прессы» и премию «За сохранение мужского классического танца».

На тот конкурс премьер ГАБТа Костя Иванов, ставший художественным руководителем театра в Йошкар-Оле, привез шестерых ребят. Максимова перед церемонией награждения и говорит: «Коль, Воронцова получила Первую премию, мы тысячу долларов должны дать ее педагогу, хоть ее заслуги в том нет никакой. А тебе премия полагается за Артема. Но можно мы отдадим ее Иванову, он все-таки привез шесть ребят, но никто ничего не получил. А тебе тысяча долларов… ну, что они тебе решат?» – «Екатерина Сергеевна, конечно, поступайте, как считаете нужным».

В тот день я впервые поговорил с Воронцовой. Когда закончилось награждение, Анжелина сама ко мне подошла: «Можно с вами сфотографироваться?» Я сказал: «Можно. Если ты не дурочка, сядешь в самолет и прилетишь в Москву поступать в школу, поняла? Я договорюсь». Девочка кивнула. Через полтора года, когда мы с Анжелиной станцевали ее первый «Щелкунчик» в Большом театре, она подарила мне эту фотографию, где мы с ней вдвоем стоим в Перми…

13

В 2008 году у трех моих педагогов были памятные даты: 100 лет М. Т. Семёновой, 75 лет Н. Б. Фадеечеву, 10 лет со дня смерти Г. С. Улановой. 8 мая на сцене Большого театра состоялся «Бенефис Николая Цискаридзе в честь педагогов». I акт был «Семёновский», я танцевал «Тени» со Степаненко. II акт посвящался Улановой, в его дивертисменте я станцевал «Нарцисса» в 100-й раз, в III акте шла «Пиковая дама», целиком в честь Фадеечева.

В «улановском» отделении Овчаренко с Александровой, я попросил Машу, танцевали «Обера». Я как бы представлял своего ученика, включив его в высший эшелон артистов. Семёнова часто повторяла мне одну фразу, вернее две. Первая: «Не верь ученикам, предадут». И вторую: «Никому не делай карьеры на себе». Видимо, она чувствовала во мне эту тенденцию, но я ей до сих пор следую, к сожалению.

В ближайших планах у меня стоял большой тур по России. Опять-таки «Цискаридзе и компания»: выступления в Краснодаре, Ростове-на-Дону, Волгограде, Саратове, Самаре…

30 мая, когда Семёновой исполнилось 100 лет, мы – «семёновцы» позвонили ей. Марина всегда справляла свой день рождения не по новому стилю, 12 июня, а по-старому, 30 мая. Вернувшись в Москву, пошли ее поздравлять: я, Лена Андриенко, Ира Зиброва.

Напросилась с нами пойти и Степаненко, несмотря на то что она Марину, которая из нее балерину вылепила, предала. У них в последнее время складывались напряженные отношения. Галя была сильно не в форме, надолго исчезала из театра. А появившись, стала репетировать уже с Т. Н. Голиковой, супругой М. Л. Цивина – заведующего балетной труппой ГАБТа. К нам на класс она, естественно, тоже не ходила.

Так мы с Ленкой Андриенко Семёнову после класса специально кругами водили, чтобы та не увидела, как ее ученица, не сказав ни спасибо, ни до свидания, занимается с другим педагогом.

Но однажды Семёнова ни с того ни с сего встала и пошла в соседний зал. В том, настоящем Большом театре, между этими залами дверь была. Заглянула, увидела, что Степаненко с Голиковой репетирует, постояла молча, закрыла дверь… Когда я за ней пришел (меня не было в зале на тот момент) спросила строго: «Почему не сказал?» – «А почему я должен говорить? Вот что бы было, если бы я вам сказал?» Она на меня посмотрела пристально и произнесла мрачно: «Правильно».

В театре нас попросили передать Марине Тимофеевне гору приветственных телеграмм и поздравлений. Свое обещание «пережить эту стерву Матильду Кшесинскую» она выполнила в тот день, ведь Кшесинской не стало в 99 лет.

Пришли. Семёнова выглядела очень бодрой и довольной, великолепно себя чувствовала. В гостиной нам накрыли чай. Я сел прямо на пол у ног Марины, стал ей зачитывать поздравления. Читал-читал, и как-то так получилось, что я прижался к ее коленям, она меня по голове гладит, потом вдруг запустила свои пальцы глубоко в мои волосы: «Колька, перестань, я сейчас зареву». У меня сердце так защемило…

Вдруг ее взгляд остановился на не проронившей и слова Степаненко: «Что ты так пристально смотришь на меня своими сорочьими глазами?» Такая пауза в воздухе мучительная повисла. «Опоздала ты», – холодно произнесла Марина. Больше в сторону Гали она головы не повернула.

Мы недолго сидели, минут пятнадцать. Марина шутила, мы хохотали, какие-то анекдоты, как обычно, рассказывали. Такое счастье – рядом с ней находиться. Я сказал: «Марина Тимофеевна, у меня был бенефис, я в вашу честь танцевал». «Да-да-да, – улыбнулась Семёнова, – мне всё рассказали, ты молодец!» Марина и в 100 лет держала руку на пульсе Театра, всё про всех знала.

14

Юбилей Семёновой, вопреки просьбе ее семьи, Большой театр решил отпраздновать не 30 мая, а в середине июня, назвав его фестивалем.

13 июня с большим успехом мы с Надей Грачевой исполнили «Баядерку». Однако, подойдя к доске расписания, я не обнаружил своего имени среди участников гала на 15 июня. Привычно отправился к Иксанову: «Анатолий Геннадьевич, понимаю особую любовь ко мне господина Ратманского, который, даже сидя на чемоданах, пытается вставлять палки в колеса. Но так уж сложилось, что я являюсь не только учеником Марины Тимофеевны, она мне даже свой класс передала!»

Ратманский, видимо, на прощание, решил еще и рассорить меня с Захаровой. Сказал Свете, что Цискаридзе отказался с ней танцевать. Партнером в акте «Теней» из «Баядерки» назначил ей Зеленского, выписал Игоря из Петербурга. Семёновой юбилей, Зеленский тут при чем? Бездарную интригу Ратманский развел. Ничего у него не вышло, мы с Захаровой на большом подъеме в честь Марины Тимофеевны выступали.

Перед началом вечера сижу, гримируюсь, вдруг ко мне с просьбой от высокого начальства: «Ты не мог бы выйти к публике перед началом, сказать слова?» Опомнились! Конечно, я вышел, сказал слова о великой Семёновой.

Я до сих пор не могу понять одной вещи. На самом деле в молодости я был лишен каких-либо амбиций в смысле руководства. Если бы мне не мешали работать, я бы носа из репетиционного зала не высунул. Никогда не рвался на эти посты, у меня были совсем другие приоритеты, творческие. В школе меня выбирали старостой, когда все другие не справлялись или просто не хотели этим заниматься. Типа: «Давайте проголосуем за Цискаридзе, пусть работает, все равно никто не хочет!» То есть сама ситуация вынуждала меня действовать.

То же самое происходило в театре. Шесть месяцев после моей операции в театре стоял пустой зал – я стал давать там урок, этот зал всем вдруг понадобился. Овчаренко сидел без работы, без денег, никому не нужный. Как только я привел его в божеский вид, он получил премию на конкурсе, к нему выстроилась очередь доброхотов с рассказами, как неправильно с ним репетирует Цискаридзе и как сейчас они из него сделают звезду.

Кроме того, когда у кого-то в театре возникали проблемы со здоровьем, нужно было устроить в больницу, найти средства на операцию, почему-то все приходили ко мне. А я не был руководителем. Просто знали, что я не закрою перед человеком дверь, не только выслушаю, но обязательно постараюсь помочь. И таких «ходоков», обращений ко мне было много, «народная тропа» и теперь не зарастает.

Недавно разруливал ситуацию с помещением для журнала «Балет», редакцию на улицу собрались выгонять, никто, кроме меня, и пальцем не захотел пошевелить.

Однажды в театре ко мне подошла с несколькими пожилыми артистками С. Н. Звягина, возглавлявшая Совет ветеранов ГАБТа. Стали они жаловаться, что пенсии у них маленькие, трудно сводить концы с концами. В результате я написал письмо, пошел на заседание попечительского совета Большого театра, и наши пенсионеры стали получать дополнительные деньги, которые выплачивались до прихода В. Г. Урина на пост директора ГАБТа. В театре их так и называли «надбавка Цискаридзе».

Сейчас Большой театр для тех, кто в нем прежде работал, недосягаем. Ветеранам туда вход воспрещен, спасибо, если на прогон премьерного спектакля разрешат прийти. Как такое может быть? Это их Дом, их Театр, их, а не очередного, «надцатого» руководителя.

Когда в Академии Русского балета кто-то из педагогов уходит на пенсию, в любой момент, когда человек захочет, он может прийти в школу. Тот же принцип распространяется и на учеников, для них двери Академии всегда открыты.

15

В июле 2008 года праздновала свой юбилей И. А. Винер-Усманова. Для большого гала она придумала номер «Лебединое озеро», в котором я в образе Принца танцевал с Одеттой – Верой Сесиной, ее ученицей, чемпионкой мира по художественной гимнастике. Во время репетиции Ирина Александровна предложила: «Коля, можешь ты покрутиться, а Вера прыгнет?» Конечно! Мы с Одеттой поменялись местами – она делала jeté en tournant, а я крутил fouettés на Малой арене Лужников.

…Это было в середине 1990-х. Однажды на сцену ГАБТа после очередного «Щелкунчика» вышла бесподобной красоты элегантно одетая женщина, которая преподнесла мне гигантский букет, а с ней много-много девочек. Помню, они очень грациозно присели в реверансе. Тогда мы познакомились не только с Ириной Александровной, но и с ее мамой – Зоей Зиновьевной, которая, как выяснилось, являлась моей большой поклонницей. Ирина Александровна всегда подчеркивает, что ее мама не просто любила меня, а обожала. Они вдвоем присутствовали практически на всех моих спектаклях в Большом театре.

Когда Зоя Зиновьевна стала сильно болеть, начинала хандрить, Ирина Александровна ей говорила: «Сегодня танцует Цискаридзе». И всё, у нее настроение улучшалось. Она вызывала парикмахера, приводила себя в порядок, делала прическу, маникюр и ехала в театр. Ирина Александровна мне говорила: «Ты знаешь, я часто пользуюсь этим: пойдем на Колю!» Потом Зое Зиновьевне стало сложно дойти до сцены, и тогда после спектакля ко мне приходила только Винер: «Мама зайти не сможет, но она в зале».

Когда у семьи Винер-Усмановых в ГАБТе появилась ложа, Ирина Александровна приводила на мои спектакли всех своих знакомых и гостей, не говоря о спортсменках. С тех пор я знаком с Алиной Кабаевой. Я слышал, как в одном из своих интервью она сказала: «Когда мы были еще совсем маленькими, а Цискаридзе был уже большой звездой, он являлся нашим кумиром. Ирина Александровна всегда ставила нам его в пример».

Наверное, тем, кто занимался спортом, художественной гимнастикой в частности, нравилось в моем танце то, к чему они сами стремились, выходя на ковер: амплитуда движений, способность «пульнуть» с места, то, что сложнейшие движения я мог исполнять легко, словно это ничего не стоило, продуманность образа…

С мужем Ирины Александровны – А. Б. Усмановым мы знакомы тоже давно. Но я к нему до 2018 года никогда с просьбами не обращался.

Академия Русского балета им. А. Я. Вагановой праздновала свое 280-летие. Чтобы привезти в Москву огромный коллектив в 300 человек с костюмами и декорациями, арендовать Большой театр и Кремлевский дворец для выступлений, требовались очень значительные средства. Какую-то часть выделило государство, но этих денег явно не хватало.

Я знал, что Благотворительный фонд «Искусство, наука и спорт», учрежденный Усмановым, не раз поддерживал яркие, значимые события в области культуры; но я долго сомневался, мне было стыдно к нему обратиться. Все-таки мы через дом знакомы, у нас много общих друзей, я в гостях у них бываю, а тут – деньги просить.

Но ситуация поджимала, и я написал Алишеру Бурхановичу официальное письмо от академии с просьбой нас поддержать. При первой же встрече он мне сказал: «Коль, а что ты мне сам не позвонил? Мне письмо занесли, а там твоя фамилия!» – «Мне как-то неудобно…» – «Ты что? Я всё подписал, не волнуйся, вы всё получите». Так, благодаря помощи Усманова мы смогли на самом высшем уровне провести юбилей величайшей школы классического балета в мире.

Что еще приятно… Винер вообще не ходит ни на какие телевизионные шоу, не любит давать интервью. Но. Если это касается Цискаридзе, она приходит обязательно, чтобы меня поддержать и сказать очень ценные для меня слова.

Слышать из уст Винер – выдающегося тренера, уникальной личности – о себе как об одном из самых талантливых артистов современности, чье творчество она очень высоко ценит, – это же, как говорится, еще надо пережить. Тем более что Ирина Александровна, известная независимостью и бескомпромиссностью, «пленных не берет».

16

Свой 17-й сезон 2008/2009 в Большом театре я начал в привычном режиме нон-стоп. Открыв его «Корсаром», я сгонял в Милан, чтобы станцевать там благотворительный концерт, оттуда махнул на выступление в Донецк. Потом исполнил все свои афишные спектакли в ГАБТе.

Далее шел юбилей – 50 лет творческой деятельности Е. Максимовой и В. Васильева. Я подошел к Екатерине Сергеевне: «Ну что, будем делать все старое?» Там в обойме стояли «Щелкунчик», «Жизель», «Анюта» и гала в конце. Я говорю: «Екатерина Сергеевна, есть интрига! Вы дадите „Щелкунчик“ Овчаренко, а я введу в „Жизель“ любую вашу ученицу». Екатерина Сергеевна засмеялась: «По рукам!»

Но последнее слово было за Васильевым. Он позвонил: «Я согласен на Овчаренко в „Щелкунчике“, но тогда в гала ты станцуешь с Артемом мой новый номер на Сороковую симфонию Моцарта».

Владимир Викторович сочинил «Аlter Ego». Уже в сентябре мы стали его репетировать во МГАХ. По технической сложности – что-то запредельное. Васильев, зная мои возможности, придумал такие комбинации, что станцевать это кому-нибудь другому на уровне оказалось бы очень сложно. А я еще должен был обучить Овчаренко…

День начинался так: мы с Артемом в зале МГАХ делали класс, затем репетировали «Щелкунчик», а потом приходил Васильев, и мы работали над «Аlter Ego».

В один из таких дней позвонил Л. Т. Жданов, сказал, что хочет меня поснимать. Леонид Тимофеевич в связи с преклонным возрастом уже не преподавал в школе, он вновь занялся фотографией. На основе его, ждановского, самого большого в мире частного архива балетной фотографии – более 250 тысяч единиц хранения! – в 2007 году был создан фонд «Новое Рождение искусства», основателем которого стал юрист по образованию, эрудит и меценат И. Ю. Жигачев.

Игорь Юрьевич был человеком широким по натуре, но очень избирательным. Влюбившись в творчество Жданова – непревзойденного фотографа, а через него в балет, он спонсировал оцифровку его архива, проведение многочисленных фотовыставок, создание цикла фильмов для Интернета «Жить балетом», посвященного АРБ им. А. Я. Вагановой. И дарил все это академии с радостью, безвозмездно.

Жданов как фотограф, создавший летопись Золотого века Большого театра и не только, тоже был человеком очень избирательным. Он далеко не всякого артиста снимал. В объектив его легендарного старенького Nikon’а попадали только «первачи», начиная с М. Т. Семёновой, чьим партнером он был, являясь солистом ГАБТа, Г. С. Улановой – соседки по дому на Котельнической набережной, – М. М. Плисецкой, Н. Б. Фадеечева и далее имена только такого уровня.

Последние снимки, которые Леонид Тимофеевич сделал до нашей с ним встречи, относятся к 1980-м годам – это Московское хореографическое училище. Он там преподавал классический и дуэтный танец. Но потом Жданов положил свой знаменитый Nikon на полку на долгое время. В школе в те годы вообще никто не снимал, потому у меня практически нет никаких фотографий в пору ученичества. Вот жалость-то.

Жигачев решил вернуть Жданова в мир фотографии. Дальше знаю эту историю со слов И. П. Дешковой, моего педагога по истории балета в МАХУ, ставшую к тому времени PR-директором фонда «Новое Рождение искусства»: «Идею создать серию снимков „Николай Цискаридзе“ Леонид Тимофеевич воспринял с радостью. Он даже повеселел, ожил. Мы с нетерпением ожидали, когда же Жданов пойдет в театр. Но совершенно неожиданно все застопорилось.

Я позвонила Леониду Тимофеевичу, чтобы узнать, в чем дело. „Знаешь, Ирка, – кислым голосом, не предвещавшим ничего хорошего, сказал он, – я Цискаридзе снимать не буду. Он „зазвездился“. В школе прошел мимо меня и даже не поздоровался!“

Характер Жданова не из простых, если он говорил нет, значит, нет. Обдумывая план спасения проекта „Цискаридзе“, я сидела дома, рассеянно нажимая на кнопки телевизионного пульта. Внезапно на экране со значком ТВ „Культура“ появился Коля! Но главное – он был в очках! Я бросилась к телефону: „Леонид Тимофеевич! – завопила я. – Скорее включайте „Культуру“, там Коля в очках! У него же близорукость! Он потому с вами и не поздоровался в школе, что без очков был!“

Я услышала, как Жданов включил телевизор. Через несколько мгновений, которые показались мне вечностью, его умиротворенный голос произнес: „Завтра пойду снимать твоего Цискаридзе“».

17

Сначала Леонид Тимофеевич фотографировал меня в Большом театре. Щелкал, как говорится, без всякого удовлетворения. Сразу заявил, что надетый в тот день комбинезон-«песочник» режет линию моих длинных ног. Сказал, что придет еще раз.

В день появления Жданова в зале МГАХ, мы с В. В. Васильевым репетировали «Аlter Ego». Настроение у меня было скверное. Номер Владимира Викторовича отнимал массу времени и сил. К тому же я был страшно голоден, с утра ничего не ел.

Я уже собрался уходить, когда в проеме двери вырисовалась фигура Леонида Тимофеевича. Я понял, что мой завтрак-обед-ужин откладывается. Жданов тоже не выглядел бодрячком, оказалось, он битых два часа из соображений деликатности просидел в коридоре, ожидая конца нашей репетиции.

«Что вы хотите?» – устало спросил я Леонида Тимофеевича. «Ну-ка, встань мне в „Нарциссе“», – предложил он и пощелкал меня, одетого снова в комбинезон-песочник. Потом поинтересовался: «А еще что у тебя есть из одежды?» На стуле лежал мой светло-серый мягкого трикотажа костюм – штаны и кофта, не доходившая до пояса. Я напялил его из последних сил.

Перед моими глазами стоял мираж – большой, сочный, с золотистой корочкой стейк, и больше ничего!

«Коль, сними туфли и закатай штаны, давай в таком виде попробуем еще раз», – руководил Леонид Тимофеевич. В полнейшем изнеможении я постарался выполнить его просьбу. Тут лицо Жданова прояснилось и, хитро улыбаясь (он вообще был внешне похож на «Пана» М. Врубеля), он сказал: «А что еще можешь?»

Совершенно не соображая, озабоченный исключительно стейком, я собрался, из последних сил выдохнув: «Поза Меркурия». Раздался мягкий щелчок ждановского Nikon’а, которым он снимал Большой театр в течение 50 лет. «Всё», – заявил почему-то очень довольный Леонид Тимофеевич. Эпохальная, без преувеличения, фотосессия длилась всего несколько минут.

Увидев эти снимки, я был поражен. Никто не мог бы сказать, что их сделал человек в 80 лет, настолько они современны и прекрасны, лучшее, что Жданов как фотограф создал в последние годы своей жизни. Мне повезло, я успел вскочить в последний вагон уходящего «поезда», вскоре Леонида Тимофеевича не стало…

На основе этой фотосессии в Государственном музее А. С. Пушкина фонд «Новое Рождение искусства» устроил выставку с длинным, но очень знаковым и лестным для меня названием: «Хореограф – Фотограф – Танцовщик: Голейзовский – Жданов – Цискаридзе». В его залах, кроме моих больших, как картины – размером 120 × 70 см, – фотографий, были очень известные ждановские снимки Е. Максимовой в «Мазурке», В. Васильева и Н. Бессмертновой в «Лейли и Меджнун», потрясающие портреты самого К. Голейзовского, с которым Жданов очень дружил…

18

«Щелкунчик» для Овчаренко я-то выпросил, теперь предстояло приготовить с ним с нуля эту партию. В другой ситуации кто бы дал ему в Большом театре это станцевать на втором году работы?

Подготовка роли у меня всегда происходит по методу Семёновой – сначала география, то есть техническое освоение текста, а потом история, то есть нюансы. Географию мы приготовили, вбивал я ее жестко. Есть фотография, где я, схватив Артема за шевелюру, показываю, куда ему смотреть. Он злился, когда я стыдил его за непонимание элементарных вещей. Сказку Гофмана он так и не смог осилить. Гофман? Он вообще не понимал, что это такое.

Как только наступал эмоционально важный для партии момент, Артема заклинивало. Он вообще ничего не чувствовал. Над сценой, когда Принц поднимается и открывает свое лицо, мы бились уже вдвоем с концертмейстером. Овчаренко не мог попасть в музыку. Не выдержав, пианистка стала считать вслух, привставать, притопывая в такт. Артем с вызовом бросил: «Да не слышу я, как вы!» Его раздражала эта пустая, по его мнению, трата времени. Уже работая в Академии Вагановой, я как-то спросил одного ученика, зачем он пошел в балет. И услышал убийственный ответ: «Чтобы прыгать». Артем тоже думал, что балет про «прыгать».

Я не хотел, чтобы Максимова с Васильевым мне сказали: «Колька, что ты нам подсунул?», потому не давал поблажки ни Артему, ни себе самому. Кстати, столько лет прошло, недавно я специально посмотрел свежие записи «Щелкунчик» с Овчаренко. Он в этой сцене до сих пор ни разу в музыку так и не попал…

В итоге Артем станцевал утренний спектакль «Щелкунчика». Домой в тот день я не добрался. Поспав пару часов на диванчике в своей гримерной, вечером вышел на сцену в «Жизели».

Максимова была довольна моей работой с Овчаренко, Владимир Викторович тоже хвалил. Насколько я помню, все репетиции к юбилейным торжествам, посвященным дуэту Максимова-Васильев, а это сентябрь и октябрь 2008 года, вела именно Екатерина Сергеевна. Она пропадала в залах целые дни.

Закончился юбилей, начались «Короли танца», и поехали мы по городам и весям: Новосибирск, Екатеринбург, Челябинск, Уфа, Киев, Одесса.

Вернувшись в Москву, я принял участие в вечере в честь 80-летия А. В. Баталова, его проводил Благотворительный фонд А. Б. Усманова. Мы познакомились с Алексеем Владимировичем, когда вместе получали премию «Триумф». Его дочка Машенька ко мне очень тепло относилась и свою дипломную работу на сценарном факультете ВГИКа посвятила мне. Она вошла в написанную Машей книгу сказок. У меня она есть с ее дарственной надписью – «Князю балета Николаю Цискаридзе».

Когда в телефоне раздался такой знакомый с детства, невероятно красивого, теплого тембра голос Алексея Владимировича, я просто замер: «Коленька, вы бы не согласились поучаствовать в моем юбилее?» Я предложил «Послеполуденный отдых фавна». Идея Баталову очень понравилась. С Таней Чернобровкиной мы его и исполнили. Весь балет, как полагается, в декорациях, с оркестром.

19

Закрывался год, как обычно, 31 декабря «Щелкунчиком». Машу со мной танцевала Лена Андриенко. Я уже говорил, что она и одноклассник Илюша Кузнецов – мои единственные друзья детства в Москве.

Так вот об Андриенко. Придя в Большой театр в 1991 году, она года три репетировала с М. В. Кондратьевой. Однако прогресса от тех занятий не наблюдалось. Ленка перешла к Т. Н. Голиковой. Но и там, по понятным причинам, ловить оказалось нечего. Для совершенствования и роста предстояло что-то менять.

К тому времени я уже вовсю занимался в классе М. Т. Семёновой, стал Андриенко уговаривать: «Иди к Марине Тимофеевне, не пожалеешь». Ленка поначалу отказывалась: «Ты что! Я ее боюсь, и уроки у вас там такие сложные!» Но страх страхом, а профессионально развиваться надо. Сначала Андриенко появилась в нашем классе, а затем до последнего дня работы Семёновой в ГАБТе все свои партии с ней репетировала. Так Ленка стала «семёновкой».

Марина Тимофеевна ужас как не любила темный цвет. Потому на уроке мы могли позволить себе любую одежду, кроме черной. Если кто-то вдруг приходил в черном, она раздражалась: «Что, опять в трауре?»

Мы старались нарядно в классе выглядеть, что создавало совершенно особенную атмосферу на уроке. Андриенко в этом смысле могла служить образцом.

Театр. Утро: дверь открывалась, на пороге зала появлялась тоненькая, немыслимо аккуратная девушка в розовом купальничке, в розовых шортиках или розовой юбочке, в розовых шерстянках. Такая девочка-девочка.

Мало того что вся ее одежда была подобрана по цвету, Ленка всегда носила очень красивые ювелирные украшения, чаще всего гарнитуры: колечко, сережки маленькие, подвеска или изящный крестик на цепочке. Причесана она тоже всегда была безукоризненно, ни одна выбивающаяся прядь волос не должна была нарушать продуманный образ аккуратистки-отличницы.

Дополнением к такому виду служила красивая сумочка дорогого бренда и еще сумка большая по размеру, тоже розовая, предназначенная для балетных принадлежностей. Зайдя в зал, Ленка садилась на пол, доставала оттуда пуанты, ювелирно обшитые по линии «пятачка», с выглаженными и аккуратно завернутыми розовыми ленточками.

А дальше наступал мой любимый момент во всей этой церемонии: тоненькая Леночкина ручка с изящным браслетиком на запястье, с наманикюренными пальчиками ныряла в большую розовую сумку и вынимала оттуда… огромный, с потертой ручкой, видавший виды, большой молоток, впору для какого-нибудь матерого слесаря из ЖЭКа.

Тут Ленка кровожадно им замахивалась, поднимая его чуть ли не над своей головой, и с силой, невероятной для такого хрупкого создания, начинала что есть мочи лупить этой кувалдой по носкам пуантов, подгоняя жесткость туфель под свою ногу!

Каждый раз я ждал этого мини-спектакля, затаив дыхание от восторга. Мои ожидания Андриенко никогда не обманывала. Это действо выглядело парадоксальным и невероятно смешным. Прямо кадр из какого-то фильма Чарли Чаплина…

20

Но вернусь к «Щелкунчику». Перед спектаклем Андриенко зашла, чтобы поздравить меня с днем рождения. В гримерной стояла большая корзина с фруктами, вином, шампанским и тремя книжками: «Драматургия балетного театра XIX века», «Основы классического танца» и «100 балетных либретто».

«Кто тебе такое подарил? У тебя нет этих книг?» – удивилась Ленка. «Нет, это Тёмику». – «В смысле?» – «Так у него тоже сегодня день рождения». – «Да-а-а, – недобро посмотрев на меня, сказала Андриенко, – только ты можешь так замаскировать книги. Лишь бы он их прочитал… не прочитает. Ой, ты еще с ним наплачешься. Не делаешь ты, Коля, никаких выводов!»

Выводов я и правда не делал. К концу сезона я отрепетировал и отдал Овчаренко свою партию в «Симфонии до мажор» Баланчина.

Летом 2009 года в Москве должен был состояться XI Международный конкурс артистов балета под председательством Ю. Н. Григоровича, посвященный М. Т. Семёновой. При встрече я попросил Юрия Николаевича, чтобы он разрешил Овчаренко станцевать «Сильфиду». Балет должен был идти в Большом театре на открытии конкурса. Вроде как ученик ученика великой Семёновой продолжает ее дело. Григ дал «добро», я начал с Артемом готовить партию Джеймса.

21

28 апреля 2009 года в Большом театре устроили какой-то дополнительный просмотр артистов по приему в труппу. Все педагоги, входящие в комиссию, собрались в зале. Все, кроме Максимовой. Она в последнее время неважно себя чувствовала, но продолжала приезжать на работу на своей машине. Когда я видел, как Екатерина Сергеевна паркуется на театральной стоянке, мне дурно становилось.

…Бегу как-то по коридору, на банкетке Максимова сидит. «Екатерина Сергеевна, что вы тут?» – «Не хочу в раздевалку идти, там девочки, шумно». – «Пойдемте ко мне в гримерку, я вас чаем напою». Максимова уже очень плохо ходила, только в зале это было незаметно, она всё сама показывала.

У Екатерины Сергеевны была больная спина. Сначала страшное падение с верхней поддержки на репетиции, потом в Челябинске, когда она репетировала «Анюту», ей сделали неудачно укол, задели нерв. С тех пор она постоянно испытывала страшные боли.

Я налил Кате чаю, достал какие-то конфеты и сказал: «Екатерина Сергеевна, принесите мне все ваши снимки, все бумаги. У меня есть возможность устроить вас в очень хорошую клинику, где вам помогут».

Она принесла. Я связался с Германией, нашел людей, которые были готовы все оплатить. Но, услышав про операцию, а ей нужна была именно операция, Максимова категорически сказала нет. Как я ее ни уговаривал, ни просил, Екатерина Сергеевна не согласилась.

Иногда, когда я проходил через зал, где Катя с кем-то из учениц репетировала, она просила: «Коль, посиди со мной?» Если нужно, я вставал, показывал, что Екатерина Сергеевна хочет. Она меня то за руку возьмет, то голову мне на плечо положит. У фотографа ГАБТа Лены Фетисовой есть несколько таких кадров. Катя на них такая счастливая, довольная, смеющаяся…

В тот день всей комиссией мы в зале Максимову ждали-ждали, в результате начали просмотр без нее. Ко мне подошел Янин и шепнул, что на девочек смотреть не надо, нужны мальчики высокие для кордебалета. Среди отмеченных мной ребят оказался некий Родькин.

После просмотра я зашел в канцелярию. Ровно в этот момент раздался звонок. Сообщили, что Максимова ночью умерла. Она ушла во сне, говорят, что такую смерть Господь посылает только праведникам. Состояние у меня было чудовищное, я поехал в храм, заказал службу. Катя была верующим человеком.

Когда хоронили Уланову и Бессмертнову, их из театра выносили люди с повязками «Ритуал», мы на гастролях были. Когда в театре прощались с Максимовой, я сказал ребятам: «Не могу позволить вынести Катю чужим, величайшую балерину должны нести артисты».

Подняли мы ее гроб, Янин тоже пытался пристроиться, но его оттуда попросили. Екатерина Сергеевна даже эту фамилию слышать не могла…

Хоронили Максимову на Новодевичьем кладбище, отпевание проходило у могилы. Небо свинцовое, моросило. Но когда батюшка, размахивая кадилом, пропел: «Возносится раба Божья Екатерина», ровно в этот момент на гроб Екатерины Сергеевны упал яркий луч солнца и секунд тридцать там держался. Толпа сделала на вдохе изумления: «А-а-а-а-а…» Внезапно луч исчез, снова пошел дождь…

На Новодевичье кладбище я часто прихожу. Многие люди, которых я очень любил, с которыми дружил, там упокоились. Когда не стало Улановой, Семёновой, Фадеечева, я понимал, что они ушли в преклонном возрасте, но смерть Максимовой я до сих пор принять не могу. Для меня Екатерина Сергеевна – очень большой друг и очень дорогой человек.

22

15 апреля всей труппой мы ринулись в Минск, танцевать один-единственный спектакль – «Лебединое озеро» на открытии после ремонта белорусского Большого театра. Заходим туда, вижу, всюду лифты немецкого производства. Когда в телевизионном интервью меня спросили: «Как вам наш театр?» – я искренне ответил вопросом на вопрос: «А почему вы у себя в театре свои, могилевские, лифты не поставили? А то у нас в театре они стоят в прямом смысле слова, все время ломаются!»

Мои перемещения по миру по скорости и неординарности маршрутов заслуживают книги рекордов Гиннеса. Вернувшись из Минска в Москву, я полетел в Нью-Йорк на гала «The Great» в честь П. А. Пестова, ему исполнялось 80 лет. Вечер устраивал мой одноклассник Гена Савельев и его жена Лариса Клевкина на сцене City Center. К Гене Пётр Антонович всегда хорошо относился, тот был очень трудолюбивым, тихим мальчиком. Не припомню, чтобы Пестов в классе его ругал. Гена всегда старался, Пётр Антонович всегда это ценил.

Реклама гала была на высшем уровне: в «Русской мысли» напечатали интервью учеников Петра Антоновича, на здании City Center красовалась афиша с высказыванием Барышникова по поводу Пестова. Большая редкость, чтобы Михаил Николаевич о ком-то лестно отзывался. Он, как и Пестов, являлся учеником А. И. Пушкина.

В Нью-Йорк съехались многие пестовские ученики. Приехал и юбиляр со своим классом мальчиков из Штутгарта. Их было человек восемь, они показывали фрагмент урока – allegro.

Зайдя в репетиционный зал, я достал кроссворд, сев, как обычно, на шпагат, начал его разгадывать. Краем глаза вижу, хоть и близорукий, что какой-то мужчина невероятной красоты, холеный до невозможности, репетирует с детьми. Вдруг он подходит: «Коля, а ты что, меня не узнаешь?» Я глазам не поверил – мой одноклассник Димка Кулев!

Дима был известен в школе не столько своими танцами, сколько рассказом о «Баядерке». Наш педагог по истории балета И. П. Дешкова, будучи не в силах слушать его ответы, как-то попросила меня принять у Кулева зачет. «Ну, что там тебя Ирина Павловна спрашивала?» – поинтересовался я строгим голосом. «Про „Баядерку“, про что этот балет». – «И что?» – «Ну, там все сначала танцевали-танцевали, а потом пришел мужик с двойной фамилией…» – «C какой двойной фамилией?» – подскочил я. «Ну, в красном он был одет!» – «Великий брамин, что ли?» – изумился я. «Конечно! Да! Он!» – радостно завопил Кулев. Не знаю, как для Димы, но с этого момента Великий брамин всегда был для меня – мужик с двойной фамилией!

А Дима состоялся в Штатах, стал очень успешным человеком на балетном поприще, руководителем престижной школы.

23

Настало время репетиции гала на сцене. Увидев последовательность танцующих, я удивился – моя «Кармен. Соло» Р. Пети шла после «Voyage» Р. Занеллы в исполнении Малахова. Я подошел к Савельеву, мол, как-то нехорошо мне после Володи танцевать, он все-таки старше. «Володя сам попросил до тебя выйти», – сказал Гена. Малахов отдал мне самую «козырную» позицию в гала.

Прихожу на сцену, вижу, Малахов стоит лицом к станку, разогревается. Я, присев на уровень роста Пестова, как заору, не забывая заикаться: «Что-то т-ты, дет-т-т-точка, не стараешься!» Володю как током ударило, начав поворачиваться, он увидел мою физиономию: «Сволочь! Сволочь! – заорал он. – Я специально пришел пораньше порепетировать, чтобы Петя меня не видел!»

Начался прогон. Малахов уже вышел на сцену, когда за кулисами появился Пестов со своими учениками. Поставил около меня, греющегося, стул, стал со мной сплетничать. Зная, что Пётр Антонович обожает оперу, я купил нам билеты в Metropolitan. Но Пестов постарел и так плохо себя чувствовал, что идти туда отказался. Он задыхался, делал три шага и долго хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег, еще три шага и опять задыхался. Если он отказывался идти на оперу, значит, дела плохи…

Сидя в кулисе, время от времени рявкая на меня, как в детстве: «Не спеши!», Пестов одним глазом смотрел на сцену. Его ученик Юра Посохов являл миру свою хореографию, а точнее нечто, поставленное им на музыку «Раймонды» А. Глазунова. Все, кто проходил мимо Пестова, кланялись ему с благоговением, как священной корове, с придыханием: «Здравствуйте, Пётр Антонович!»

Подошел и Посохов, заискивающе: «Здравствуйте, Пётр Антонович!» Пётр Антонович открыл рот: «Юра! Ты же воспитывался в лоне великой русской культуры!» – «Да, Пётр Антонович!» – радостно согласился Юра. «В одной из лучших в мире школе классического танца!» – «Да, Пётр Антонович!» – «Так что же ты, Юра, такую немузыкальную херню ставишь?!» – мрачно возмутился Пестов. Посохова как ветром сдуло, а я подумал: да, интересный у нас концертик намечается!

На самом деле Пётр Антонович страшно переживал, когда его ученики проваливались в профессии. У него сердце кровью обливалось. Для него было очень серьезно то, что Посохов своим бездарным хореографическим опусом, поставленным просто мимо нот, предал великую русскую музыкальную культуру. Пётр Антонович был помешан на музыке, ее соответствию танцу.

Тут Пестов на меня переключился: «А ты что танцуешь?» – «„Кармен. Соло“ Ролана Пети», – ответил я. «А что, – с ядом в голосе промолвил Петя, – классику уже не можешь?» – «Ну что я вам в арабеске опять буду стоять, хотел для вас что-то новое станцевать. Вы из зала посмотрите, – предложил я ему и храбро добавил: – Я вообще-то неплохо это танцую». «Посмотрим», – кровожадно крякнул Пётр Антонович.

В этот момент рядом выросла фигура Ратманского. Пестов, сидевший на табурете, от него демонстративно отвернулся. Лёша не поленился, зашел с другой стороны. Пестов опять отвернулся. В то время Ратманский уже жил в Нью-Йорке, являясь главным балетмейстером American Ballet Theater. Ему ничего не оставалось, как вслед за Посоховым раствориться в темноте кулис. Когда он ушел, я сказал: «Пётр Антонович, ну неужели вам сложно с ним поздороваться?» – «С ним? Никогда не прощу ему того, что он вытворял в Большом театре!» – огрызнулся Пестов.

Гала, посвященный Петру Антоновичу, открывался выступлением его штутгартских учеников, потом выходили ученики его учеников: Леня Никонов из Милана со своими мальчиками, Саша Ветров со своими, еще какие-то его выпускники, работавшие по всему миру. Но смотреть в зал Пестов пошел только на Малахова и на меня.

В финале концерта мне с трудом удалось вывести Петра Антоновича на сцену на поклоны. Пестов, кривясь, вышел, прижимая к себе жуткую брезентовую сумку на замусоленном ремне, с которой наотрез отказался расставаться. Тут ему навстречу, сладко улыбаясь, шагнул Ратманский, чтобы вручить нечто в виде обелиска то ли из прозрачного пластика, то ли из стекла. Пётр Антонович на какое-то мгновение замер. Он – эстет – такие штуковины на дух не переносил. Но затем, не дав Лёше опомниться, буквально выхватил у него подношение и брезгливо отвернулся…

Когда занавес закрылся, Пестов от напряжения даже всплакнул. Положение спасла Колпакова, которая пришла к нам на сцену, сказала ему очень теплые слова. Тут Петя расцвел, Ирину Александровну он обожал. Показывал нам в школе записи ее выступлений как образец музыкальности, стиля, считая ее эталоном классической балерины. Более высокого звания для Петра Антоновича не существовало.

Не знаю, что Пестов сказал Малахову, но мной он в тот вечер был страшно доволен: «Колька, это вообще другой уровень! Это было так музыкально!» Заслужить от него подобные слова казалось вообще нереально. Счастливым я вернулся домой.

Позднее я узнал, как Пётр Антонович оценил мое выступление: «Так, как Коля, больше никто не сделает! Очень мало кому из танцовщиков удается быть неповторимым. Вы видели, как он „Кармен“ танцует? Пятнадцать минут один держит зал! Это не каждому дано».

24

Когда продюсеру проекта «Короли танца» С. Даниляну исполнялось 50 лет, он решил отпраздновать свой юбилей в Оранж Каунти. Незадолго до этого Сергей позвонил, сказал, что договорился с Б. Я. Эйфманом и тот поставит для меня номер.

В свое время у меня не сложилось станцевать балет Эйфмана «Русский Гамлет» в Большом театре. Начав репетировать, я быстро понял, что это не моя роль, и отказался. Где российский император Павел I и где я – долговязый чернявый грузин?

Быть может, Эйфман и обиделся на меня тогда, но зла, к счастью, не затаил. Встречаясь с Борисом Яковлевичем, то и дело ему напоминал: «Я старею! Поставьте мне „Демона“, спешите, это ваша тема». Наконец Эйфман сказал: «Коля, „Демона“ вам ставить не буду, я поставлю для вас „Падшего ангела“, у меня есть хорошая задумка».

Мы договорились, что я приеду в Петербург, попробуем порепетировать, чтобы понять: получится – не получится. У Эйфмана ведь очень сложная хореография, ее с налета не взять, в нее надо погрузиться. Проведя «пробу пера», мы решили начать работать.

У нас сложился очень хороший человеческий контакт, но мне с непривычки приходилось страшно тяжело. После репетиций болело все – спина, ноги… Совершенно другая пластика и приемы исполнения движений.

В то время Данилян как импресарио очень активно катал коллектив Эйфмана по Америке. Я прилетел в Штаты, над «Падшим ангелом» мы работали в Нью-Йорке и Чикаго. Это был рассказ об Ангеле, только что изгнанном из Рая и находившемся между мирами. Мне понравилось, как тонко в номере Эйфман соединил музыку американца С. Барбера и грузина Г. Канчели.

Занималась мной Ольга Калмыкова, ассистент Эйфмана, которая оказалась бесподобным репетитором, просто бесподобным. Любую задумку Бориса Яковлевича она моментально переводила на понятный мне язык, адаптируя ее к моему телу и моим возможностям. Проработав долгие годы с Семёновой, Улановой, Фадеечевым, казалось, мне будет очень трудно найти педагога-репетитора подобного уровня, но Оля была именно таким человеком в области хореографии Эйфмана.

В Оранж Каунти я приехал с готовым «Падшим ангелом». Кроме «королей» и труппы Эйфмана, в концерте принимали участие и другие артисты. В том числе молодые солисты ГАБТа Н. Осипова с И. Васильевым, которых Сергей тоже продюсировал. Они собирались танцевать pas de deux из II акта «Жизели».

Не могу сказать, что не был удивлен выбором их репертуара. Наташе с ее телосложением длинный тюник противопоказан по определению, про ее партнера – низкорослого, с непропорциональной фигурой и короткими, более чем плотными ногами – даже говорить не буду. Данилян попросил меня с ребятами порепетировать. Я честно пришел в зал, попробовал, но прислушиваться к моим советам они не собирались, у них имелось собственное понимание «романтического» балета.

Дальше совсем смешно. Приехал Володя Малахов, звонит мне: «Привет, звезда! Жду тебя на завтраке!» Я спустился в ресторан. Сели за столик, Володя открыл буклет гала, где по обыкновению напечатали программу: «Ой! Колька, а ты видел?» – подскочил он. «Что такое?» – «Ваня Васильев танцует „Жизель“!!!» И вдруг испуганно, тихо, почти шепотом, добавил: «Мы что… уже умерли?» Это была гениальная ремарка! «Нет, Вовочка! Нас, видимо, просто похоронили!» – захохотал я. «Нет, ну, ты понимаешь, – продолжал Малахов без капли иронии, – пригласить приехать на гала двух главных Альбертов мира и дать его танцевать… Ване Васильеву!» Он был просто ошарашен. Пристально посмотрев мне прямо в глаза, Володя задумчиво произнес еще раз: «Мы что, уже умерли?»

Гала мы станцевали с блеском, на следующий день все разъехались. Я по просьбе Даниляна задержался, чтобы дать большой мастер-класс для американских детей. Это был мой первый подобный опыт за границей.

25

Я занимался своими делами, а по Москве поползли слухи о Филине и его личной заинтересованности в юной Анжелине Воронцовой, которая теперь училась в выпускном классе Московской академии хореографии.

Этим событиям предшествовала такая история. Вернувшись в Москву с конкурса «Арабеск» в Перми, в гримерке, как-то между прочим, я рассказал Филину о Воронцовой – хорошей девочке из Воронежа, с которой хотела работать Максимова. И тогда Сергей, уже находясь в ранге руководителя балетной труппы театра им. Станиславского и Немировича-Данченко, быстренько рванул в Воронеж. Он решил «перебить» Екатерину Сергеевну, заполучить Воронцову к себе в коллектив…

В мае, накануне выпускных экзаменов во МГАХ, меня вызвал Иксанов, в директорском кабинете сидел Янин: «Николай, поговорите с Леоновой, вы же кумовья с ней, чтобы Воронцова сделала правильный выбор». Анжелина действительно была лучшей в том выпуске, и борьба между театрами за способного артиста дело обычное.

Я пошел в школу. Марина Константиновна рассказала, что Филин в течение года, пока Воронцова училась в классе у Натальи Архиповой, постоянно наведывался в академию. И что у нее, Леоновой, с Филиным произошел конфликт. Тот потребовал, чтобы Воронцова шла на Международный конкурс артистов балета в Москве, который должен был состояться летом, от его театра, а не от школы, якобы у него с Анжелиной какой-то контракт. Какой контракт? Девочке не исполнилось и шестнадцати лет. Тут во МГАХ появляюсь я, уполномоченный генеральным директором Большого театра повлиять на ситуацию.

Незадолго до этого при встрече Филин меня шутливо предупредил: «Ты в нашу ситуацию с Воронцовой не лезь!» Я разве что не подпрыгнул: «Серый! Да тебя ж посадят! Она же несовершеннолетняя». «Ничего, я еще на ней женюсь», – ухмыльнулся Сергей. Я пропустил это мимо ушей, меня это не касалось…

Мы с Леоновой прошли в Учебный театр, где шла репетиция. Воронцову я видел второй раз в жизни. Объяснил девочке, что ее официально приглашают работать в ГАБТ. Тогда мы и решили с Мариной Константиновной поставить Воронцову в пару с Овчаренко для конкурса, репертуар у них сходился. Я начал с Артемом активно репетировать «Пахиту» и «Обера»…

До открытия конкурса, до «Сильфиды» с дебютом Овчаренко, остается два дня. На кону стоит моя репутация – в зале будет Григорович, событие посвящено Семёновой. Артем выходит на сценический прогон и безбожно врет порядок рила – массового танца, который, кроме него, исполняют еще 23 артиста! Подсмотреть не у кого, он же стоит впереди всех – роль-то главная! Я беру его в зал, начинаем репетировать.

Артем оказался даже не в состоянии верно сделать порядок движений. Меня от его тупости затрясло, я разорался. Тут Овчаренко берет свои вещи: «Мне это все надоело!» И уходит. У меня тогда мелькнула мысль, что, пока я ездил по гастролям, с Артемом что-то происходило.

26

Первый день сбора жюри XI Международного конкурса артистов балета в Большом театре. Мы подошли к столу, я увидел таблички с фамилиями. Справа от Ю. Н. Григоровича сидел В. В. Васильев, с левой стороны – я.

Когда Юрий Николаевич вошел, обратившись к Владимиру Викторовичу, сказал: «Это танцовщик, с которого я начинал в Большом театре» – и, повернувшись ко мне, продолжил: «А это танцовщик, с которым я закончил руководство в Большом театре». Все зааплодировали. «Но прежде чем мы начнем работу, давайте почтим память двух величайших балерин, которые ушли от нас совсем недавно – Натальи Бессмертновой и Екатерины Максимовой». Мы, молча, встали…

На открытии конкурса «Сильфиду» Овчаренко станцевал, но я не пошел на спектакль. На следующий день Артем явился ко мне домой с букетом цветов, прося прощения. А у меня гости. Все хором стали меня убеждать простить его, мол, срыв у человека произошел эмоциональный, такое случается…

Мне бы на порог не пускать этого мальчика, но стало жалко Анжелину. Надо же, чтобы он в качестве партнера с Воронцовой на конкурс вышел. Я продолжил с парой репетировать, но было очевидно, что с Артемом что-то происходит, он сам не свой ходил, странный, будто его чем-то опоили.

27

После II тура конкурса я засобирался на очередные зарубежные гастроли. Перед отъездом пошли с Овчаренко ужинать. Мы долго сидели в ресторане, говорили о том о сем. Человек, глядя в глаза, клялся: «Николай Максимович, для меня нет никого дороже вас. Никто в жизни для меня столько, сколько вы, не делал…» К тому время я оформил Артему все бумаги на гражданство России, успел поводить по докторам. Его всегда влажные ладони я принимал за проблемы с сердцем, но на деле оказалось, это верный признак человека, который врет постоянно.

На прощанье Овчаренко, как бы невзначай, спросил: «Вы во сколько завтра улетаете?» «В двенадцать двадцать», – сказал я. Ровно в тот момент, когда в самолете попросили отключить все электронные устройства, мой телефон звякнул. Пришло сообщение от Артема, который писал, что я – самый злой и непорядочный человек на Земле, что со мной он не хочет не то что работать, а даже знать, что я существую.

Я летел в США, чтобы с труппой Большого театра станцевать три «Баядерки» (все три в разными партнершами) и «Корсар». Открыв после четырнадцати часов полета компьютер, я увидел, что на одном из самых помойных балетных форумов на меня уже вылита тонна грязи в связи с Овчаренко. О том, как я уничтожал этого гения, рассказывали «очевидцы» событий. Я сразу сказал Янину: «Это дело рук Филина». Тот сделал вид, что не поверил.

Уйдя от меня, Овчаренко начал работать в театре с Фадеечевым. «Коль, – флегматично заметил Николай Борисович, – так бывает, ученики часто уходят от своих педагогов». «Я вас предупредил, как этот ученик от меня уходил. Впрочем, делайте что хотите», – сказал я.

Если честно, то на месте Фадеечева я бы после такой ситуации Овчаренко к себе не взял, никогда бы так не поступил. Николай Борисович поступил. Я это проглотил, продолжил со своим педагогом репетировать, делая вид, будто ничего не произошло.

Однако сотрудничество Фадеечева с Овчаренко быстро закончилось. Николай Борисович явно переоценил его возможности, очень скоро для себя открыв, что без Цискаридзе это «сооружение» на нужном уровне работать не способно.

Время от времени вижу в Интернете записи выступлений Артема. И должен отметить, что прилично он делает только то, чему я его успел научить…

28

И еще заключительный штрих к «портрету» бывшего ученика. Для меня как артиста всегда имело большое значение, как сшит костюм, в каких туфлях я буду танцевать, в общем, все, что касалось профессии.

Когда я начал готовить премьерские партии, у меня возникли проблемы с подбором трико из-за тонкой щиколотки и узкого колена. Трико в этих местах «морщилось», собираясь в некрасивые складки, как колготки у ребенка, купленные не по размеру.

Видя, что я мучаюсь, а это было действительно так, Влад Костин как-то открыл дома свой шкаф и вынул оттуда пару шелковых чулок, некогда принадлежавших его маме. Они были старинные французские с заужениями на щиколотке и в коленке. «Вот, тебе, – сказал Влад, – пойдешь в мастерские, пусть они сделают точное лекало по этим чулкам, повторят все, включая шов, линию пятки. У тебя будет идеальное трико, которое нигде и никогда не будет сборить».

Я поступил так, как сказал Влад. Пошел к нашим мастерам, в трикотажный цех, показал им чулки. Объяснил конкретно, подетально, что мне нужно. Сняли с меня мерки, потом по чулкам вырезали лекало и сшили по нему пробный экземпляр. Я померил, мне очень понравилось, все годы я в таких трико и танцевал.

Однажды Овчаренко как бы между прочим посетовал на свое трико. «Без проблем, – сказал я и повел его к своим закромам, где хранились мои трико, – выбирай, каких цветов они тебе нужны». Я же помнил слова Семёновой, что они с Улановой столько знаний и собственного опыта в меня вложили, что я должен все это передавать дальше. «Профессия отдается бескорыстно!» – такой фразой Марина Тимофеевна закончила свой эпохальный педагогический монолог. Я свято следовал этому «завещанию», готовый откликнуться на любую просьбу своего ученика: от репетиции во внерабочее время до оплаты его проезда, пошива костюма или визита к врачу. Как говорится, спектр услуг «фирмы» педагога Цискаридзе очень широк по своему ассортименту.

Я объяснил Овчаренко, как такое трико надо надевать, где должен проходить шов и тому подобное. Артема не пришлось уговаривать, он взял сразу несколько трико.

Миновало несколько лет. По своим делам я встретился с Н. Ю. Гришко, чья компания «Гришко» выпускает балетную обувь, одежду, аксессуары. И слышу, что он с Овчаренко собирается запускать какую-то линию одежды. Услышав это, я аж подпрыгнул! «Кто? С кем?» – не веря своим ушам, воскликнул я.

О какой линии одежды могла идти речь относительно человека, который выглядит на сцене в своих костюмах и гриме как ряженый? Гришко сказал, что Артем принес ему в офис трико, запатентованное на имя Овчаренко. Его-то компания и собирается выпускать. «Постойте, Николай Юрьевич, – не выдержал я, – но это трико – мое с Владом Костиным изобретение». «Как ваше? Артем ничего такого не говорил… Мы уже все обсудили…»

Мне оставалось только молча развести руками. Вот это прыть у человека, никаких сдерживающих факторов, никаких моральных устоев и границ. Я слышал, что это трико действительно начали выпускать. Гришко даже оплатил свадьбу Овчаренко. Однако все закончилось довольно быстро и бесславно.

Через какое-то время мы с Николаем Юрьевичем где-то пересеклись, я поинтересовался, как обстоят дела с выпуском «моего» трико. Наступила очередь Гришко развести руками. Сказал, что Овчаренко оказался совершенно непорядочным человеком и что даже слышать эту фамилию он больше не хочет.

29

Оттанцевав в Штатах, я вернулся в Москву. Воронцова получила Первую премию и золотую медаль на XI Московском международном конкурсе артистов балета. Она шла работать в Большой театр.

К этому моменту я сделал все, чтобы в ГАБТ вернули как педагога-репетитора Нину Семизорову. Снова, как в истории с Людмилой Семенякой, я ходил и просил Иксанова, объясняя, что Семизорова – значимая балерина. Я тогда сказал Нине: «Хорошо, что ты пришла. Есть девочка способная, Анжелина Воронцова, наверное, ее тебе отдадут».

Неожиданно раздался звонок от Иксанова: «Мы тут посовещались, Николай, решили, что в театре с Воронцовой будете работать вы». Сначала я не соглашался, потом предложил: «Давайте я вернусь из отпуска чуть раньше, попробую с девочкой пару недель поработать, тогда и решим». – «Как раз вы приготовите с Воронцовой „Щелкунчик“, а 31 декабря его вместе станцуете», – послышалось в трубке.

Я улетел в Париж, где начинались торжества по поводу 100-летия «Русских сезонов». В рамках проекта А. Лиепы я танцевал «Синего бога» и «Шехеразаду» в Théâtre des Champs-Elysées с труппой Кремлевского балета. Французская публика и критики принимали нас восторженно. Весь Париж оказался обклеен моими фотографиями. Потом я еще исполнил в итальянской Равенне Золотого раба и Нарцисса в гала в честь М. Плисецкой.

Сезон 2009/2010 должен был начаться после сентябрьских гастролей ГАБТа в Вильнюсе, куда везли только два «Корсара». Первый спектакль отдали нам с Александровой, второй – Осиповой с Васильевым.

Полагалось торопиться, входить в форму после отпуска. За две недели до поездки в Литву на утренний урок в театре собрался весь мой класс. Пришла и Анжелина Воронцова. Было видно: девочка очень способная, с отличной координацией, природным вращением, красивой стопой, растянутая, давали о себе знать занятия художественной гимнастикой в детстве. Но начальной базы, обязательной для классического танца, в ногах у нее не было. Я понимал, что придется учить с азов.

Через день ко мне в класс пришли два только что принятых в труппу парня. Я забыл, что одного из них видел весной на просмотре. Высокий, складный, очень худой, лицо красивое, как с картинки глянцевого журнала. Отметив про себя его внешность, я тут же переключился на Анжелину, которую стал звать Линой. За эти две недели до отъезда мне полагалось понять – беру Воронцову себе в ученицы или нет.

На тот момент вокруг Лины творилось что-то невообразимое. Она являлась обладательницей всех мыслимых наград, которые присуждались ученикам хореографических училищ: лауреатом, стипендиатом, призером…

Сам В. В. Васильев души в Лине не чаял, восхищался ею. Ставя свой новый балет (вне репертуара Большого театра, но с приглашением его артистов) «Заклятие рода Эшеров», он пригласил Воронцову на главную роль. К тому же она была открытием совсем недавно ушедшей из жизни Максимовой. На нее как на ученицу очередь из женских педагогов ГАБТа стояла, все хотели ее взять, все-все-все. А тут вам – Цискаридзе!

Я тогда сказал Янину: «Ты понимаешь, что ты меня сейчас делаешь врагом их всех, сразу?» – «Ты же видишь, девочка способная, но у нее нет базы начальных классов, надо в ногах у нее валяться. Никто, кроме тебя, этого делать не будет».

Подумал я и согласился. С того момента каждый день после утреннего урока, мы с Линой репетировали вариацию из «Дон Кихота» и Машу в «Щелкунчике».

30

Краем глаза на уроке я видел, как старается новичок-красавчик. Но по ногам выпускник школы «Гжель» и выглядел как выпускник школы «Гжель». Я подумал, что после первого урока парень ко мне на класс больше не придет, у меня сложный урок, долгий. Я же не только комбинации задавал, а, как Семёнова, замечания артистам делал, поправлял их, как в школе. Так больше никто в театре не работал.

Вдруг вижу, красавчик и на следующий день пришел, и на другой, и на третий. Старается. Как-то дошли до больших прыжков, я задал комбинацию. Этот ребенок как скаканул! Я в шоке, потому что со времен Ирека Мухамедова не видел, чтобы парень без малейшего усилия оттолкнулся и взлетел!

Тут я его подозвал, спросил, как зовут. «Денис Родькин», – ответил он. «Ну, давай, будем с тобой что-то пробовать». 19 лет парню. Самое большее, на что он мог рассчитывать с такой школой в ногах – это стоять на сцене с алебардой.

Теперь после общего класса Лина с Денисом вновь вставали к станку, я падал в их ноги в прямом смысле слова, выворачивая, выправляя стопы и колени. Начинали мы с элементарных plie и tendu, входящих в программу первого года обучения в хореографическом училище.

Янин, занимавшийся в моем классе, увидев, что я начал работать с Родькиным, заявил: «Коль, ничего из него не выйдет, напрасно усердствуешь!» – «А мне кажется, что получится». Ситуация со скандальным и свинским уходом Овчаренко меня сильно задела, хотелось доказать, что я как педагог способен создать артиста даже из такого непростого материала.

Второй момент. Я нуждался в Денисе как в партнере для Лины на наших репетициях. Мне было сложно танцевать с ней в дуэте и в то же время как педагогу видеть ее со стороны. Заодно, подумал я, научу Дениса держать, навыки дуэтного танца пригодятся парню.

Я заранее договорился с Наташей Архиповой, что в мое отсутствие, 2009 год оказался забит выступлениями, она будет Воронцовой заниматься. Лина ведь в ее классе выпускалась.

Здесь очередной раз надо сказать большое спасибо моей куме, ректору МГАХ М. К. Леоновой. Она мне очень тогда помогала, к тому же мы ведь родственники – я крестил ее дочку Анечку. Сначала Марина Константиновна дала мне возможность работать в академии с Овчаренко, потом с Воронцовой и Родькиным.

31

В Большом театре (старое здание закрыто, вернее уничтожено) для наших занятий ни места, ни времени не нашлось. Репетиционные залы наперечет. На труппу в двести с лишним человек, на все репетиции, как солистов, так и кордебалета, приходилось только три зала! Один из них – квадратный и два маленьких, прямоугольных. И еще маленькая по размеру Верхняя сцена. Всё!

Из них покат, то есть наклон пола, только в одном зале и на Верхней сцене. Уточню, что в зависимости от того, есть покат или нет, у артистов балета меняется центр тяжести, а значит, и все приемы исполнения движений. То есть человек, привыкший к покату (во МГАХ, прежде МАХУ, все двадцать залов и сцена Учебного театра имеют покатый пол, сцена старого Большого театра тоже была с покатом), должен еще приспособиться к ровному полу, что довольно непросто. А переходить через день с покатого пола на ровный – для артистов кошмарное испытание.

Забегая вперед, скажу, что при завершении строительства так называемого теперь Исторического здания Большого театра ситуация с дефицитом залов не изменилась. В настоящее время ГАБТ при спектаклях, идущих на двух сценах, имеет всего пять репетиционных залов. Из них – только два квадратных. Что означает: в остальных трех невозможно делать многие движения, комбинации, например «круг». Есть зал, в котором нельзя делать верхние поддержки – о потолок, скошенный вниз углом, нависающий прямо над головой, балерина может разбиться. Я же не просто так выступал везде где мог, чтобы этот варварский архитектурный план не был осуществлен…

Когда позволяло время, мы с Линой и Денисом репетировали часа по четыре, пока перед глазами не появлялись звездочки, а ноги не переставали слушаться. Недели через полторы к нам на утренний класс в театре заглянул Ю. Бурлака, назначенный новым художественным руководителем балета Большого театра. Я показал ему Лину во вставной вариации «Дон Кихота», в вариации и коде из «Щелкунчика». Попросил Дениса для начальства продемонстрировать несколько прыжковых комбинаций.

Бурлака сказал, мол, все получается, занимайся дальше. «Ты думаешь продолжать?» – переспросил я его. В глубине души я сомневался, стоит ли мне, в смысле учеников, еще раз наступать на грабли. Кроме того, я понимал, в какую войну из-за Лины ввязываюсь с женскими педагогами. В театре с 1930-х годов не было традиции, чтобы с балериной репетировал педагог-мужчина.

32

Когда мне предложили ехать в Вильнюс на один спектакль, я сказал: «Приеду, если свозите меня на Гору Крестов». Организаторы обрадовались: «Конечно, Николай, все сделаем!»

Еще школьником по телевизору я видел фильм про Андрея Миронова. В нем эпизод – его мама М. В. Миронова после смерти сына поехала на эту священную гору, которая недалеко от Шауляя находится, и поставила там ему крест.

Вильнюс. Гастроли спонсировал какой-то банк, владелец его был русским и стремился к налаживанию российско-литовских отношений. Президенту Литвы отправили официальное приглашение, но последовал довольно некрасивый публичный отказ, СМИ о том много писали.

Станцевав свой спектакль, – кстати, публика принимала ГАБТ замечательно, – мы с Александровой на следующий день поехали на Гору Крестов. Нам дали машину с сопровождающим – высоким красавцем, литовцем по имени Ремигиус.

Когда мы уезжали рано утром, нас провожал Янин: «Ребята, пожалуйста, не выключайте телефон, вы в запасе». Маша, садясь в машину, Гене и говорит: «Учтите, если эта девушка опять упадет в обморок во время спектакля, я за нее дотанцовывать не буду! Даже не звоните!»

«Эта девушка» – Наталья Осипова – в то время уже считала себя величайшей звездой. ГАБТ преподносил прессе и публике ее, тогда совсем молодую балерину, как нечто экстраординарное.

В театре Осипова вытворяла такое, на что даже Людмила Семеняка, известная своими фокусами, не решалась. Наташа позволяла себе упасть в притворный обморок с судорогами за кулисами во время спектакля или устраивала там истерику с воплями, что ничего не видит, что не может встать, что ее тошнит и тому подобное. На замену срочно вызывали кого-то из Народных артисток. Балерина одевалась, гримировалась, неслась к сцене. И тут Осипова волшебным образом приходила в себя. С криком, как в плохой мелодраме: «Я не могу обмануть публику!» – она бежала танцевать спектакль дальше. Эти припадки без стеснения повторялись на глазах у всей труппы из раза в раз…

Потому Александрова, садясь в машину, неслучайно предупредила Янина: «Я не буду дотанцовывать спектакль». Ремигиус, естественно, слышал этот разговор. Когда мы отъехали, он сказал на ломаном русском: «Все-таки вы – балетные люди, злые люди, у вас очень плохой мир». Ремигиус понял, что под именем «девушка» подразумевалась Осипова.

Мы с Машей возмутились, рассказали, какие та устраивает инсценировки, но литовец стоял на своем: «Я с ней разговаривал, возил ее… Наташа хорошая, а вы – нет! Вы всю неправду тут говорите…»

Доехали до Горы Крестов, осмотрели холм, уставленный крестами самой разной формы и размера, там их около 50 тысяч насчитывается. Необыкновенное, странное место, производящее очень сильное впечатление, туда паломники со всего мира съезжаются.

На обратном пути решили заехать в Каунас пообедать в ресторане национальный кухни. Время грибов, а я грибы во всех видах обожаю. Мы с Машей наелись до такого состояния, что еле дышали. Особенно вкусным оказался суп из боровиков, который прямо в хлебе, как в котелке, принесли.

Вечером нас у себя ждал Саша Васильев. Он по закону о реституции в Литве получил дом недалеко от Вильнюса, мамино наследство. Так вот, Саша готовит ужин, мы в предвкушении…

В этот момент на телефоне Ремигиуса звонок от Янина: «Срочно везите ребят в театр, у балерины ногу свело, она не может дышать, предобморочное состояние! Сказала, что второй акт кое-как дотянет, а третий уже не сможет!»

У нашего литовца лицо перевернулось: «Надо вас везти срочно в театр!» Маша в отказ: «Не буду танцевать! Не буду за нее дотанцовывать! У меня всё в отеле – и пуанты, и косметичка…» Но, конечно, мы помчались.

Вспоминать страшно, с какой сумасшедшей скоростью, нарушая все дорожные правила, Ремигиус гнал машину, объезжал длинные-предлинные пробки, в прямом смысле рискуя нашими жизнями. Вечер, заканчивался выходной день, местные жители в город возвращались…

Донеслись до отеля, Маша бежит сломя голову, забирает пуанты, всё остальное, садится в машину, долетаем до Оперного театра… Чтобы было понятно: она загримировалась, оделась, готовая выскочить на сцену. Именно в ту секунду Осипова очнулась и… как обычно, бросилась дотанцевать «Корсар».