Тем вечером, когда все поднялись наверх, когда Лорен вернулась в свою комнату и заперлась изнутри, когда мобильник давно полагалось убрать, но проверять Майю никто не пришел, она допоздна переписывалась с Клер («Мои родители однозначно разводятся, лол»), а потом лежала с открытыми глазами. В три часа ночи все кажется более страшным, это факт.

Телефон неожиданно звенькнул: пришло уведомление о новом письме. Майя нажала кнопку меню. Где-то она читала, что каждая минута, проведенная с мобильным в постели, отнимает целый час сна. Тогда она сочла это утверждение чепухой, но теперь вполне допускала обратное.


Сестра?


– гласил заголовок.

Письмо было не от Лорен. Майя открыла его.

Хоакин

Раннее утро Хоакин любил больше всего.

Он любил наблюдать, как в ясные дни розовое небо постепенно делается золотистым, а потом ярко-синим. В пасмурный день ему нравился туман, который накрывал город, словно одеяло, окутывал холмы и скоростные магистрали и был таким густым, что порой Хоакин мог его потрогать.

Ему нравилась тишина этих утренних часов; нравилось, что можно кататься на скейте, не опасаясь сбить медлительных туристов или малышей, удравших от родителей. Хоакину нравилось быть одному. Так создавалось впечатление, что одиночество – его собственный выбор, и это было легче, нежели чувствовать себя одиноко среди людей, а именно так он себя чувствовал, когда пробуждался к жизни весь остальной мир, когда действительность брала свое и солнце растапливало туманное одеяло.

Съезжая по горке к Центру искусств, Хоакин наклонил туловище влево. Колеса на доске были новенькие – подарок «просто так» от восемнадцатой по счету пары опекунов.

Марк и Линда пробыли ими почти два года. Хорошие люди. Хоакин относился к ним с теплотой. Линда научила его водить старенький минивэн и даже не ругала за небольшую вмятину на задней пассажирской двери, появившуюся по его вине. Прошлым летом Марк шесть раз брал его на бейсбол; они сидели рядышком, молча наблюдали за игрой и отмечали верные судейские решения одобрительными кивками. «Приятно видеть отца и сына вместе на матче», – сказал им однажды какой-то старик, и когда Марк с широкой улыбкой обнял Хоакина за плечи, тот покраснел так густо, что его едва не бросило в жар.

Про свое раннее детство он знал немного. В интернате очутился в возрасте года, туда его сдала мать. Судя по записи в свидетельстве о рождении, которое один раз попалось ему на глаза, мать звали Мелиссой Тейлор, а отец носил фамилию Гутьеррес, но это было примерно десять социальных инспекторов назад, и родительских прав Мелиссу давно лишили. Она ни разу не пришла навестить маленького Хоакина. Каким же надо быть отвратительным ребенком, думал он, если даже родная мать не хочет тебя видеть?

О биологическом отце не было известно ничего, кроме фамилии и того, что он не был белым: для подтверждения этого факта Хоакину стоило лишь посмотреть в зеркало. «Ты похож на мексиканца», – заключил один из сводных братьев, когда Хоакин признался, что не знает своих корней. Утверждение это никто не пытался оспорить, на том и сошлись. Хоакин – мексиканец.

Менялись опекуны, приемные семьи, всякое бывало – и хорошее, и плохое. Одна мамаша как-то потеряла терпение и треснула Хоакина по затылку деревянной щеткой для волос, отчего у него, прямо как у героя мультика, из глаз посыпались искры. Другая престарелая чета по совершенно непонятным причинам заматывала левую руку Хоакина клейкой лентой, заставляя его пользоваться правой (это не помогло, он все равно остался левшой). Еще один отец имел привычку хватать его за шкирку, едва не расплющивая шейные позвонки, и этого Хоакин уж точно никогда не забудет. Была и такая семейная пара, которая держала еду для приемыша на отдельной полке в кладовой, а полкой выше, над продуктами из обычного магазина, рядками тянулись упаковки с кашами премиум-класса для родных отпрысков.

С другой стороны, была ведь еще и Хуанита, приемная мама, которая гладила Хоакина по голове и называла cariño[4], когда посреди зимы он свалился с кишечным гриппом. Была Эвелин, которая устраивала на заднем дворе битвы водяными бомбочками и пела на ночь песенку о трех цыплятках, что засыпают под маминым крылышком. Был еще Рик – он купил Хоакину большой набор масляной пастели, потому что считал его «чертовски талантливым». (Полгода спустя, когда Рик слишком много выпил и подрался с соседом, Хоакину пришлось покинуть этот дом. Краски он не забрал и до сих пор горевал по этому поводу.)

Марк с Линдой, последние в череде опекунов, хотели его усыновить. Вчера вечером, когда он сидел за столом на кухне и прилаживал к скейту новые колеса, они решились на разговор. Сели напротив, держась за руки, и Хоакин сразу догадался: его попросят вернуться в интернат. Такое случалось уже семнадцать раз, и он научился считывать признаки. Сейчас пойдут извинения-сожаления, слезы (только не его), а закончится все как обычно: Хоакин сложит свои немногочисленные пожитки в пакет для мусора и будет дожидаться, пока инспектор не приедет за ним и не отправит на новое место жительства. (Как-то раз социальная работница привезла ему настоящий чемодан, но в том доме, куда переехал Хоакин, во время драки двух родных детей чемодану настал конец. С тех пор Хоакин предпочитал мусорные мешки – если что, их не жалко.)

– Хоакин, – начала Линда, но он не дал ей продолжить. Линда ему нравилась, и он не хотел, чтобы в памяти остались эти ее неловкие оправдания и слабые попытки его утешить.

– Не надо, я понял, – перебил он. – Все нормально. Только скажите… это из-за той вмятины на дверце? Я бы мог все исправить. – Каким образом, Хоакин пока не представлял: работа в Центре искусств миллионных доходов не приносит, а как устранить вмятину самостоятельно, он понятия не имеет. Но, в конце концов, на то ведь есть ютьюб, так?

– Погоди, погоди, – запротестовала Линда, а Марк придвинулся на стуле ближе к Хоакину, отчего тот немного отпрянул. – Не волнуйся насчет дверцы, дорогой, мы хотим поговорить совсем не о том.

Растерянность Хоакин испытывал редко. Он прекрасно овладел умением предсказывать слова и действия окружающих, а когда предсказать не удавалось, просто провоцировал нужную реакцию. Психолог, которого он посещал по настоянию Марка и Линды, называл это защитным механизмом. Такое, подумал Хоакин, мог сказать только тот, кому «защитный механизм» в жизни ни разу не требовался.

Однако Линда говорила не по сценарию – не произносила тех строчек, которые Хоакин успел выучить наизусть.

Марк подался вперед, накрыл ладонью его предплечье, легонько сжал. Этот жест Хоакина не встревожил – он знал, что Марк никогда не причинит ему боли, и даже если попробует, Хоакин на восемь сантиметров выше и килограммов на тринадцать тяжелее опекуна, так что все кончится быстро. На самом деле у него возникло ощущение, будто Марк его чуть придерживает, создает точку опоры.

– Дружище, – произнес Марк, – твоя ма… в общем, мы с Линдой хотим поговорить с тобой кое о чем важном. Если ты не против, если у тебя нет возражений, мы хотели бы тебя усыновить.

Пока Марк говорил, Линда кивала. Глаза ее заблестели.

– Хоакин, мы очень тебя любим, – сказала она. – Ты… ты нам как родной сын, и мы хотим, чтобы так было всегда.

В ушах вдруг зашумело, загудело почти до головокружения. Опустив взгляд на колеса от скейта в руке, Хоакин сообразил, что не чувствует пальцев. Подобное он испытывал только раз, когда Марк и Линда небрежно (словно бы между делом) упомянули, что Хоакин может называть их мамой и папой. «То есть, конечно, если хочешь», – уточнила Линда, и, хотя она стояла к нему спиной, он уловил в ее голосе тень волнения. «Тебе решать, приятель», – прибавил ее муж, выглянув из-за ноутбука, стоявшего на кухонном острове. От Хоакина не укрылось, что Марк не перемещался по сайтам, а прокручивал вверх-вниз одну и ту же страницу. «Ладно», – ответил Хоакин, а за ужином по обыкновению назвал Линду Линдой и притворился, будто не заметил, как разочарованно вытянулись их лица.

Он никогда и никого не называл мамой и папой, обходился именами или, в более строгих домах, обращался к опекунам «мистер и миссис такие-то». Для него не существовало бабушек с дедушками, дядей с тетями или кузенов – форм, которыми иногда пользовались другие дети.

Правда заключалась в том, что Хоакин хотел называть Линду и Марка мамой и папой. Хотел так сильно, что невысказанные слова царапали горло. Казалось бы, что сложного? Произнеси, сделай этих людей счастливыми, стань наконец подростком, у которого есть родители, есть семья.

Однако это было непросто. Хоакин откуда-то знал – так же, как знал прочие истины, – что стоит ему вымолвить эти два слова, и они его полностью перекроят. Как только они сорвутся с его уст, ему придется повторять их всю оставшуюся жизнь, а он усвоил жестокий урок: люди сильно меняются и часто говорят одно, а делают другое. Хоакин не думал, что Марк и Линда так с ним поступят, но проверять желания не имел. На уроке математики во втором классе он набрался смелости и назвал мамой учительницу – просто чтобы попробовать, как это слово ощущается на языке, как звучит на слух, – но одноклассники восприняли его попытку с такой резкой неприязнью, что даже теперь, годы спустя, унижение все еще жгло ему душу.

Однако то была просто ошибка. Если же называть мамой и папой Линду и Марка, называть сознательно, то твое сердце станет невероятно хрупким. Если оно разобьется, его уже не склеишь, а снова допустить этого Хоакин не мог. Не хотел. Он еще с прошлого раза собрал не все осколки, и в сердце по-прежнему зияли одна-две дыры, через которые проникал холодный воздух.

Но сейчас Линда и Марк хотят его усыновить.

За библиотекой Хоакин заложил крутой поворот направо и почувствовал, как гремят под доской колеса. Линда и Марк будут его мамой и папой независимо от того, пожелает ли он их так называть или нет. Он знал, что своих детей они иметь не могут («Бесплодна, как камень!» – как-то сказала Линда тем преувеличенно бодрым тоном, за которым люди обычно скрывают самую тяжкую боль), и задавался вопросом: а вдруг для них он – последний шанс получить желаемое, лишь средство к достижению цели?

Проезжая мимо библиотеки, Хоакин успел заметить в одном из окон афишу: «Время историй: читаем вместе с мамой и папой».

Он давно смирился с тем, что у него нет родителей. Теперь-то он не так глуп, как в детстве, когда пытался выглядеть таким же милым и забавным, как малыши из ситкомов с дурацким закадровым смехом, телевизионные детки, чьи телевизионные родители лишь вздыхали, если их чадо совершало какую-нибудь чумовую выходку, например, врезалось на автомобиле в кухонную стену. К пяти годам Хоакин сменил столько опекунских семей, что посещал три разных садика, а стало быть, сумел увернуться от пули под названием «Звездочка недели» – мероприятия, на котором дети рассказывают о своих семьях, родственниках и домашних питомцах – обо всем том, чего Хоакин, как он с горечью сознавал, был лишен.

В десятом классе на уроке английского Хоакину задали сочинение на тему, куда бы он отправился, если бы мог переместиться во времени. Он написал, что перепрыгнул бы в эпоху динозавров, и это, наверное, было самой большой ложью в его жизни. Имей Хоакин возможность вернуться назад, он, конечно, нашел бы себя двенадцатилетнего, схватил бы за шиворот и тряс, пока зубы не застучат, а потом прошипел бы на ухо: «Идиот, ты же все портишь!» Тогда, в двенадцать, он был по-настоящему плохим. Поддавался ярости, вскипавшей в жилах. Корчился, визжал и выл, пока чудовище, ненадолго насытившись, не отступало, оставив Хоакина измученным и опустошенным, за гранью утешения и наказания. Теперь он знал: никому не нужен ребенок вроде него и тем более такой, который мочится в постель почти каждую ночь.

К восьми годам Хоакин разобрался, как все устроено. Его ровные молочные зубки сменились постоянными, которые росли вкривь и вкось, пухлые щечки сдулись в преддверии пубертата. Он перестал быть очаровашкой, а незыблемое правило гласило: потенциальным мамам и папам нужны только малыши.

Он понимал, что, скорее всего, никто не придет в школу на родительское собрание, где учитель при всех расскажет о его блестящих способностях к рисованию. Некому было сфотографировать его с голубой лентой – памятным знаком за победу в школьном фестивале искусств в четвертом классе – или отвезти через весь город на детский день рождения в пятом. Да, некоторые из опекунов пытались что-то делать, однако ни времени, ни средств не хватало, и Хоакин давным-давно пришел к выводу, что если от людей ничего не ждать, то они тебя и не разочаруют.

Розетку с голубой лентой – награду за лучший рисунок – он сохранил. Прятал в глубине ящика с носками. Из-за того, что он полтора года спал с ней, держа под подушкой, края ленты обтрепались.

Удача улыбалась ему крайне редко, и все же Хоакин считал большим везением тот факт, что, по крайней мере, у него нет братьев и сестер. Он видел, как это ломает других детей, как упорно они борются за право быть вместе и какими раздавленными оказываются после неизбежной разлуки. Хоакин видел отчаянные попытки старших братьев попасть в семьи, где выбор был сделан в пользу младших сестер, видел старших сестер, которых силой отрывали от младших братишек, потому что взять на воспитание сразу троих приемные родители не могли, а социальные службы иногда разделяли братьев и сестер по половому признаку.

Хоакин и сам едва справлялся, едва находил в себе силы удерживать разум и сердце над линией прилива, над волной, которая норовила затопить, утащить на дно. Помочь другому он попросту бы не сумел. Он был рад, что избавлен от этого, что ни к кому не привязан, хотя порой и подозревал, что, не имея якорей, однажды может оказаться унесенным в открытое море, и ни одна душа об этом не узнает и не станет его искать.

Нет, Марк и Линда все-таки будут его искать, подумал Хоакин, когда впереди показался Центр искусств и сквозь тучи пробилось солнце. Но усыновления не будет, решил он. Хоакина уже один раз усыновляли, и больше этого не повторится.

Грейс

Узнав о беременности Грейс, ее родители встретились с родителями Макса. «Это просто разговор, – сказал папа. – Мы хотим обсудить варианты». Однако на сроке в четырнадцать недель вариантов для обсуждения не слишком много – это Грейс понимала.

Родители Макса не желали ничего обсуждать. В итоге все собрались дома у Грейс, в гостиной, которая почти всегда пустовала, поскольку там не было телевизора – он стоял в другой комнате. Так или иначе, Грейс и Макс сидели друг напротив друга, так же как в их первую встречу на школьной конференции «Глобальная модель Организации Объединенных Наций». На языке у Грейс все время вертелась шутка насчет того, что они с Максом объединились и стали одной страной, но произнести ее она не решилась. Вряд ли кто-нибудь – обе родительские пары или Макс – оценили бы юмор. Да и вообще не смешно.

Отец Макса трясся от злости. Несмотря на субботний вечер, на нем были рубашка и пиджак, и еще он постоянно держал ладонь на плече сына, причем выглядело это не как жест поддержки, а, скорее, как проявление силы. Макс ненавидел отца и за глаза все время называл мудаком.

– Понятия не имею, что ваша дочь наплела моему сыну…

– Не стоит перекладывать всю вину… – перебила мама Грейс, и ее рука тоже легла на дочкино плечо. Рука эта была теплой, почти горячей, а Грейс и без того было жарко и тесно от того, что Персик у нее в животе продолжала расти. Поэтому она стряхнула мамину ладонь. Не хотела, чтобы кто-нибудь к ней прикасался, даже Макс. Особенно Макс.

– У Макса большое будущее, – продолжал его отец, в то время как мать сидела молча. – Он будет поступать в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Эта ситуация в его планы не входит.

Родители Грейс ничего не ответили. На следующий год она собиралась подавать документы в университет Беркли, но теперь все разговоры о поездке на день открытых дверей прекратились. (Вдобавок Грейс знала, что на экзамене по углубленному курсу французского Макс списывал, но умолчала об этом.)

– У Грейс тоже есть будущее, – резко произнес папа. Сейчас они с Максовым отцом походили на двух хоккеистов, готовых затеять потасовку на льду. – И она, и Макс в равной мере несут ответственность за…

– Не знаю, как ей удалось впутать моего сына в эту историю, но если вы рассчитываете на мои деньги… – Отец Макса не договорил; ноздри его гневно раздувались. Кстати, у Макса, когда он злился, тоже. Грейс иногда обзывала его Дракончиком Пых-Пыхом, но только про себя и только если по-настоящему сердилась.

– Речь идет о малыше, – подала голос мама. – А также о Максе и Грейс.

– Нет никаких Макса и Грейс, – отрубил отец Макса. Мать продолжала безмолвствовать, и от этого Грейс было жутковато. В самом деле, если хочешь получше узнать семью своего парня, нужно от него забеременеть. – Наш Макс встречается с порядочной девушкой!

С порядочной девушкой. Фраза повисла в воздухе; Грейс бросила взгляд на Макса, но тот сверлил глазами пол. Не смотрел на нее. И на Персик тоже.

Ну конечно, Стефани – порядочная девушка. Хорошая ли – Грейс не знала, но у отца Макса понятие «порядочная», по всей видимости, означало девушку, чья матка в настоящее время пуста. Судя по этому критерию, да, Стефани на 99,99 процентов – девушка хорошая и порядочная, в то время как Грейс на 100 процентов – нет.

Короче говоря, так она и рассталась со своим бойфрендом.

Макс и Грейс встречались почти год. Если подумать, впоследствии примерно столько же времени Персик росла и развивалась у нее в животе. Но Грейс не могла думать об этом в таком ключе, не могла, и всё. Любая мысль о Персик вызывала острую боль, которая рассекала ее с головы до ног, так же как в родовой палате. Грейс не подозревала, что ей может быть хуже, чем тогда – когда мама держала ее за руку, а акушерки заставляли тужиться, – но вот же, могло.

Джейн дразнила Макса «кинокрасавчиком», потому что он был смазлив, точно сошел с экрана: футболист, обладатель ровных белых зубов, друг для всех… но для некоторых больше, чем для остальных. Грейс не сразу осознала, что Макс нравился ей исключительно потому, что считал ее привлекательной, а эта ветка недостаточно крепка для того, чтобы хвататься за нее в бурю. Теперь-то она это понимала, ибо потеряла и Макса, и Персик, и ее опустевшие ладони саднили из-за того, что слишком сильно пытались удержать то, чего в них вообще не должно было быть.

– Ты нервничаешь, – сказала мама Грейс.

– Нет, это ты нервничаешь, – возразила Грейс.

– Вы обе нервничаете, – отрезал папа. – Прекратите сейчас же.

– У тебя тут прилипла ниточка, – перебила мама и потянулась к его рубашке. Он игриво оттолкнул ее руку и повторил:

– Нервничаете.

Они втроем стояли на каменном крыльце, сбившись в кучку, хотя места хватало. Грейс вполне могла бы сделать «колесо», не задев родителей, – до того там было просторно.

И это было не просто крыльцо, а крыльцо дома, где живет Майя. Точнее, ее семья. Через неделю после обмена сообщениями по электронной почте отец и мать Майи пригласили Грейс с родителями на ужин, и приглашение было принято – а как иначе?

Сестры уже успели несколько раз поговорить. Сначала Майя ответила на первое письмо Грейс: «Кажется, пора». Коротко и по делу – это, как уже начала понимать Грейс, было обычной манерой общения Майи. Кроме того, она не использовала эмодзи и смайлики из тире и двоеточий. Грейс засомневалась: не бесчувственный ли робот ее сестра? – но потом подумала, что подмигивающую рожицу способны вставлять в текст даже роботы. Может, Майя слишком серьезно воспринимает новые технологии или относится к тем людям, которые коллекционируют печатные машинки и тоскуют по стационарным телефонам, какие были тридцать лет назад.

У Грейс накопилась куча вопросов к (и о) Майе, а как их задать, она пока не знала.

Когда они подъехали, отец Грейс принялся насвистывать себе под нос, а мама пробормотала:

– Боже, надо было тебе все-таки надеть костюм.

«Папа ненавидит костюмы», – обязательно вставила бы Грейс, не будь все ее внимание приковано к каменному особняку. Добавить еще одну башенку, и получился бы замок из диснеевского мультфильма. И здесь живет Майя.

– Ненавижу костюмы, – сказал папа.

Все трое сидели в машине. От дыхания Грейс стекло запотело, так близко она прижалась к окну. Минута-другая ушла у семейства на то, чтобы дойти до огромного парадного крыльца, а когда мама позвонила в звонок, изнутри донеслась мелодия оды «К радости».

– Мы ничего не перепутали? – шепотом спросила Грейс. – Может, это церковь?

– Ты как, в порядке? – обернулся к ней папа. Переливы музыки продолжались.

– Да.

– Точно?

– Спроси меня через час, – ответила она, тоже шепотом, и в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стояла улыбающаяся супружеская чета. Оба рыжеволосые. Мужчина в костюме. Мама за спиной Грейс тихонько чертыхнулась.

– А-а, вы нас нашли! – радостно воскликнула женщина. – Входите же, входите. – «Крутизна!» – говорила про таких Джейни. (Возможно, и сейчас говорит – Грейс не общалась с Джейни уже… давно.) – Счастливы познакомиться, – продолжала хозяйка. – Я Диана, а это Боб.

Оба улыбались Грейс так, словно хотели проглотить ее живьем. Она изобразила ответную улыбку.

Вслед за родителями прошла в дом – сияющее пространство, благодаря обилию мрамора похожее на мавзолей. Наверх вела двойная спиральная лестница, тоже мраморная. Большую стену у лестницы занимали фотографии в профессионально оформленных рамках. Нигде не было ни пылинки.

– У вас прелестный дом, – восхищенно произнесла мама Грейс, поглощавшая каждый выпуск «Архитектурного дайджеста» так, словно… – в общем, Грейс в жизни не видела, чтобы кто-нибудь что-нибудь читал так, как ее мать читает «Архитектурный дайджест». Мысленно мама уже рвала ковер в гостиной, пристраивала к дому дополнительное крыло или даже бросала мужа и дочь, чтобы поселиться в этом дворце. – Просто дивный!

На памяти Грейс мама впервые употребила слово «дивный».

– Большое спасибо за приглашение, – вступил папа. – Грейс с нетерпением ждала этой встречи.

Ну да, ждала – примерно как предвкушала стремительное движение вниз на американских горках, только не знала, крепкие ли ремни на этом аттракционе и когда его в последний раз проверяли на соответствие требованиям техники безопасности.

К счастью, вежливость сработала автоматически. Грейс шагнула вперед и протянула Диане руку.

– Здравствуйте, меня зовут Грейс. Приятно познакомиться.

На глаза у Дианы навернулись слезы, она пожала протянутую руку.

– Грейс, – промолвила она чуть дрогнувшим голосом, – ты не представляешь, как мы тебе рады. Майя тоже ждет не дождется встречи. Ваше знакомство пойдет ей на пользу.

На пользу? Грейс насторожилась.

– Девочки очень похожи, – сказал Боб. – Поразительно, правда, Ди?

Грейс неуверенно улыбнулась. Кто его знает, правда это или нет. Они с Майей до сих пор не обменялись фотографиями, а искать сестру в социальных сетях она не отважилась. Почему? Сама не знала.

В это время из-за угла вышла девушка. Тоже рыжеволосая. Грейс непроизвольно охнула. Майя – рыжая? Это она? Боб ведь сказал, что они похожи, а эта девчонка отличалась от Грейс как день отличается от ночи.

– А это наша дочь Лорен, – объявила Диана, ласково притянув вошедшую за плечо. – Сестра Майи.

Лорен улыбнулась, Грейс ответила тем же. Господи, да сразу видно, что она их родная дочь. Интересно, каково жить в семье, где все остальные члены разительно отличаются от тебя внешним видом, словно в бесконечной игре «Найди лишнее».

– Майя сейчас спустится, – пообещала Диана. Не отпуская Лорен, она шагнула к лестнице и крикнула: – Майя! Грейс с родителями приехала!

Через несколько секунд на лестничной площадке появилась она. В шортах из обрезанных джинсов и свободной майке, на макушке пучок – Грейс много раз пыталась сделать себе такой, но не хватало длины волос. Выглядела Майя так, будто в этот дом, к этим троим рыжеволосым незнакомцам ее занесло случайно. В некотором роде, сообразила Грейс, так оно и есть.

– Привет, – сказала она с едва заметной дрожью, – я Грейс.

– Привет, – поздоровалась Майя. Ее голос прозвучал на удивление ровно, хотя, возможно, это спокойствие было напускным.

Она спустилась по лестнице и теперь просто стояла и смотрела на Грейс, а Грейс смотрела на нее. На заднем плане все четверо родителей наблюдали за первой встречей своих детей и слегка шмыгали носами. Майя действительно оказалась почти копией Грейс. Тот же цвет глаз, те же волосы и даже нос такой же, с забавным изгибом, напоминающим горнолыжный склон. Ростом чуть ниже Грейс, и все же если у одной сестры отсыпать веснушек, а другой – присыпать, получится зеркальное отражение.

А Грейс при этом ничегошеньки не чувствовала.

– Привет, – повторила она. – Извини, не знаю, что сказать. – Она нервно хихикнула и тут же себя за это возненавидела. Сцена приобретала все большую нелепость. Они приехали в дом, похожий на замок принцессы, напротив стоит единоутробная сестра – вылитая Грейс, а папаша сестры вырядился в костюм!

Майя перевела взгляд на отца.

– С чего вдруг ты решил надеть костюм? – осведомилась она.

– Потому что у нас гости, – ответил тот, взял ее за плечи и повел в направлении гостиной.

У Грейс сложилось впечатление, что он привык отвлекать Майю – подобную технику используют родители малышей. Переключение внимания, так это называется. Грейс читала об этом в книге по воспитанию, которую осмелилась взять с полки в книжном магазине в двадцати километрах от дома, где не рисковала нарваться на знакомых.

– Закуски уже ждут, прошу сюда! – Диана жестом пригласила родителей Грейс, другой рукой продолжая обнимать Лорен.

Майя и Лорен даже не кивнули друг другу, отметила Грейс. Будучи единственным ребенком, она всегда внимательно следила, как общаются между собой братья и сестры. Это все равно как смотреть по телику программы о разных странных животных – папа на этих передачах просто помешан.

– После вас, – вежливо проговорила мама, следуя за хозяевами в (такую же сверкающую, безупречно чистую) гостиную. – Давай-давай, – подтолкнула она Грейс, и та прошла между родителями.

На ходу папа склонился к ее уху.

– Одно твое слово, – шепнул он, – и я подгоню машину. Свалим отсюда подальше.

Грейс улыбнулась и, пока мама не видела, похлопала отца по плечу.

Ужин превратился в полный кошмар. Еда, правда, была отличная – не то чтобы к столу подали «сладкое мясо» и все такое прочее. (Грейс однажды довелось попробовать «сладкое мясо»: под этим названием скрывалось блюдо из поджелудочной железы теленка, отведав которое, она пришла к выводу, что худшего словосочетания для него и подобрать нельзя.)

Семеро почти чужих друг другу людей сидели в столовой, обставленной роскошней ресторанов, в которых Грейс приходилось бывать. Двое из этих семерых – кровная родня, а знакомы меньше двадцати минут. Ко всему прочему из-за высоченных потолков в тишине помещения гуляло эхо, и каждый скрип вилки по тарелке превращался в невыносимое визжание иглы, которую раз за разом сдергивают с пластинки.

– Что ж, мы искренне рады, что вы, девочки, наконец встретились, – с преувеличенным энтузиазмом заявила Диана.

Мама Грейс перехватила инициативу – матери частенько так делают.

– О, мы тоже, мы тоже! – воскликнула она, улыбаясь одновременно Майе и Грейс. – Кроме того, вы невероятно похожи. Знаю, Грейс всегда хотела иметь сестру.

Грейс иронично приподняла бровь. В самом деле? Однако, поймав взгляд Майи, поспешно сменила выражение лица.

– Если тебе нужна сестра, у меня есть предложение, – сказала Майя, кивая на Лорен. – Ты даже получишь бонус в виде бесплатного набора ножей для стейка, но решать нужно прямо сейчас. Итак, мы тебя слушаем.

Лорен метнула на сестру злобный взгляд, и, хотя Боб с Дианой расхохотались, Грейс чувствовала, что и они готовы испепелить Майю глазами. Тем не менее Грейс тоже захихикала – не смогла удержаться. Теперь она поняла, почему Майя не пишет писем или эсэмэсок, как все нормальные люди: для этого у нее слишком черный юмор.

– Майя и Лорен – либо лучшие подружки, либо злейшие враги. – Диана подняла свой бокал с вином и сразу поставила обратно на стол. Майя тем временем откусила кусочек цыпленка. – Я ведь узнала, что беременна Лорен, через три месяца после того, как мы взяли Майю. Представьте, почти десять лет мы пытались завести ребенка, а тут два чуда за три месяца! Мы просто поверить не могли.

Грейс заметила, что папа смотрит то на Майю, то на Лорен. Интересно, он думает то же самое, что и Грейс? Что от полноценной рукопашной схватки этих двоих отделяет лишь десерт? Диана либо слепая, либо пытается не дать дочерям окончательно испортить ужин.

– Грейс, расскажи, как это – быть единственным ребенком в семье? – обратилась к ней Лорен. – Здорово, наверное? Во всяком случае, звучит потрясающе.

Ее мать закашлялась и сделала большой глоток вина.

– Гм. – Грейс на секунду опустила взор, затем подняла его на Лорен. – Это… спокойнее? – Взрослые в один голос засмеялись. Грейс улыбнулась. – В общем, нормально. Не знаю.

Глядя на нее в упор, Майя обратилась к родителям:

– Можно мы с Грейс вас оставим? Нам как-никак целых пятнадцать лет нужно наверстать.

– Да, конечно, – закивала Диана. – Возьмите с собой что-нибудь со стола, вы ведь почти не ели.

– Ты сейчас цитируешь руководство «Как вызвать у дочери расстройство пищевого поведения», да? – фыркнула Майя. Резко отодвинув стул, она тем не менее забрала свою тарелку и жестом позвала Грейс за собой.

Грейс неуверенно взглянула на маму: вагонетка на американских горках стремительно летела вверх.

– Все в порядке, можешь идти, – сказала та.

Ничего не взяв со стола, Грейс засеменила за Майей вверх по лестнице, стараясь не поскользнуться на мраморных ступенях.

Стена с фотографиями, которая бросилась ей в глаза еще с порога, вблизи оказалась даже более впечатляющей. Рассматривая снимки, Грейс замедлила шаг. Все они, сделанные в естественной обстановке, не постановочные, были выполнены профессионально и отражали ход времени, начиная с фото Лорен и Майи в младенчестве и заканчивая самым свежим кадром, очевидно, с прошлого Рождества. Майя, единственная брюнетка в семье рыжих, выделялась на всех фотографиях и с годами улыбалась все меньше.

Едва переступив порог своей комнаты, Майя захлопнула дверь и шумно выдохнула.

– Боже, прости за этот цирк, – сказала она, распуская пучок на макушке.

Грейс отметила, что волосы у сестры гораздо длиннее, чем у нее. А не начать ли и ей отращивать?

– Эм-м-м… все нормально. – Грейс обвела взором комнату, заметила розетки из голубых шелковых лент – награды за… победы в каких-нибудь спортивных соревнованиях, наверное. – У тебя симпатичные родители.

Майя метнула взгляд на ее отражение в зеркале.

– Ты ведь понимаешь, что все это – просто за участие?

– А, – кивнула Грейс.

Майя перебросила волосы через плечо, затем вновь откинула назад.

– Просила же родителей чуть не миллион раз – не надо этих кривляний, закажем пиццу или что-нибудь такое, обойдемся без пафоса. А они что? Устраивают пафосный ужин.

– Не такой уж он и пафосный.

– Грейс, мой отец вырядился в костюм!

– Ну да, это немножко перебор, – признала Грейс.

В отличие от остального дома, комната Майи выглядела так, будто на фабрике красок случился взрыв. Одна стена темно-синяя, другая – бледно-желтая, и еще две – белые. От пола до потолка они обклеены постерами – в основном музыкальных групп – и десятками полароидных фото, которые держатся на язычках яркой голубой изоленты.

– Это ты снимала? – поинтересовалась Грейс, наклоняясь поближе, чтобы рассмотреть один из снимков: Майя обеими руками обнимает какую-то девчонку и целует ее в щеку, а та улыбается, зажмурив глаза от удовольствия.

Майя оглянулась.

– Ага, – подтвердила она. – Это моя подруга Клер.

– Миленькая, – сказала Грейс. – Похожа на фею Динь-Динь.

– Я имею в виду, моя девушка, – помолчав, прибавила Майя. – Не школьная подружка.

– Я так и поняла, – кивнула Грейс. Видимо, Майя проверяет свою новообретенную родственницу на предмет гомофобии, догадалась она. – Подруга. Твоя девушка. Давно встречаетесь?

– Почти полгода. – Произнеся это, Майя впервые заметно расслабилась, перестав походить на лабораторную крысу в клетке, ожидающую своей участи. – Она потрясающая. Мы познакомились в католической школе.

– Ты католичка?

– Неа. – Майя плюхнулась на кровать и нажала большим пальцем на фото Клер, сплющив ее нос. – Просто это лучшая частная школа в округе, поэтому родители нас с Лорен туда и засунули. Мы там самые большие грешницы, и это круто.

Грейс присела на краешек кровати, продолжая рассматривать фотографии. Передержанные изображения роз, молитвенно сложенные руки, селфи Майи и Клер.

– Значит, вы с Лорен ненавидите друг друга?

– Ты про Ненаглядную Рыжую Деточку?

Ответ очевиден.

Майя перевернулась на спину и теперь смотрела на Грейс снизу вверх.

– Ну а у тебя сводных братьев-сестер нет?

– Нет. – Пуховое одеяло Майи грело ей ногу; мягкая материя напомнила бесконечные дни и ночи после расставания с Персик, которые она провела в постели, кутаясь в простыни и покрывала, словно ища в них защиты.

– Чего загрустила? – Майя склонила голову набок. С этого ракурса она чем-то была похожа на попугая.

– Потому что… расти единственным ребенком – отстой, – ответила Грейс, скрыв свои чувства.

Майя со стоном перекатилась на другую половину кровати.

– Мою сестрицу не хочешь забрать? Отдаю со скидкой.

– Ты уже второй раз мне ее предлагаешь. Лорен такой монстр? – Грейс вдруг поняла, что среди многочисленных снимков на стене нет ни одной фотографии Майиной семьи.

– Не то чтобы монстр, просто бесит. Знаешь, в каждом классе обязательно найдется умник, который готов ответить на все вопросы и которого училка всегда оставляет за старшего, когда выходит за дверь. – Майя выгнула спину; теперь она опять смотрела на Грейс снизу вверх. – Лорен именно такая.

– Наверное, весело с ней жить, – хмыкнула Грейс.

Майя улыбнулась.

– Вижу, мы обе унаследовали ген сарказма. Отлично. – Вздохнув, она приняла сидячее положение. – Родители моего юмора не понимают. С этим у них сложно.

– Гм, раз уж речь зашла о наследстве… – начала Грейс, и Майя вдруг замерла, точно насторожившийся олень. – Я, конечно, не про деньги и все такое. В общем, я хочу найти нашу биологическую мать.

Майя с шумным вздохом рухнула обратно на спину.

– Уф-ф. Ну, желаю удачи.

– А ты не хотела бы ее увидеть?

Майя перевернулась на бок так, что оказалась лицом к лицу с сестрой. В ней определенно было целое море энергии. Может, нервничает? – предположила Грейс.

– Послушай, – промолвила Майя, – мы с тобой в одной лодке, это понятно. Так или иначе, но она нас отдала. Бросила. Как муха или кукушка. С какой стати мне разыскивать женщину, которой я на фиг не нужна?

– Ты не знаешь этого наверняка! – воскликнула Грейс с невольной пылкостью. Внезапно в комнате стало жарко. – Что, если она была совсем молода или напугана? Что, если родители заставили ее расстаться с нами?

– Хорошо, тогда почему же она сама нас не нашла? – спросила Майя, и Грейс почувствовала, что ответа на свой вопрос она не ждет. – Нет, лично я – пас.

– Возможно, не хотела нас огорчать или…

– Слушай, Грейс, если тебе охота ее искать, пожалуйста, но я в этом не участвую. Все, чего я хочу, – закончить школу, съехать отсюда, перебраться в Нью-Йорк вместе с Клер и начать жить собственной жизнью. Возвращаться в прошлое мне не интересно.

Грейс сразу поняла, что Майя злится – злится на родную мать, и, стало быть, рассказать ей о Персик Грейс никогда не сможет.

– А подружиться – зачетная идея, – продолжала Майя. Грейс представила, какое у нее сейчас должно быть выражение лица, если сестра сочла необходимым прибавить эту фразу. – Ты вроде нормальная девчонка, родители у тебя тоже ничего, ну и если мне когда-нибудь потребуется переливание крови или донорская почка, неплохо бы иметь твой номер в списке контактов. – Губы Майи дрогнули в улыбке. – И наоборот, разумеется, хотя при виде шприцев я постоянно шлепаюсь в обморок.

Грейс кивнула. Как быть дальше? Уговаривать эту малознакомую девушку вместе с ней искать ветра в поле?

– Ладно, – сказала она. – Я тебя поняла.

– Правда? – Майя обняла подушку. – И всего-то! А Лорен бы ныла и ныла, пока не выцарапала бы из меня «да».

– Тонкости отношений между сестрами. Дай мне время, я тоже научусь.

– Зато брата отыскать я бы хотела, – призналась Майя.

Грейс кивнула. Она никому не говорила (и не собиралась говорить) о мучивших ее ночных кошмарах: будто бы новые родители отказались от Персик и она пропала, бесследно затерялась в системе, сети которой опутали Хоакина. Не упоминая об этом и теперь, Грейс выудила из кармана телефон.

– На прошлой неделе я разговаривала с его социальным инспектором. Родители помогли мне связаться с этой женщиной, и она сказала, что мы можем написать Хоакину по электронной почте.

– Вот как? – Майя отложила подушку, наклонилась вперед. – А при чем тут социальный инспектор?

– При том, что… – Грейс поерзала; одеяло перестало быть мягким. – В общем, его никто не усыновил. Какое-то время он жил недалеко отсюда, но с тех пор сменил много разных семей.

Глаза Майи расширились, и Грейс наконец разглядела в ней потенциал младшей сестры. Представила, как Майя ходит за ней по пятам, раздражает, дергает за волосы и без разрешения берет одежду. Она не стала рассказывать, скольких людей пришлось обзвонить в попытках отыскать семнадцатилетней давности след из хлебных крошек, большую часть которых сдуло ветром – вместе с Хоакином. Грейс умолчала о том, что некоторые вели себя грубо, а некоторые оказывали такую неоценимую помощь, что у нее сжималось сердце, что семейное древо Хоакина обросло слишком большим количеством корявых ветвей, но при этом не имело корней, без которых не обойтись в бурю.

– Надо обязательно ему написать. Прямо сейчас! – от возбуждения Майя швырнула в Грейс подушку. – Только давай ты сама, ладно? У тебя хорошо получаются письма типа «Привет, мы вроде как семья».

– Этот предмет я выбрала в девятом классе, – сказала Грейс и улыбнулась, когда Майя засмеялась, оценив шутку.

Так, собственно, и получилось, что Грейс начала составлять еще одно письмо своему ближайшему родственнику, которого никогда не видела.


Привет, Хоакин.
Ты меня не знаешь, но, кажется, мы родня. Твой социальный инспектор разрешила написать тебе. Недавно мы с девушкой по имени Майя выяснили, что являемся биологическими сестрами. Нас обеих удочерили в детстве, а встретились мы только сейчас. Нарыли кое-какую информацию и узнали, что ты, по всей вероятности, – наш брат.
Не хотел бы ты познакомиться с нами? Мы живем примерно в часе езды друг от друга, так что можем встретиться в любом удобном для тебя месте.
С наилучшими пожеланиями,
Грейс и Майя


– «С наилучшими пожеланиями?» – фыркнула Майя, прочитав текст. – Серьезно?

– Звучит дружелюбно и без фамильярности, – пожала плечами Грейс.

– Дружелюбно и без фамильярности? – повторила Майя. – Ого. Ладно.

– И все-таки как это – жить в семье, где все рыжие? – попыталась сменить тему Грейс.

Майя издала короткий смешок.

– Портретную галерею на стене видела? – спросила она и пропела: – «Этот предмет не похож на другие…»[5]

– Родителей твоя ориентация не смущает? – Грейс внезапно ощутила желание защитить сестру – то же, что испытывала в отношении Персик.

– Издеваешься? Для них это предмет гордости. Да они вступили в РСДЛГ раньше, чем я успела признаться в том, что я лесбиянка. Прикинь, папа собирался пойти со мной на гей-парад.

Грейс невольно хихикнула, почувствовав странное облегчение от того, что дома Майе не пришлось столкнуться с жестким неприятием ее гомосексуальности.

– Так это же здорово, да? Поддержка семьи то есть.

– Не просто здорово, а… – Впервые за время их общения Майя не могла подобрать слов. – Ну да, здорово, – подытожила она, и Грейс решила не приставать с дальнейшими расспросами.

Девушки обменялись телефонами, послушали музыку (по выбору Майи), поболтали о Клер. И хорошо, что Грейс решила не рассказывать сестре про Макса и Персик: все равно Майя не давала ей и словечка вставить. Позже, усевшись в автомобиль, Грейс даже порадовалась относительной тишине, царившей в салоне родительской «тойоты-камри» (скрип тормозов не в счет).

– Итак? – спустя минуту хлопнул в ладоши отец. – Плюсы и минусы?

Грейс застонала. В ее семье «Плюсы и минусы» были чем-то вроде ежевечернего подведения итогов: каждому полагалось рассказать, что хорошего и плохого произошло у него за день. Игра прекратилась после того, как Грейс объявила о своей беременности («минус»).

– Пап, пожалуйста…

– Я начну, – сказал папа. – «Плюс»: твое знакомство с Майей, Грейс. Это… В общем, для меня как для твоего отца это очень важно.

– Пап, прошу, не надо. Я больше не могу плакать, слезы закончились. Чувствую себя выжатой как лимон.

– Все, все, не буду. А вот мой «минус»: мне пришло в голову, что при каждой встрече с той семьей мне придется надевать костюм-тройку. – Папа вздохнул. – За столом я чувствовал себя неотесанной деревенщиной.

Грейс сзади похлопала его по плечу.

– Тебе за всех досталось, босс.

В ответ он погладил ее руку.

– Моя очередь, – подала голос мама с водительского сиденья. – «Плюс»: мне было приятно слышать, как вы болтаете с Майей наверху и ты смеешься. Мы так давно не слышали твоего смеха, Грейси.

– Может, все дело в том, что вы перестали быть смешными? – парировала Грейс, зная, что мама воспримет ее слова как шутку. Мама вообще редко обижалась.

– «Минусом» для меня стал провал за столом, когда цыпленок с моей тарелки выскользнул из-под ножа и шлепнулся на пол. Я чуть со стыда не сгорела. – Папа расхохотался. – Честное слово, Стив! Это не дом, а мавзолей какой-то…

– Вот-вот, я точно так же подумала! – подхватила Грейс.

– Угадайте, кто первым пролил соус на скатерть? Я, – простонала мама. – Правда, надо заметить, Диана повела себя очень тактично.

– Интересно, а почему мы не стелем скатерть? – спросила Грейс. – У нас она вообще есть?

– Уже нет. С тех пор как на прошлый День благодарения твой папа ее нечаянно поджег.

– А, да. – Тот праздник запомнился всем большим количеством «плюсов» и «минусов». А еще дымом.

– Так, теперь ты, – сказала мама, взглянув на Грейс в зеркало заднего вида.

– Будем считать, что мой «плюс» – знакомство с Майей. Она оказалась вполне нормальной. По крайней мере, не суицидницей какой-нибудь.

– А в чем «минус»? – после паузы поинтересовался отец.

– Она меня… раздражает, – промолвила Грейс и только теперь сама осознала, что это так. – Майя постоянно меня перебивала, говорила только о себе, и, если честно, она грубовата.

– Солнышко, – обратилась к ней мама.

– Да?

– Поздравляем с обретением сестры.

Майя

Хоакин ответил почти через неделю. И Майя не особо обрадовалась.

Письмо застало ее дома. В последние несколько дней она никуда кроме школы не выходила – сидела под домашним арестом за то, что однажды вечером, когда отец уехал в командировку, тайком улизнула на свидание с Клер, решив, что мама спит. «Спит» в данном случае означало «в отключке». Впрочем, без разницы, потому как, тихонько прокравшись домой в два часа ночи, Майя обнаружила, что мама не спит и не в отключке. Они просто стояли и смотрели друг на друга, а потом мама наставила на нее указательный палец и вынесла приговор: «Домашний арест. На неделю». После чего отправилась наверх.

Майя подозревала, что встречайся она с парнем, криков было бы куда больше, и домашним арестом она бы не отделалась. Может даже, ее бездыханное тело оказалось бы в дальнем овраге, а имя – в статистике подростковых беременностей. Как будто она такая дура, чтобы «залететь»! По всему выходило, что для родителей ее отношения с девушкой представляют гораздо меньшую угрозу. Как ей повезло!

Майя открыла письмо.


Грейс и Майя, привет!
Звучит клево. Как насчет следующих выходных? В субботу я буду работать в Центре искусств, но к часу дня освобожусь. Круто было бы встретиться и поболтать.


– Полный абзац! – возмутилась Майя, дозвонившись Грейс. Звонила она со стационарного домашнего аппарата: наказание включало еще и сдачу мобильного телефона. Майя чувствовала себя героиней кинофильма из далеких восьмидесятых. Унизительное ощущение. – «Круто было бы встретиться и поболтать»! Он что, думает, мы на свидание придем?

– Боже, надеюсь, нет. – Грейс отвечала рассеянно, словно была чем-то занята, и Майю это злило. С сестрой она общалась только один раз, брата вообще в глаза не видела, а эти двое уже ее бесят. Всё как всегда.

– Стремно, если он решит, что это свидание, – добавила Грейс. – Слушай, а почему ты звонишь, а не пишешь?

– Мы уже не можем поговорить по-нормальному? По-человечески?

– Неплохая попытка. Наказана?

– Угу. Родители отобрали телефон. За компьютером разрешают только уроки делать. – Завидев маму, проходившую мимо кухни, Грейс тяжко вздохнула. Два раза – для верности. – Тюремщики на пять минут подпустили меня к домашнему телефону. Домашнему, блин! Средневековье какое-то. Я соврала, что мне надо уточнить кое-что по математике.

– А как же ты смогла открыть письмо от… Ладно, забудь. Не хочу ничего знать. Так ты поедешь встречаться с ним или нет?

– Черт, конечно поеду! – Майя принялась накручивать телефонный шнур на палец. Странно, однако это успокаивало. Кончик пальца покраснел, она ослабила шнур, затем повторила действие. – Только ты поведешь, а я, чур, на переднем сиденье!

– Да кроме нас в машине никого и не будет. Так что необязательно кричать…

Грейс порой вызывала у Майи сочувствие. Только представьте ребенка, выросшего без братьев и сестер; бедняжка даже не понимает, как важно успеть крикнуть: «Чур, я на переднем сиденье!» Грейс столько всего упустила. Она, наверное, и в «дави жука» в поездках не играет?

Майина мама прошла через кухню. Майя тут же состроила самое невинное выражение лица. (Специально тренировалась перед зеркалом. А как иначе при таком количестве тайных вылазок?)

– А-а, так это квадратное уравнение? – В ее голосе появились слащаво-идиотические нотки. – Тогда понятно. Ага, ясненько.

На другом конце провода повисла пауза.

– У тебя там крыша не съехала на почве математики?

Милая, невинная, наивная Грейс. Майе определенно придется ее поднатаскать.

Сделав «страшные глаза», мама постучала пальцем по часам на запястье.

– Осталась минута, – одними губами произнесла она.

– Ладно, ладно, – махнула рукой Майя, и мама вышла, напоследок еще раз бросив на дочь грозный взгляд.

– А стоит ли мне вообще спрашивать, за что тебя наказали?

Майя слышала, как на заднем фоне Грейс стучит по клавиатуре. Как у нее нахальства хватает?

– На прошлой неделе я без разрешения смылась из дома на кукурузное поле, чтобы вместе с сатанистами поучаствовать в ритуале поклонения дьяволу. – Теперь Майя наматывала провод на весь кулак. – Собеседники из сатанистов не самые приятные, но после жертвоприношения с ними вполне можно общаться.

Грейс расхохоталась – к вящему удовольствию Майи. Члены семьи настолько привыкли к ее черному юмору, что подобные шутки просто не воспринимали. Смех Грейс заставил Майю ощутить себя в роли комика, наконец встретившего свою идеальную публику.

– Ладно, мне пора, – сказала Грейс. – Заеду за тобой в субботу ровно в полдень. Не опаздывай. Удачного жертвоприношения.

Просьба не опаздывать Майю порадовала. Всю свою жизнь она только и делала, что дожидалась Лорен, подталкивала и поторапливала сестру. Приятно, когда бразды правления берет в свои руки кто-то другой, пусть даже об этом человеке пока известно совсем мало.

– Замолвлю за тебя словечко перед ребятами с кукурузного поля, – пообещала Майя и, прежде чем Грейс успела ответить, положила трубку.

* * *