Конечно, это была не полная тишина. Трещали кузнечики, пели птицы, лаяли собаки, блеяли овцы на холмах, гудели, проносясь, автомобили. Но жителям города казалось, что так тихо, будто город опустили на дно моря. Непрерывный гул фронта умолк. Немцев отогнали от города, и они бежали на запад.

— Хорошо! — говорила Марья Васильевна, Лидина мама. — Даже солнечный свет сегодня какой-то особенный. Но непривычно. Я так привыкла к страху, что даже перестала замечать, боюсь я на самом деле или не боюсь. И вдруг тишина, и никто не стреляет, и никого не надо бояться…

Матросу Казаченко в это утро стало лучше, и он очнулся. Доктор прислал за ним двух санитаров с носилками, которые перенесли его в госпиталь. Лейтенант Корольков зашел туда навестить его и долго с ним беседовал. Казаченко рассказал Королькову о своей жизни в пещере вместе с капитан-лейтенантом. Корольков рассказал ему, как они потопили подводную лодку и как весь экипаж катера получил благодарность командования. Но ни о путешествии Макара Макарыча в пещеру, ни о пробитой офицерской фуражке Корольков не сказал ему ни слова — Казаченко был еще слаб, и доктор запретил его волновать.

А Марья Васильевна, взяв Лиду и Петю, с утра отправилась к Мане, в дом капитан-лейтенанта. И случилось это оттого, что Лида не выдержала и все рассказала матери.

— Я все-таки удивляюсь тебе, Лида, — сказала Марья Васильевна. — Ты тоже заразилась этой любовью к тайнам. Ну как можно было не сказать мне сразу, что тут живет девочка — совсем одна! Где это видано, чтобы девочка жила одна, да еще в такое страшное время, да еще круглая сирота, хотя она, бедная, об этом и не знает. Если бы ты сразу мне все рассказала, я давно бы к ней пошла.

В домике капитан-лейтенанта она прежде всего завладела кухней, стала готовить обед. Потом принялась мыть полы, с грохотом передвигая столы и стулья.

Она мыла пол на веранде, когда в сад вошел Макар Макарыч. Лида сидела на крыльце и штопала чулок. Петя с рогаткой бегал по саду.

Адриан Конан Дойл

Макар Макарыч был хмур и расстроен до крайности. Лейтенант Корольков дал ему очень тяжелое поручение: он должен был сказать Мане всю правду о гибели ее отца.

Тайна Дептфордского чудовища

Лиду он сразу узнал и поздоровался с ней.

— А это моя мама, — сказала Лида.

Он спросил Марью Васильевну, где Маня.

— Маня в комнате.

Кажется, я где-то уже упоминал, что мой друг Шерлок Холмс, подобно всем великим художникам, жил лишь ради искусства и, за исключением дела герцога Холдернесса, ни разу не требовал значительного вознаграждения за свои труды. Сколь бы могущественен или богат ни был клиент, Холмс никогда не брался за дело, если человек этот был ему несимпатичен. И вместе с тем с необычайной энергией и усердием мог взяться за дело какого-нибудь совсем скромного и незначительного человека, если оно казалось ему занимательным и будоражило воображение.

Но у него не хватило смелости сразу идти к Мане, и он все медлил на веранде. Он рассказал Марье Васильевне, какое поручение дал ему Корольков.

Проглядывая свои записи за достопамятный 1895 год, я вдруг наткнулся на материалы дела, представляющего типичный пример такого альтруистического подхода, где желание творить добро преобладало над материальными интересами. Я, разумеется, имею в виду страшную историю о канарейках и пятнах копоти на потолке.

— А нельзя ей потом сказать? Не сегодня? — спросила Марья Васильевна.

Было начало июня, и мой друг только что завершил расследование причин скоропостижной смерти кардинала Тоски; этим делом он занимался по личной просьбе папы римского. Оно потребовало от Холмса немало усилий, а также дипломатичности, и худшие опасения мои оправдались. После этого он еще долго пребывал в самом взвинченном и нервном состоянии, чем вызывал тревогу у меня, его друга и личного врача.

Она выпрямилась с тряпкой в руке и откинула рукавом волосы, упавшие на лицо.

— В том-то и беда, что нельзя, — сказал Макар Макарыч.

Как-то раз дождливым вечером, уже в конце июня, я уговорил Холмса пообедать со мной в итальянском ресторане «Фраскатти», после чего мы отправились в кафе «Ройал» выпить по чашечке кофе с ликером. Как я и надеялся, сама обстановка этого заведения, с его огромным залом, мебелью, обитой красным бархатом, пальмами в кадках, залитыми светом хрустальных люстр, помогла вывести Холмса из угнетенного состояния. Откинувшись на мягкую спинку дивана, он крутил в пальцах тонкую ножку бокала, и я с удовольствием заметил, как оживились и заблестели его серые глаза. Холмс с интересом разглядывал богемную публику, занимавшую столики и кабинеты кафе.

— Почему?

Я собрался было что-то сказать, как вдруг Холмс кивнул в сторону двери.

— Потому, что немцы бегут, и нам здесь нечего больше делать. Сегодня вечером наш катер уходит далеко на запад. А без нас здесь Маню оставить невозможно. Лейтенант Корольков хочет, чтобы она сегодня же уехала в Баку, к своей тете.

— Лестрейд, — обронил он. — Что это инспектор здесь делает?

— Она мне говорила, что никогда не видела этой тети, — сказала Лида.

Я обернулся через плечо и увидел столь хорошо знакомую щуплую фигуру и крысиное личико сыщика из Скотленд-Ярда. Он стоял в дверях, и его темные глаза внимательно оглядывали зал.

— Возможно, вас ищет, — предположил я. — По какому-нибудь срочному делу.

— Да, еще неизвестно, как тетя ее встретит, — проговорил Макар Макарыч угрюмо. — Тети разные бывают… Вот если бы у меня был свой дом, жена, дети… Но я старый краб, жесткий, как ржавое железо, и нет у меня никого…

— Вряд ли, Уотсон. Посмотрите. Ботинки у него грязные и мокрые, стало быть, шел пешком. Если б возникла какая-то срочность, он нанял бы кеб. Идет к нам.

Заметив нас и жест Холмса, инспектор начал проталкиваться сквозь толпу. Подошел, придвинул стул и сел.

Он пересилил себя и пошел в комнаты. Когда дверь за ним закрылась, Марья Васильевна несколько раз в волнении прошлась по веранде. Потом она снова стала мыть пол, но поминутно останавливалась и прислушивалась к тому, что происходит за дверью. Она слышала голоса Макара Макарыча и Мани. Голос Мани был спокойный и даже веселый.

— Всего лишь рутинная проверка, — объяснил он в ответ на вопрос Холмса. — Однако долг есть долг, мистер Холмс; мне и прежде случалось выуживать в таких шикарных и респектабельных заведениях весьма любопытную рыбку. Пока вы сами в тепле и покое разрабатываете свои версии на Бейкер-стрит, мы, несчастные простаки из Скотленд-Ярда, занимаемся практикой. И никаких тебе благодарностей от пап римских и королей, зато в любой момент, если оплошаем, могут вызвать на ковер к старшему офицеру.

— Сочувствую, — добродушно улыбнулся Холмс. — Однако ваше начальство должно ценить вас после того, как я раскрыл убийство Рональда Адэра, кражу Брюса-Партингтона, потом это…

«Нет, он, видно, еще ей не сказал, — думала Марья Васильевна. — Когда же он ей скажет?»

— Да, да, конечно, — поспешно перебил его Лестрейд. — А теперь, — он подмигнул мне, — у меня есть для вас кое-что любопытное.

— Вон оно как!

Она ждала долго, очень долго. И вот наконец дверь открылась, и Макар Макарыч вышел на веранду.

— Конечно, если бы в деле была замешана какая-нибудь молодая особа, Уотсону было бы интереснее…

— Нет, ей-богу, Лестрейд, — вяло возразил я, — это вы уж через край хватили…

— Ну? — спросила Марья Васильевна.

— Подождите, Уотсон. Давайте выслушаем факты.

— Факты, мистер Холмс, довольно абсурдны, — начал Лестрейд. — И я ни за что не осмелился бы посягать на ваше драгоценное время, если бы не знал, что у вас доброе, отзывчивое сердце, и не был уверен, что ваш совет поможет удержать молодую женщину от безрассудного поступка. А теперь сами факты.

— Не могу! — проговорил Макар Макарыч. — Пойду доложу лейтенанту, что не могу.

В конце Дептфорд-Вей, у берега реки, находятся самые жуткие в Ист-Энде лондонские трущобы. И среди них до сих пор можно отыскать несколько чудесных старых домов, некогда принадлежавших богатым купцам. Один из этих особняков все последнее столетие, а возможно, и дольше, занимает семья Уилсонов. Насколько я понимаю, разбогатели они на торговле с Китаем. Последние обитатели особняка — Горацио Уилсон, его жена, сын и дочь; проживал вместе с ними и Теобальд, младший брат Горацио; он поселился у них, вернувшись из дальних краев.

Примерно три года назад тело Горацио Уилсона нашли в реке. Он утонул. Поскольку все в округе знали, как много он пил, решили, что, должно быть, Горацио оступился в тумане и упал в реку. Через год жена его тоже умерла от сердечного приступа, сердце у бедняжки всегда было слабое. Мы знаем это точно, так как после заявлений констебля и ночного сторожа с баржи врач обследовал тело тщательнейшим образом.

— Не сказали?

— Каких заявлений? — перебил его Холмс.

— Ну, ходили разговоры, что ночью из старого дома Уилсонов доносился какой-то шум. Но ночи на Темзе обычно туманные, и, возможно, эти люди ошиблись. Констебль утверждал, будто слышал страшный крик, от которого у него в жилах якобы кровь застыла. Будь он у меня в подразделении, быстро бы усвоил, что подобные слова для офицера полиции недопустимы.

— Сорок раз собирался сказать — и не сказал. Смелости не хватает.

— В котором часу это случилось?

— В десять вечера, именно в это время и умерла старая леди. Просто совпадение, ведь скончалась она от сердечного приступа, это доподлинно известно.

— А она сама… не догадывается?

— Продолжайте.

Лестрейд сверился с записями в блокноте.

— Не знаю, — ответил Макар Макарыч, подумав. — Иной раз она так грустно взглянет, будто ей все известно. А потом опять весела. Не знаю…

— Я раскопал кое-какие факты. Вечером семнадцатого мая дочь со служанкой ходили на спектакль. Вернувшись, она увидела, что ее брат, Финеас Уилсон, мертв. Он унаследовал от матери слабое сердце и еще страдал бессонницей. На сей раз никаких слухов о страшных криках не было. Но вызванный местный врач, увидев выражение лица покойного, тут же позвонил в полицию и попросил прислать медицинского эксперта, чтобы тот помог ему определить причину смерти. Болезнь сердца подтвердилась, а наш врач пояснил, что во время острого приступа у людей часто искажается лицо, как при сильном испуге.

Помолчав, он внезапно спросил Лиду:

— Это верно, — заметил я.

— Джанет, дочь Уилсонов, была так потрясена случившимся, что, по словам ее дяди, решила распродать всю собственность и уехать за границу. Чувства ее, полагаю, понять можно. Смерть преследует семейство Уилсонов.

— Она сегодня папиросы набивала?

— Ну, а что дядя? Теобальд, кажется, так вы его назвали?

— Думаю, завтра с утра пожалует к вам. Он приходил ко мне в полицию, просил, чтобы наши люди успокоили племянницу, рассеяли напрасные страхи, убедили взглянуть на вещи здраво. Но у нас есть более важные дела, чем успокаивать молодую истеричную дамочку, а потому я посоветовал ему обратиться к вам.

— Набивала, — сказала Лида.

— Вот как. Но с другой стороны, с чего бы ему так стараться ради племянницы? Жил бы себе спокойно и уютно один.

— Ну, значит все еще ждет.

— Дело в том, мистер Холмс, что он, похоже, искренне привязан к племяннице и озабочен ее будущим. — Лестрейд на секунду умолк, на его крысином личике расплылась улыбка. — Он человек довольно замкнутый, этот мистер Теобальд, да и профессия у него весьма странная. Прямо-таки чудная, я бы сказал. Он обучает канареек.

— Что ж, тоже нужная профессия.

Он пошел к калитке. Пройдя несколько шагов, остановился и проговорил:

— Неужели? — Лестрейд поднялся и взял шляпу; в каждом жесте его сквозило раздражение. — Очевидно, сами вы никогда не страдали бессонницей, мистер Холмс. Иначе, наверное, знали бы, что птицы, которых обучает Теобальд Уилсон, совсем не похожи на обычных канареек. Доброй вам ночи, джентльмены.

— Что, черт возьми, он хотел этим сказать? — воскликнул я, провожая взглядом вышагивающего к двери инспектора.

— И все-таки ей придется ехать к тете.

— Наверное, знает то, чего пока не знаем мы, — сухо отозвался Шерлок Холмс. — Любые догадки в этом случае бесполезны, они лишь мешают аналитически мыслить, поэтому предлагаю подождать до утра. Впрочем, заявлю вам прямо, друг мой, что не собираюсь тратить время на дело, которое и яйца выеденного не стоит.

— Ни к какой тете она не поедет! — сказала Марья Васильевна.

К удовольствию моего друга, наутро наш визитер не появился. Однако, вернувшись днем со срочного вызова, я вошел в гостиную Холмса и увидел, что в кресле сидит пожилой джентльмен в очках. Мужчина поднялся, и только тогда я заметил, что он страшно худ. И что лицо его, умное и аскетически строгое, покрыто мелкой сеткой морщин, а кожа обрела тот пергаментно-желтоватый оттенок, который появляется после многолетнего пребывания под солнцем тропиков.

— А, Уотсон, вы как раз вовремя, — заметил Холмс. — Знакомьтесь, это мистер Теобальд Уилсон, о котором говорил вчера наш Лестрейд.

Посетитель тепло пожал мне руку.

— Не поедет? — удивился Макар Макарыч. — Но не может же она жить одна в этом городе, в пустом доме!

— А ваше имя, как я понимаю, доктор Уотсон! — воскликнул он. — Да, пусть мистер Шерлок Холмс извинит меня, но именно благодаря вашим стараниям все мы наслышаны о его талантах. К тому же вы сведущи в медицине, сталкивались с различными нервными заболеваниями, а потому ваше присутствие, несомненно, окажет самое благотворное воздействие на мою несчастную племянницу.

Холмс заметил мой укоризненный взгляд.

— Она не будет жить одна в этом городе и не будет жить в пустом доме, — сказала Марья Васильевна.

— Я, Уотсон, обещал мистеру Уилсону сопровождать его в Дептфорд. Дело в том, — добавил он, — что юная леди твердо вознамерилась покинуть родной дом завтра же. Но я вынужден повторить еще раз, мистер Уилсон, что не совсем понимаю, чем поможет мое присутствие.

— Где же она будет жить? — спросил Макар Макарыч.

— Вы слишком скромны, мистер Холмс. Обратившись в полицию, я надеялся, что они убедят Джанет в том, что потери, которые понесла наша семья за последние три года, хоть и трагичны, даже ужасны, но вызваны вполне естественными причинами. А потому у нее вовсе нет оснований убегать из дома, куда глаза глядят. У меня создалось впечатление, — усмехнулся он, — что инспектор даже несколько оскорбился, когда увидел, с какой радостью я воспринял его предложение прибегнуть к вашей помощи.

— Я непременно отблагодарю Лестрейда за это небольшое одолжение, — сухо заметил Холмс и поднялся. — Будьте добры, Уотсон, попросите миссис Хадсон вызвать нам экипаж. А по пути в Дептфорд, возможно, мистер Уилсон окажет нам такую любезность и ответит на несколько интересующих меня вопросов…

— У меня.

День выдался серенький и унылый, в такие дни Лондон даже летом выглядит не лучшим образом, но, когда мы переехали через мост Блэкфриар, я ужаснулся. С реки поднимались волны тумана, точно ядовитые пары с какого-нибудь болота, затерянного в джунглях. Просторные улицы Уэст-Энда сменились узкими и путаными торговыми улочками; по мостовым, цокая копытами, трусили лошади, впряженные в повозки. А потом эти улицы превратились в какую-то совершенно невообразимую путаницу жутких и грязных закоулков; следуя прихотливым изгибам реки, они становились все извилистее и грязнее. Вскоре мы приблизились к лабиринту узких бухт, затянутых илом, и темных, дурно пахнущих переулков. Некогда это мрачное место было колыбелью морской торговли Британии, здесь зарождалось могущество и богатство империи. Я заметил, что Холмс помрачнел, утомлен и раздражен сверх всякой меры этой поездкой, и попытался вовлечь в разговор нашего спутника.

— У вас?

— Как я слышал, вы настоящий эксперт по канарейкам? — спросил я.

В глазах Теобальда Уилсона за толстыми стеклами очков вспыхнул энтузиазм.

— Конечно. Это решено уже давным-давно… Правда, Лида?

— Пока еще только учусь, сэр, но за плечами целых тридцать лет практических исследований. Скажите, а вы тоже?.. Нет? Жаль, очень жаль! Благородному делу изучения, разведения и обучения fringilla canaria[1] стоит посвятить жизнь! Вы не представляете, доктор Уотсон, какое невежество проявляют в этом предмете самые, казалось бы, просвещенные круги! Как-то раз мне пришлось выступить с докладом на тему «Скрещивание канареек с Мадейры с особями островных видов» перед Британским орнитологическим обществом. И я был просто потрясен наивностью, даже глупостью заданных мне вопросов!

Лида с удивлением посмотрела на мать. Она в первый раз слышала о желании Марьи Васильевны взять Маню к себе.

— Инспектор Лестрейд упоминал о каких-то особенностях в вашем подходе к обучению этих пернатых певичек.

— Пернатых певичек, сэр? Певичками можно назвать дроздов! А у fringilla абсолютный, божественный слух, дарованный им самой матерью-природой. И еще они наделены уникальным талантом имитации, который можно и должно развивать ради блага и наставления рода человеческого. Но инспектор прав, — уже спокойнее добавил он. — Мне удалось достичь невозможного. Я научил своих канареек петь ночью при искусственном освещении.

— Очевидно, с самой благой целью?

— Ах да, я, кажется, забыла тебе об этом сказать, — продолжала Марья Васильевна. — Но я знаю, ты будешь очень рада. И муж мой, когда вернется с фронта, тоже будет рад…

— Да, мне хочется думать именно так. Мои птицы обучены ради тех, кто страдает бессонницей; у меня появились клиенты по всей стране. Мелодичное пение помогает скоротать долгие ночные часы, а потом, глядишь, человек и задремлет, убаюканный этими мелодиями в свете ламп.

— Да, похоже, Лестрейд прав, — заметил я. — У вас действительно уникальная профессия.

— Вы очень хорошая женщина, — сказал вдруг Макар Макарыч. — И я доложу об этом лейтенанту.

Во время нашей беседы Холмс рассеянно поднял тяжелую трость нашего спутника и теперь разглядывал ее самым внимательным образом.

— Кажется, вы вернулись в Англию три года назад, — сказал он.

Он ушел, Марья Васильевна убежала на кухню, и Лида осталась одна. Ее мучила тоска. Этот день, такой счастливый для всего города, был для нее днем горя. Она уже знала, что Катя не вернулась с берега, захваченного немцами.

— Да.

— С Кубы, не так ли?

Лида сидела на крылечке в тени виноградных листьев, спиной к веранде, и штопала чулок. Ей никого не хотелось видеть, ни с кем не хотелось говорить. Но отсюда, с крылечка, она нечаянно расслышала, как Маня разговаривает со своим плюшевым мишкой.

Теобальд Уилсон вздрогнул, покосился на Холмса, и в его взгляде я заметил настороженность.

— Именно так, — пробормотал он. — Но откуда вы знаете?

Маня вышла на веранду и не заметила Лиды.

— Ваша трость вырезана из черного дерева, такой вид есть только на Кубе. Ни с чем нельзя спутать этот специфичный зеленоватый отлив и изумительно гладкую отполированную поверхность.

— Ну, эту трость мог привезти в Лондон какой-то другой человек. А я мог купить ее после возвращения, скажем, из Африки.

— Все глядят на меня так грустно, Миша, и разговаривают со мной так ласково, словно я больная, — сказала она мишке, по-прежнему сидевшему в соломенном кресле. — А Макар Макарыч даже насмешил меня: начнет говорить, взглянет, замолчит и вздохнет. Начинал что-то про Баку да про тетю… Как будто мне не все равно, ехать к тете или не ехать, если… Ты сам знаешь, если что, Миша… Он думал, я не знаю, что он хочет сказать… Да я все сразу по глазам его отгадала. Они больше не ждут моего папу и боятся мне сказать. Они думают, я тоже поверю и перестану ждать. А я… Ты помнишь, Миша, ту девочку, Катю? Она сказала мне: «Жди, твой папа вернется». Хотела бы я теперь повидать эту Катю! Мне кажется, Миша, что и теперь она все-таки сказала бы: «Жди».

— Нет, она принадлежит вам уже несколько лет. — Холмс поднес трость к окну кареты и повернул ее так, что на ручку упал дневной свет. — Видите, — продолжил он, — вот здесь маленькую, но вполне отчетливую вмятину с левой стороны, под ручкой. Там, где в дерево упиралось кольцо, которое левши носят именно на этом пальце. Черное дерево — одно из самых твердых в мире, и для того, чтобы протереть такую вмятину, пусть даже и кольцом, сделанным из более твердого металла, чем золото, понадобится немало времени. Вы левша, мистер Уилсон, и носите серебряное кольцо на среднем пальце.

— Она сказала бы: «Жди», — проговорила Лида.

— Бог ты мой, как просто! А мне на секунду показалось, что вы у нас ясновидящий, мистер Холмс. Да, волей случая я какое-то время занимался торговлей сахаром, возил его с Кубы, а заодно привез как-то и эту трость. Но вот и наш дом, и, если вам удастся положить конец беспочвенным страхам моей племянницы и сделать это столь же быстро, как вы вычислили мое прошлое, я ваш должник навеки, мистер Шерлок Холмс.

Тут только Маня заметила ее.

Выйдя из экипажа, мы оказались на узкой улочке, застроенной уродливыми ветхими домишками. Они убегали вниз и терялись в пелене желтоватого тумана, из чего я сделал вывод, что улица круто спускалась к берегу реки. По одну сторону улицы высилась старая кирпичная стена с железными воротами, за ними виднелись сад и вполне приличный особняк.

— Ах, это ты здесь! — воскликнула она. — Ты ведь хорошо знаешь Катю?

— Старый дом знавал лучшие времена, — сказал наш спутник и повел нас к воротам. — Он был построен в тот год, когда Петр Великий поселился в Скейл-Корте, и из окон верхнего этажа до сих пор виден разрушенный парк.

Обычно на меня не слишком действует вид окрестностей, но, признаюсь, печальное зрелище, представшее перед нами, производило самое угнетающее впечатление, Сам дом, еще крепкий, сохранил идеальные пропорции, но штукатурка под действием непогоды во многих местах обвалилась, под ней открывался старый кирпич. Одна из стен сплошь заросла темно-зеленым плющом, тянувшим свои длинные щупальца через остроконечную крышу и полностью опутавшим каминную трубу.

Она вошла на крыльцо и села рядом с Лидой.

В сыром воздухе совершенно дикого, заросшего сада пахло рекой.

— Да, я хорошо ее знаю, — сказала Лида.

Теобальд Уилсон провел нас через маленький холл в довольно комфортабельно обставленную гостиную. За письменным столом сидела и сортировала какие-то бумаги молодая рыжеволосая женщина с веснушчатым лицом. При виде гостей она вскочила.

— Правда, она удивительная девочка?

— А это мистер Шерлок Холмс и доктор Уотсон! — торжественно объявил наш спутник. — Знакомьтесь, моя племянница Джанет, чьи интересы вы будете защищать от ее же собственного неразумного поведения.

— Да, удивительная.

Юная леди смотрела на нас храбро и даже вызывающе, но от внимания моего не укрылось, как вдруг задрожали и слегка искривились у нее губы — наверное, от нервного напряжения.

— Я уезжаю завтра, дядя! — крикнула она. — И этим джентльменам не удастся изменить мое решение! Здесь меня ждут только печаль и страх. Да, прежде всего страх!

— Я очень хочу с ней подружиться, — сказала Маня. — Мы будем дружить втроем — ты, я и Катя. Макар Макарыч говорил, что Катя вместе с ним была на том берегу и они вдвоем искали там моего папу. Правда это?

— И чем же вызван этот страх?

Девушка прикрыла глаза ладонью.

— Сама не пойму… Не могу объяснить. Ненавижу тени и странные тихие звуки.

— Он ничего больше тебе про Катю не говорил? — спросила Лида.

— Ты унаследовала деньги и собственность, Джанет, — вмешался мистер Уилсон. — Неужели из-за каких-то теней ты покинешь дом своих предков? Будь умницей, прошу тебя.

— Мы прибыли с одной целью: помочь вам, юная леди, — мягко заметил Холмс. — Постарайтесь хотя бы на время забыть о своих страхах. В жизни такое случается на каждом шагу. Мы наносим ущерб своим же интересам ничем не оправданными действиями.

— Больше ничего. А ты еще что-нибудь знаешь?

— Вижу, вы не склонны принимать женскую интуицию всерьез, сэр.

— Напротив. Порой интуицией движет рука самого Провидения. Поймите, вы свободны уехать или остаться, сами решите, что для вас лучше. Но раз уж мы здесь, не покажете ли нам дом?

В эту минуту на кухне раздался голос Марьи Васильевны:

— Прекрасная идея! — воскликнул Теобальд Уилсон. — Идем, Джанет. Сейчас выясним, где гнездятся твои тени и страхи.

— Маня!

И вот наша маленькая процессия начала обходить комнаты первого этажа.

— Сейчас покажу вам спальни, — сказала Джанет, когда все мы остановились у лестницы.

— Иди, иди, моя мама зовет тебя обедать, — сказала Лида поспешно.

— Что же, в таком древнем доме нет ни одного подвала?

— Ты что-то знаешь про Катю, — сказала Маня встревоженно. — Что с ней случилось?

— Один есть, мистер Холмс, но он почти не используется. Там хранятся дрова и дядины коробки для гнезд. Сюда, пожалуйста.

Мы спустились вниз и оказались в довольно мрачном помещении с каменными стенами. Подле одной из стен были сложены дрова, стояла также бокастая голландская печь, ее железная труба уходила в потолок в самом углу. Ступеньки вели к небольшой застекленной дверце, выходящей в сад, и сквозь запыленное стекло в помещение просачивался сероватый свет. Холмс принюхался; заметив это, я и сам уловил слабый запах сырости от реки.

— Манечка! — крикнула Марья Васильевна.

— Должно быть, тут полно крыс, как и во всех других домах, стоящих на берегу Темзы, — сказал он.

— Иди! — повторила Лида. — Мама обидится, если ты не пойдешь.

— Да, крысы были. Но дяде удалось вывести их после возвращения с Кубы.

— Прекрасно… Бог ты мой, — продолжил Холмс, всматриваясь куда-то в пол. — Вот уж воистину маленькие труженики.

И Маня ушла.

Проследив за направлением его взгляда, я увидел садовых муравьев: они сновали между печью и ступенями, ведущими в сад.

Тоска мучила Лиду. Бедная Катя!.. Не выдержав, Лида встала, отложила чулок и пошла по улицам — побродить…

— Вот вам преимущество, Уотсон, — усмехнулся Холмс и указал тростью на крохотные частички, которые тащили на себе муравьи. — Нам незачем таскать на своем горбу обеды и ужины, вдвое превосходящие нас по размерам. Урок терпения. — Он погрузился в молчание и какое-то время задумчиво разглядывал пол. — Урок, — тихо повторил Холмс.

Веранда надолго опустела. Только Петя изредка пробегал мимо, крича: «В атаку!» и стреляя из рогатки.

Мистер Уилсон поджал и без того тонкие губы.

Потом калитка отворилась, и в сад вошли Корольков и Макар Макарыч.

— Вот глупость, — пробормотал он. — Муравьи расплодились здесь потому, что слуги выбрасывают остатки пищи и прочий мусор в печь. Им, видите ли, лень дойти до мусорного бака.

— И поэтому вы поставили на крышку замок.

— Да. Если хотите, принесу ключ. Не надо? Тогда, если с осмотром подвала закончено, поднимемся и посмотрим спальни.

— Нет, нет, Макаров, так нельзя, — говорил Корольков. — Мы не можем уехать, не доведя этого дела до конца. Мы всем обязаны капитан-лейтенанту, и его дочь должна быть устроена. Я охотно верю, что Марья Васильевна очень, хорошая женщина. Но прежде всего нужно спросить Маню, где она сама хочет жить. А чтобы спросить ее, ей надо все рассказать.

— А нельзя ли взглянуть на комнату, где умер ваш брат? — спросил Холмс, когда мы поднялись на второй этаж.

Он решительно зашагал к веранде.

— Я понимаю, как это трудно, — продолжал он, — но тут нужна твердость!

— Это здесь. — Мисс Уилсон распахнула дверь. Просторная комната была обставлена со вкусом, почти роскошно. Свет проникал в нее через два окна-ниши, между ними стояла еще одна круглая печь-голландка, украшенная нарядной изразцовой плиткой в тон обоям и обивке. К печной трубе были подвешены две клетки для канареек.

— Есть твердость, товарищ лейтенант! — сказал Макар Макарыч.

— А куда ведет эта боковая дверца? — спросил Холмс.

Они поднялись по ступенькам.

— В мою комнату, — ответила девушка. — Прежде там была мамина спальня.

— Если вы не можете, я сам ей скажу, — объявил Корольков. — Где она?

Несколько минут Шерлок Холмс расхаживал по комнате в полном молчании.

— В комнате, наверно.

— Сдается мне, ваш брат любил читать по ночам, — проговорил он.

Корольков подошел к двери и хотел постучать. Но перед дверью помедлил, переступая с ноги на ногу.

— Да. Он страдал бессонницей. Но как вы…

— Все-таки страшно, Макар Макарыч! — сказал он.

— О, это очень просто. Видите на ковре, по правую руку от кресла, пятна воска? Так… А это что такое? — Холмс подскочил к окну и оглядел потолок над нишей, влез на подоконник, потрогал штукатурку в разных местах, а потом долго разглядывал кончики пальцев. Он даже принюхался к ним. На лице его застыло недоумение. Спрыгнув на пол, Холмс начал кружить по комнате, не отрывая глаз от потолка. — Очень странно, — пробормотал он.

— Очень страшно, товарищ лейтенант, — сказал Макар Макарыч.

— Что-то не так, мистер Холмс? — встревожилась мисс Уилсон.

— Просто любопытно, откуда там, наверху, на штукатурке, появились эти странные линии, напоминающие узоры, проведенные пальцами.

ПОБЕДА

— Должно быть, чертовы тараканы растаскивают пыль и грязь по всему дому! — смутился Уилсон. — Я ведь уже говорил тебе, Джанет, с прислуги глаз не спускай, проверяй, как сделана работа. Так что теперь, мистер Холмс?

Мой друг подошел к боковой дверце, открыл ее, заглянул, закрыл и снова направился к окну.

— Визит мой оказался бесполезен, — сообщил он. — Боюсь, нам пора ехать, тем более что с реки поднимается туман. А это, стало быть, ваши знаменитые канарейки? — Холмс указал на клетки, подвешенные над печью.

Как повеселели улицы города со вчерашнего дня! Конечно, развалины домов торчали всюду по-прежнему. Но народу сразу стало гораздо больше — все вышли на улицу, все гуляли. На лавочках возле ворот сидели старые женщины, как до войны. Оказалось, что и детей в городе не так уж мало. По Главной улице провезли захваченные у немцев танки с черными крестами, и за ними бежала целая стая мальчишек. Все рассказывали об огромном сражении, которое началось ночью возле города, о прорыве фронта, о том, что немцев отогнали уже на шестьдесят километров. Много говорили и об удивительном подвиге маленького катера «Морской охотник», который ворвался в укрепленную немцами бухту и потопил подводную лодку. И при этом передавали такие подробности, словно видели все своими глазами.

— Эти самые заурядные. Идемте, покажу.

Уилсон провел нас по коридору и распахнул дверь в одну из комнат.

Лида шла по улицам и старалась ни на что не смотреть. Если бы с нею была Катя, как радовались бы они обе сейчас! Но Кати нет, она ее не встретит ни вон за тем углом, ни за этим.

— Прошу! — сказал он.

Незаметно дошла она до большого сапога на разрушенном домике Дракондиди. Она оглянулась, чтобы поглядеть, не смотрит ли на нее кто-нибудь, — так требовала Катя, — и вошла в дверь. Как всегда, вспугнутая ею птичка вылетела в пролом крыши. Лида вошла в сад, такой знакомый, полный веселого солнечного света, и пошла, раздвигая листья руками.

Очевидно, здесь располагалась его спальня, но она не походила ни на одну из тех, что я видел прежде. От пола до потолка комната была увешана десятками клеток, а в них сидели золотистые птички, наполнявшие все вокруг сладкими трелями и щебетом.

Этот сад они с Катей считали своим. Здесь встречались они каждый день, здесь каждый уголок, каждый камень был родным для них. Лиде казалось, что вот-вот раздвинется листва и она увидит Катю, тоненькую, черненькую, с блестящими глазами. Но Кати здесь не было и никогда уже больше не будет.

— Им все равно, что дневной свет, что искусственный. Эй, Кэрри, Кэрри! — И он насвистел несколько нот, показавшихся мне знакомыми. Маленькая птичка тут же подхватила их, полилась мелодия.

Лида вышла на улицу и, почти ничего не видя, потому что глаза ее были полны слез, пошла назад, к домику Мани. У калитки она остановилась и взглянула через ограду на веранду. И чуть не упала от неожиданности.

— Трель жаворонка! — воскликнул я.

На веранде стоял высокий морской офицер и рядом с ним — Катя!

— Совершенно верно. Я ведь уже говорил, специально обученная fringilla — искусный имитатор.

Лида хотела закричать, но у нее пропал голос; хотела побежать, но ноги не слушались ее.

— А вот этой песенки, признаюсь, не узнаю, — сказал я, когда одна из птичек залилась свистом, оборвавшимся на самой высокой ноте.

— Вы не забыли, что вы мне обещали? — слышала она Катин голос. — Вы сядете в свое кресло, на то место, где вы всегда сидели, и будете сидеть с самым спокойным видом, будто никогда и не уезжали.

Мистер Уилсон накинул на клетку полотенце.

— А мне, признаться, так и хочется крикнуть во все горло: «Маня!» — сказал офицер.

— Это песенка ночной тропической птицы, — пояснил он, — и поскольку я предпочитаю, чтобы днем мои канарейки пели только дневные песни, Пеперино у нас наказан темнотой.

— Что вы! Что вы! Катя испуганно замахала на него руками. — Вы мне все испортите!

— Несколько странно, что здесь вы предпочитаете печке открытый огонь, — сказал Холмс. — От него сильные сквозняки.

— Ну-ну, я пошутил, — сказал офицер. — Я никогда не нарушаю своих обещаний. Раз обещано, значит обещано.

— Не замечал. Бог ты мой, а туман-то все гуще и гуще. Боюсь, мистер Холмс, вас ждет не слишком приятная поездка домой.

— Да. Надо спешить.

Тут Лида наконец справилась со своими ногами. Она распахнула калитку, вбежала в сад и хотела уже было крикнуть: «Катя!» Но Катя заметила ее и приложила палец к губам. И Лида не крикнула.

Мы спустились по лестнице и ждали в холле, пока мистер Уилсон подаст нам шляпы. Шерлок Холмс подошел к девушке.

— Тише, Лидочка, милая, тише! — зашептала Катя, кидаясь к ней навстречу и обнимая ее. — Вот этот офицер… Но это все пока тайна. Мы перешли с ним через горы и вышли прямо к нашим наступающим войскам… Молчи! Если ты крикнешь, ты мне все испортишь! Я так замечательно придумала! Пускай никто-никто ничего не знает. Вот мы их удивим!

— Помните, что я говорил чуть раньше о женской интуиции, мисс Уилсон? — тихо спросил он. — Бывают случаи, когда истину легче почувствовать, нежели увидеть. Доброй вам ночи.

Минуту спустя мы уже шли по темной аллее сада на свет фонарей ожидающего нас экипажа, которые желтоватыми пятнами прорезали туман.

В эту минуту дверь на веранду отворилась, и на пороге появился Корольков. Он стоял к веранде спиной и разговаривал с Маней, которая была там, перед ним, в комнате.

Мы ехали узкими грязными улочками, и окружающая нас местность выглядела еще более устрашающе в призрачно-синеватом свете газовых уличных фонарей, мигающих и зловеще шипящих. Холмс, погруженный в свои мысли, молчал. Желтый туман все сгущался, низко стелясь над мостовой; редкие прохожие, торопливо проскальзывая по улице, напоминали тени.

— Мне пора уходить… — говорил он запинаясь. — Но перед уходом я обязан сказать тебе… я должен сказать тебе… что наш любимый командир… что твой отец…

— Очень хотелось бы, мой дорогой друг, — начал я, — чтобы вы не тратили напрасно свою энергию и силы, и без того уже значительно подорванные.

— Верно, Уотсон. Полагаю, семейные дела Уилсонов не нашего ума дело. И однако же… — Он откинулся на спинку сиденья и снова умолк, размышляя о чем-то. — И однако все здесь неправильно, все не так! — чуть слышно прошептал он.

— Папочка вернулся!

— Но я ничего подозрительного не заметил.

Это крикнула Маня. Она увидела через дверь сидящего в кресле офицера, кинулась к нему, прижалась к его плечу.

— Я тоже. Но впечатление такое, что внутри, в голове, звенит колокольчик, предупреждая об опасности. Почему камин, Уотсон, зачем там камин? Думаю, вы заметили, что труба, отходящая от печи в подвале, подсоединена к печам в спальнях?

— В одной спальне.

Корольков обернулся. Лицо его засияло от удивления, и радости. Он онемел и застыл. Рядом с ним стояли Макар Макарыч и Марья Васильевна, тоже онемевшие и застывшие.

— Нет. В соседней комнате, где умерла мать девушки, то же самое.

Однако уже через мгновенье Корольков очнулся. Он твердым шагом подошел к Маниному папе, приложил руку к козырьку своей фуражки и сказал:

— Не нахожу ничего подозрительного в этой старомодной системе отопления.

— Ну а отметины на потолке?

— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите доложить: ваше приказание выполнено, подводная лодка потоплена.

— Скопище пыли?

Манин папа поднялся с кресла:

— Нет, скорее, сажи.

— Сажи? Вряд ли. Вы ошибаетесь, Холмс.

— Спасибо, Корольков!

— Я это трогал, рассматривал, даже нюхал. Это самая настоящая сажа древесного происхождения.

— Ну, в таком случае должно существовать какое-то естественное объяснение.

Он взял Королькова за плечи, притянул к себе и поцеловал.

Мы умолкли. Карета наша уж въехала в Сити, я рассеянно смотрел в окно, барабаня пальцами по полуопущенному стеклу, покрытому мелкими капельками влаги. Вдруг Холмс издал возглас изумления. Я обернулся. Он смотрел на что-то за моим плечом.

— Стекло… — пробормотал он.

Катя шопотом сказала Мане:

На затуманенной от влаги поверхности стекла виднелись завитки и линии в тех местах, где к окну прикасались мои пальцы.

Холмс хлопнул себя ладонью по лбу, высунулся во второе окно и что-то повелительно крикнул извозчику. Тот развернул карету и начал нахлестывать лошадь что есть сил. Мы устремились в сгущающуюся тьму.

— Вот видишь, я обещала тебе найти твоего папу и нашла его!

— Ах, Уотсон, Уотсон, вот уж воистину верно, самые слепые на свете те, кто ничего не видит! — с горечью произнес Холмс и снова забился в угол. — Ведь там были все факты, прямо так и лезли в глаза, а логика меня подвела.

— Ты самая хорошая девочка на свете! — воскликнула Маня.

— Какие факты?

Манин папа положил руку на Катину голову.

— Всего их девять. Но хватило бы и четырех. Есть человек с Кубы. Он не только уникальный специалист по обучению канареек, он знает, как поет тропическая ночная птица, и отапливает свою спальню камином. Так, а вот именно то, что нам нужно, Уотсон. Стой, извозчик! Стой!

— У нее только один недостаток, — сказал он. Она слишком любит тайны.

Мы проезжали по оживленной торговой улице, и в свете фонаря высветилась вывеска ломбардной лавки. Холмс выскочил из кареты. Через несколько минут он вернулся и мы продолжили путь.

Морской охотник

— Хорошо, что из Сити еще не выехали, — усмехнулся мой друг. — Ибо я сомневаюсь, что в Ист-Энде имеются ломбардные лавки, где можно купить клюшку для гольфа.

— Господи всемогущий! — воскликнул я и тут же умолк, ощутив, что Холмс сунул мне в руку какой-то увесистый предмет. Это была клюшка для гольфа. И тут меня охватил страх. Казалось, из самых потаенных глубин сознания выползают дурные предчувствия. Мурашки пробежали у меня по коже.

— Мы, пожалуй, слишком рано. — Холмс сверился с часами. — Съесть по сандвичу и выпить по стаканчику виски где-нибудь в ближайшем заведении нам не помешает.

Часы на церкви Сент-Николас пробили ровно десять, когда мы вновь оказались в запущенном саду у реки. В тумане сквозь деревья виднелась черная громада дома, свет горел только в одном окошке на верхнем этаже.

— Это комната мисс Уилсон, — шепнул Холмс. — Будем надеяться, что пригоршня запущенного в окно гравия не разбудит весь дом.

Камешки глухо стукнули о стекло. Через секунду окно отворилось.

— Кто там? — услышали мы дрожащий девичий голосок.

— Это Шерлок Холмс, — тихо откликнулся мой друг. — Я должен незамедлительно переговорить с вами, мисс Уилсон. Есть в доме черный ход?

— Ближайшая дверь слева от вас. Но что случилось?

— Прошу вас, спускайтесь, и побыстрей. И дяде ни слова.

Мы ощупью двинулись вдоль стены и нашли дверь как раз в тот момент, когда из нее вышла мисс Уилсон. Она была в халате, с распущенными волосами и держала в руке свечу. Тени от мерцающего язычка пламени танцевали на стене за ее спиной, а глаза смотрели испуганно.

— Что случилось, мистер Холмс? — шепотом спросила она.

— Все будет хорошо, мисс Уилсон, только постарайтесь выполнять все мои инструкции, — тихо ответил мой друг. — Где сейчас ваш дядя?

— У себя в спальне.