— Тогда я нарушила бы условия своего контракта, вот почему. Тогда ему не пришлось бы мне платить. И он получил бы страховку от инвесторов и смог бы начать съемки заново.

— Это возможно?

— Конечно, возможно. И тогда страховая компания обязала бы меня покрыть их расходы.

— Значит, вы сами уходить не хотели.

— Разумеется, нет. Это безумие.

— Но с чего он взял, что вы уйдете по своей воле, если вас ожидали такие неприятности?

— Потому что.

— Потому что что?

— Потому что он старался расстроить меня до такой степени, чтобы я его начала бояться и сделала все, что он захочет.

— Что он для этого делал?

— Еще до того, как он сообщил, что знает о нашем романе с Виктором, он стал вести себя очень холодно. Очень холодно.

— Он перестал с вами спать?

Она бросила на меня взгляд, выражавший отвращение: я полез своими грязными руками в ее сексуальную жизнь.

— Он даже не хотел ко мне прикасаться, — сказала она. — Больше того, вам наверняка это интересно: когда я попыталась взять его за руку, он ее отдернул, как будто я прокаженная.

— Но он не объяснил, почему так себя ведет?

— Сначала нет. Просто сделался ужасно холоден со мной.

— Он так же вел себя на людях? На площадке?

— Нет. И это меня убивало. На площадке он был такой сладкий.

— А вы как себя вели?

— Ну, полноте. А как вы думаете? Не могла же я всех поставить в известность, что у меня жуткие отношения с продюсером? Он притворялся, что между нами любовь, и мне ничего не оставалось, как подыгрывать ему. Я думала: ну, он на людях ничего плохого не делает, может, все само собой уладится. Я перестала встречаться с Виктором — в интимном смысле — со среды.

— Вы сказали Сантане, что все кончено?

— Нет. Я никогда не сжигаю мосты. А вдруг бы у меня не вышло наладить отношения с Саем? Я просто сказала Виктору, что у меня сейчас очень непонятный и тяжелый период в жизни. Кошмарный.

— Это славно.

— Я хорошо знаю мужчин. Это действует. В любом случае, я все делала, чтобы пойти Саю навстречу. Уж если не в личном плане, так хоть в профессиональном. Но это было так странно. И даже когда все начало складываться хуже некуда, при посторонних мы продолжали притворяться, что друг друга любим.

— Как в день его убийства, когда вы вытащили у него из кармана пачку банкнот? Это и означает «друг друга любить»?

— Не смейте так говорить, как будто я лазала у него по карманам! Это был такой домашний, семейный жест.

— Вы говорите, что под конец у вас совершенно испортились отношения. Когда это произошло?

— В четверг утром. Без чего-то шесть за мной пришла машина, я спустилась вниз. Сай был в холле и ждал меня.

Ее лицо, покрытое потом и слоями макияжа, словно одеревенело. Губы двигались механически, как у марионетки.

— Он сказал мне, выговаривая каждое слово, ледяным тоном, что у него много друзей. Я не поняла, что он имеет в виду, но мне захотелось от него убежать. Он преградил мне дорогу. Его лицо было совсем близко от моего, в нескольких сантиметрах. Мне были видны даже несбритые волоски. Он сказал, что некоторые из его друзей не очень хорошие люди, но они вложили деньги в «Звездную ночь» и уже знают, что отснятые метры — ужасного качества. Они очень расстроились и хотят, чтобы я сама отказалась от этой роли. А если я не откажусь, Сай сказал, что не отвечает за возможные последствия такого моего поведения.

— Вы не спросили, какие могут быть у этого последствия?

— Спросила.

Она вздрогнула всем телом.

— Что же могло произойти?

— Кислота в лицо.

— Господи Боже! И что же вы сделали?

— Сказала ему, что сообщу в полицию. Вернулась в спальню, сняла трубку, но он пошел за мной и не дал мне позвонить. Я не стала с ним драться. Все это так предсказуемо.

— Больше он вам не угрожал?

— Нет, конечно. Он отступил. Я знала, что он капитулирует. На самом деле у него пороху не хватило, у этого подонка. Он попросил прощения. Умоляя меня его простить.

— А вы что сказали?

— Сказала, что подумаю.

Линдси искривила губы в подобии улыбки.

— Я знала, как укрощать Сая. Он поехал бы в свой Лос-Анджелес, встретился с Кэт Пурель и другими неудачницами, и к тому времени, когда он вернулся бы в воскресенье вечером, он снова бы меня захотел. И в кино. И в постели. И вообще везде.

— Вы считаете, что он хотел на вас жениться?

— Ну, он бы еще пару недель успокаивался насчет Виктора, но в общем, да. Несомненно.

— Вы в этом уверены?

— Я это знаю.

— А вы вышли бы за него замуж?

— А как вы думаете?

— Не знаю. Этот человек угрожал вам нанесением тяжких телесных повреждений. Хотел сломать вам жизнь, карьеру.

— Его просто снедала ревность.

— Его снедало желание убрать вас и из своей жизни, и из своего фильма.

— Ну это только из-за того, что я его сильно обидела. Признаюсь: я совершила ошибку. И большую ошибку. Но Сай обязательно вернулся бы. Мы так друг другу подходили, и он об этом знал. Я ведь… Ну я это я, а он — блестящий, удачливый кинопродюсер. И его занимали серьезные общественные проблемы. К тому же мы оба умные люди. Честно говоря, что касается его ревности, мне это даже нравилось, поскольку он наконец продемонстрировал какие-то подлинные чувства.

Линдси начала тереть одной голой ногой о другую. По-моему, она даже возбудилась, но не от воспоминаний о безумных поступках Сая, от воспоминаний о том, каковой властью над ним она обладала.

— Ревность, — повторила она, пробуя это слово на вкус. — Она-то и поглотила Сая.

— Вы считаете, что он вас любил?

— Конечно, любил.

Я поднялся с места и встал, положив руки на спинку стула.

— Убийца находился в пятнадцати метрах от невысокой фигурки в белом халате, примерно вашего роста. Предполагалось, что в момент выстрела Сай должен был пролетать где-то над Канзасом. Предполагалось, что вы должны были плавать в бассейне, что вы обычно и делаете во второй половине дня.

— Нет!

Макияж не мог скрыть ее бледности. Лицо у нее словно покрылось воском. Она стала похожа на мертвеца.

— Да.

Я откинул край кисеи и вышел из комнаты.

Я позвонил Карбоуну и сообщил, что нахожусь на съемочной площадке, поскольку Бонни Спенсер могла быть связана с кем-то из киношников, к тому же я пытаюсь узнать, как она вела себя, когда Сай ее выгнал, не выкинула ли какого-нибудь психопатического номера. Он сказал, что Ляжки, Робби и Чарли Санчес выехали в город и разыскивают ее. Как бы между прочим, как будто бы мне неизвестен был заранее ответ, я поинтересовался, каковы результаты ДНК-теста по новым образцам волос. Это волосы Бонни, сказал Карбоун. А ты по-прежнему уверен, что она этого не делала?

Я посоветовал ему, если больше нечем заняться, просмотреть папки с перечнем улик. Проверить, сколько волосков мы нашли в день убийства, потом спуститься и заглянуть в пакетик для вещдоков, который вернулся из лаборатории. Я предсказал ему, что там окажется на один волос меньше.

Он сказал, что я становлюсь все более эмоционально неустойчив, что я проецирую что-то — я не разобрал что — на Робби Курца, что мне необходим отпуск, и что если я буду проезжать мимо этого забавного итальянского магазинчика в Ист-Хэмптоне, он просит меня закупить кило колбасы с укропом.

Отбой. Робби просто не мог не подкинуть этот волос. И совершенно точно, что он намеренно распускал слухи и о том, что я снова запил, и о том, что «Стив + Бонни = любовь». Он рыскал по городу в поисках нас обоих. Рано или поздно он сообразит, что у Бонни объявился защитник, который помог ей на время исчезнуть. И тогда он отправится прямо ко мне домой.



Грегори Дж. Кэнфилд должен был, по идее, находиться в местном магазинчике при исполнении своих обязанностей ассистента режиссера, а именно, в данном конкретном случае, покупать свежий инжир, копченую ветчину, хлеб с отрубями и бутылку вина «Дольчетто» — лично для Ника Монтелеоне, поскольку, как сказали люди на площадке, Ник мямлил что-то про то, что из-за жары он не хочет наедаться на ночь, просто легкий ужин, а поскольку Линдси играла по-прежнему вяло, все надежды на спасение репутации «Звездной ночи» оказались возложены на тщательно отмассированные плечи Ника, и в итоге, после сорокаминутного совещания звукооператора и первого ассистента постановщика (включая звонок агенту Ника в район Беверли Хиллз), термин «легкий ужин» был принят в первом чтении, и Грегори отправили покупать провиант.

Но я догадался, что Малыш Грегори обязательно задержится попрощаться со своей дамой сердца, костюмершей Мирной. И убежденный, что они жмут друг другу ручки в ее трейлере, нежно глядят друг другу в глаза, обмениваются сладостными, быстрыми поцелуями со сжатыми губами, я отправился туда. Они не обращали никакого внимания на помощницу Мирны, которая в двух шагах от них гладила запасной теннисный костюм для Линдси. На меня они тоже не обратили ни малейшего внимания, хотя я крикнул: — Грегори, привет!

Он посмотрел на меня затуманенным взором, а потом снова погрузился в бездны Мирниных очей.

Трейлер был огромным, напоминал неимоверно распухший самоходный шкаф: ряды вешалок с одеждой, полки с обувью и ящики с шарфами, платки и белье, бижутерия, свисающая отовсюду. Я прошел вовнутрь и потрепал Мирну по плечу.

— Привет! — сказала она.

— Как поживаете?

— Спасибо, ничего.

Она выглядела такой же неряхой, как и тогда, в мотеле, когда я застукал ее в пеньюаре наизнанку. На этот раз на ней была длинная мешкообразная штука с попугаями. Похоже, она приобрела эту рванину где-то в Гонолулу, в 1952 году, на блошином рынке, и с тех пор носила не снимая.

— Мирна, мне нужен Грегори, на минуточку.

— Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Нет. Все нормально. Нужно выяснить некоторые моменты.

Она кивнула, отпустила Грегори и ласково подтолкнула ко мне.

Я вывел его из трейлера, к столику с пирожными, французскими батонами, орешками из теста, начиненными пралине, орехами и изюмом. Рядом стояла ваза с черным виноградом, который тоже вспотел и покрылся влагой. Грегори протянул мне банку кока-колы, достав ее из холодильника, спрятанного под столом.

— Ну как дела, парень? — спросил он.

Парочка ночей, проведенных в обществе Мирны, превратили его из супер-дегенерата в Крутого Малого.

— Дела нормально, — сообщил я.

Лучше некуда. Было уже без десяти пять. Я уже должен был вернуться к Бонни, но я не мог явиться с пустыми руками. Я приложил холодную банку ко лбу.

— Вы помните нашу беседу, когда вы рассказали, что произошло на одном из просмотров? Насчет того, что «если бы Линдси ударила молния»?

Грегори кивнул.

— Конечно, конечно.

Вид у него был чрезвычайно глубокомысленный. Наверное, он вспоминал уровень зернистости кинопленки и, по-моему, в настоящий момент готовился мне описать нюансы. Я решил задушить эту идею во младенчестве.

— Кто был тогда на просмотре? Вы сказали, что было уже поздно. Большинство уже ушли.

— М-м-м-м, — начал он.

— Не мекайте. Говорите.

— Сай.

— Отлично. Продолжайте.

— Один из ассистентов продюсера, мальчик на побегушках. Его зовут Истон.

— Еще кто?

— Я. Кажется, Ник Монтелеоне. Потом еще оператор.

— Как его зовут, Грегори?

— Ален Дювивье.

— Он француз?

— Mais oui, monsieur le detective. Вместе со своей возлюбленной.

— Как ее зовут?

— Моника, вернее, Monique. Но она уже уехала.

— Как все происходило?

— Он сначала разговаривал с декоратором, с Рейчел.

— Еще с кем?

Грегори закрыл глаза и даже на минуту захлопнул рот. Казалось, он пытается восстановить в памяти всю сцену.

— И все.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Сай просил кого-либо остаться и поговорить позже?

— Не знаю. Он отослал меня положить в машину папку с розовыми страничками. Это были страницы сценария, которые он уже просмотрел. У нас принято — если ты уже просмотрел сценарий — цвет страниц меняется. Сначала — голубые, потом розовые, потом желтые, зеленые, бежевые, а потом лимонные…

— Приведите ко мне Алена.

— Не могу. Я уже должен быть в Ист-Хэмптоне, а он…

— Приведите его немедленно.

Обернется за пару минут.

Я заметил одну интересную штуку в киношниках: ни один из них не был одет в нормальную деловую одежду. Ален Дювивье одет был именно так, как все думают, должна одеваться французская богема. Ему было под тридцать, наполовину обесцвеченные длинные волосы стояли дыбом, и вполне соответствовали его густым бровям и серьге в ухе. На нем были шорты цвета изжеванной жвачки и поверх этих шорт надеты другие — как бы семейные трусы с разрезами по бокам. Он был чуть пониже, чем средний медведь-гризли, и чуть повыше, чем нормальный человек. Грегори за его спиной вообще не было видно.

— Привет, — сказал я.

— Алло, — отозвался он, а потом добавил, с приличествующей моменту печалью: — Сай. Очень, очень грустно.

У него был такой сильный французский акцент, что я подумал, сейчас как воскликнет: О-ля-ля! Но он не воскликнул.

— Мистер Дювивье, как я понял, вы присутствовали на просмотре в тот вечер, когда там произошел известный разговор.

Он начал так старательно прислушиваться, что я решил говорить помедленнее.

— В тот вечер говорили о молнии и обсуждение — разговор — зашел о том, что бы произошло, если бы молния ударила в Линдси Киф. Вы что-нибудь такое припоминаете?

— Съемки Линдси Киф?

— Нет, не съемки, а молния. Разговор был о молнии.

— О молнии?

Я обернулся к Грегори.

— Как, черт побери, «молния» по-французски?

— А я испанский учил.

Я снова обернулся к Дювивье.

— Молния.

Я показал на небо и начертил зигзаг в воздухе. Он бросил беспокойный взгляд в сторону Грегори. Я зарычал, изображая раскат грома, и снова начертил в воздухе зигзаг. Дохлый номер.

И тут Ален завопил:

— Рашель!

— Рашель? — переспросил я.

Грегори пояснил:

— Ему девушки обычно заодно и переводят.

— Он не понимает по-английски?

— Ну, технические термины понимает. А еще умеет говорить: «Алло, милашка», и у него это неплохо выходит.

— Au revoir, — сказал я Дювивье.

— Пока, — ответил он.



Умница. Она включила телевизор, но убавила громкость, так что даже если бы кто-нибудь прислушивался у окна, он не догадался бы, что в доме кто-то есть. Бонни сидела на моей лежанке и смотрела фильм. Перед тем, как она выключила телевизор, я успел заметить, что, хотя фильм черно-белый, я бы и сам не отказался его посмотреть: что-то не то с Кирком Дугласом, не то с Бертом Ланкастером. Вечно их путаю.

Она вскочила со стула.

— Ну что, готово? Уже полшестого.

— Расслабься.

— Мы же договорились.

Она выглядела очень взволнованной.

— Ты в порядке?

— Вполне.

Она, конечно, не была в порядке, но поскольку она не плакала, глаза у нее не припухли, вид был не сердитый, я не смог точно угадать, о чем она думала.

— Какие у тебя планы? Сначала позвонить Гидеону или мне сразу отправляться…

— Послушай, ты мне веришь? Доверяешь тому, что я говорю?

— А не слишком ли поздно для таких вопросов?

— Нам нужно убираться отсюда как можно скорее, потому что у меня есть дурное предчувствие, что козел Робби сейчас здесь объявится и будет тебя искать.

— Почему ты так думаешь?

— Сейчас нет времени объяснять. Пошли отсюда. По дороге объясню.

— По дороге домой?

Она говорила очень тихо, голос у нее был печальный. Что ж, понятное дело. Покинуть мой дом для нее могло означать то, что она вытащила несчастливый билет и может отправиться прямиком в тюрьму.

— Нет, пока еще не домой.

— Но ты же обещал.

— Знаю, но нам нужно еще кое-что сделать. Дашь мне еще полчаса?

— Да. — Она сказала это кротким, спокойным, даже каким-то светским тоном. — Дам.

— Тогда оторви задницу от стула, Бонни.



Она с удивлением оглядывала кухню и грязную комнату рядом с кухней. Плита и холодильник были старше, чем я сам, а на поверхности белого обеденного стола образовались трещины в виде глубоких черных кратеров.

— Где это мы?

Она говорила почти шепотом. Я сообразил, что она в ужасе уставилась на меня, когда я поднял пустой цветочный горшок и вытащил из-под него ключи. Она решила, что мы залезли в чужой дом, и, зная меня, вовсе этому не удивилась.

— Родительский дом.

Я повел ее — чуть ли не подталкивая, потому что она не хотела входить вовнутрь — через кухню, в холл, к лестнице.

— На том просмотре, где состоялась беседа про молнию, как раз присутствовал мой брат. Он всегда был рядом с Саем, выполнял его поручения. Я хочу выяснить, не помнит ли он, что произошло после этого просмотра — вечером или на следующий день.

Бонни вдруг застыла на месте. Так неожиданно, что я наскочил прямо на нее.

— Пошли.

Я легонько ее подтолкнул и продолжал объяснять:

— Я хочу выяснить, с кем Сай виделся…

Она не сдвинулась с места.

— …и с кем разговаривал.

И тут я увидел, куда она не отрываясь смотрела. Охотничий шкаф. Натуральная сосна. Вещь обычная для любого, кто вырос на ферме.

И для любого, кто вырос в оружейной лавке и чей папаша был лучшим стрелком в Огдене.

Нет, подумал я. Нет. Она его не убивала.

21

Поскольку я вырос в доме, который когда-то был семейной фермой Бреди, я научился не обращать никакого внимания на царивший здесь аромат вырождения. Запах гниющего дерева присутствовал в нашем доме постоянно, но раньше он был едва уловим, правда, если не сидеть слишком долго на диване в гостиной. Тут, в самом сердце дома, вонь начинала действовать на нервы.

Но с тех пор, как мой отец покинул ферму, я стал считать себя приживалом незнатного происхождения и последним носителем славной фамилии Бреди и никогда подолгу в доме не засиживался. А если просто идти мимо, то вместо запаха гнили можно было ненароком вдохнуть хищный чувственный запах ароматизатора помещений, который моя мать приволокла из своего магазина. Они использовали его, когда опрыскивали кабинки для переодевания, в которые невозможно было войти после того, как там побывали светские леди с вонючими подмышками, примерявшие Наимоднейшие в Мире Платья.

В те редкие дни, когда я посещал этот дом, я бессознательно перестраивал свою систему дыхания и старался дышать ртом, а не носом. И переставал замечать этот запах вовсе. Но пока я вел Бонни вверх по лестнице, мне не повезло, и я успел глотнуть убийственную порцию «Милдью Плюс».

Я застеснялся. Я думал, что в один прекрасный день я смогу усесться поудобнее и рассказать ей обо всем, сейчас на это не было времени. Я боялся, что она неверно все поймет. Я не хотел, чтобы она почувствовала, как смердит мой отчий дом, чтобы увидела, какая кругом грязь и запустение. Я хотел дать ей понять, что мы бедные, но славные, но все вокруг говорило о том, что живущие в этом доме не только бедны, но совершенно отчаялись хоть как-нибудь обустроить свою жизнь.

На второй или третьей ступени лестницы она обернулась и посмотрела на меня.

— Может, я лучше обожду внизу?

Я не удостоил ее ответом. А что, черт возьми, я мог сделать? Предложить ей посидеть на разваленном диване? И когда мать вернется домой с работы, успеть сбежать вниз и сказать: — Мам, это Бонни Спенсер, та самая еврейка, бывший муж которой был убит в Саутхэмптоне. А моя мать сказала бы: — Ах, да, это бывшее имение Менси. Они теперь купили дом в Литтл Комптоне. Нет, эти современные постройки совершенно не годятся.

Я положил руку ей на поясницу.

— Мы надолго здесь не задержимся.

Я подтолкнул ее вперед посильнее, и она начала подниматься вверх по лестнице. Мне так нравилась сама возможность прикасаться к ней.

Но в данный момент мной двигало не только желание находиться возле нее. До того, как Бонни явится в полицию, имело смысл услышать, что скажет мой брат. Она ведь такая умница, может, ей удастся заметить что-нибудь неуловимое, но важное, новый факт, который можно добавить к нашему уравнению, и в конце концов найти «икс». В день убийства Сая Истон наверняка целый день болтался в городе, но может, он услышал что-нибудь существенное в телефонном разговоре, заметил какую-нибудь записку, хоть что-нибудь, что он подсознательно отметил для себя в тот день.

Он ведь мог услышать одно-единственное слово — например, «винтовка», «выстрел», «бассейн», «страховка» или «Линдси» — тогда, на просмотре, сразу после беседы о молнии.

Я подумал: а вдруг одно из этих слов все ж таки имеет отношение к Бонни? На одной из последних ступеней нашей плохо освещенной лестницы меня посетило ощущение, частенько посещавшее в детстве. Не воспоминание, не «дежа вю». Просто чувство, не наполненное реальным смыслом и очень печальное.

Я понял, что она не могла этого сделать.

Но что, если она все-таки это сделала? Ну, тогда я стал бы тем, кем и был до этого: ничем. Чем я мог наполнить свою жизнь? Двумя вещами: бейсболом и работой. Но ни «Янки», ни отделение полиции Саффолк Каунти не смогли бы решить главной задачи — спасти заблудшую душу. И все наркотики, перепробованные мной за всю мою жизнь — пиво, марихуана, пейот, гашиш, барбитураты, бабы, ЛСД, героин, опять бабы, опять пьянство, Линн — в итоге не дарили мне успокоения, они всего лишь ненадолго снимали боль и подталкивали меня к самому краю. И только Бонни Спенсер давала мне веру в то, что я действительно могу воскреснуть.

А вдруг я заблуждаюсь на ее счет? Что тогда со мной станется? Могу снова спиться и сдохнуть. Или стану отставным копом, комкающим в руках фетровую шляпу, развлекающим себя ежедневной мессой в католической церкви, посещениями собрания Анонимных Алкоголиков и дожидающимся тихой кончины.

Но я знал, что она его не убивала.



Когда я привел Бонни в комнату Истона, он был не единственным, чье лицо изобразило удивление. Бонни тоже удивилась. Даже рассердилась.

Истон украл галстуки Сая Спенсера! Она сжала ладони в кулаки — вот-вот надает ему по морде! Вот они, галстучки, — голубые в крапинку, зеленые с крошечными якорьками, красные с едкими французскими флажками — лежат себе на кровати, приготовлены Истоном для поездки в Калифорнию, где он собирается встречаться с Филипом Шоле, режиссером, и потолковать по поводу новой работы. Я не сомневался, что галстуки принадлежали Саю: Истону денег бы на них не хватило. К тому же в ту ночь, когда мы обследовали место преступления, я видел чертову прорву таких галстуков на специальных крючочках в одном из отделений гигантского гардероба Сая — с дистанционным управлением для приведения в движение вешалок с одеждой. Но это еще не все — Бонни даже побледнела, — на той же самой кровати лежали свитеры Сая! Хлопковые, ручной вязки и кашемировые, широкие и длинные — невысокий Сай должен был смотреться в них весьма элегантно. Свитеры, которые едва ли подошли бы Истону. Выражение ее лица говорило: арестуй этого человека!

А что выражало лицо Истона? Ярость, натуральное дело, по поводу моего очередного злодейского и неожиданного вторжения на его территорию. Он стоял, широко расставив ноги, сложив руки на груди, пытаясь выглядеть достойным образом, невзирая на свой куцый халат, предурацкий. Он не мог вспомнить, где встречал эту даму, и не мог сообразить, какое отношение она имеет ко мне. К тому же он смутился. Мы все втроем уставились на шмотки стоимостью более трех тысяч баксов из гардероба его покойного покровителя Симора Айры Спенсера.

Думаю, лицо мое не выражало ничего, даже отдаленно не напоминающего восторга, напротив — отвращение по поводу его пакостного воровства. Я представил себе, как он слоняется где-то вокруг дома, выжидая, пока мы все измерим и сфотографируем, чтобы потом перерыть шкафы Сая, якобы привести вещи в порядок. Я догадывался, что, если обыскать тумбочки Истона, там найдутся и запонки, и портативные видеомагнитофоны с телефонами, а может, и малюсенькие золотые часики на ремешке из кожи аллигатора.

Я собрался разрядить атмосферу, пошутить насчет того, что Истону тоже следует прийти в полицию с повинной, но тут он дал выход своему раздражению. Еще бы, заявился тут с какой-то дылдой неизвестного происхождения в спортивных шортах и раздолбанных кроссовках.

— Может, ты объяснишь мне, что происходит?

— А ты?

— Пожалуйста. Я объясню.

И в это самое мгновение, пока он оттачивал фразу, призванную продемонстрировать его превосходство над нами, он узнал Бонни. Ясное дело, присутствие этой женщины его ни в коей мере не успокаивало, и он заметался вдоль кровати. Его бессмысленные танцевальные «па» сводились к тому, чтобы избавить Бонни от зрелища краденого гардероба ее бывшего мужа.

— А что она здесь делает? — спросил он.

От его вкрадчивого и красивого голоса не осталось и следа, его сменили встревоженные повизгивания.

— Она пришла со мной. Ты знаешь, что это Бонни Спенсер?

— Да.

Я усадил Бонни на стул с прямой спинкой.

— Сиди и слушай, — приказал я и обернулся к брату. Он наконец прекратил свои метания по комнате.

— Ты виделся с ней в тот день, на площадке, когда она постучалась в двери трейлера Сая?

— Да.

Его «да» больше были похожи на собачий лай. Я подумал: э-э, да ты в штаны от страха наложил, попался на воровстве. Украдешь миллиарды долларов, и все об этом знают, и тебя приглашают на роскошнейшие приемы. Сопрешь пару галстуков, и никто тебе руки не подаст.

— И Сай сказал ей убираться с площадки, на которой не снимают ее фильма?

— Да.

— Стивен, послушай… — начала Бонни своим ясным, терпеливо-учительским голосом, как будто мы были супругами-детективами из фильмов тридцатых годов.

— Не сейчас!

Потом я спросил брата:

— Ты знал, что Сай встречается с Бонни?

— Что?

Это было даже не удивление, не недоверие. Это был даже не вопрос. Он просто обомлел, он не мог сообразить, что к чему.

— Отвечай, — рявкнул я.

Я должен был знать, насколько хорошо он был осведомлен о частной жизни Сая. Насколько много он знал? О чем догадывался? Не звонил ли Сай кому-либо тайком после того разговора на просмотре? Когда они вернулись в дом, и Истон раскладывал бумаги Сая, или эти чертовы «розовые страницы», готовя их для следующего дня, не услышал ли он упоминаний о Линдси? О молнии? Ледяную усмешку Сая? Сдавленное «Мне понадобится твоя помощь», донесшееся из-за прикрытой двери? Но стал бы Истон Первый, Утонченный, подслушивать под дверью? Вопрос стоял по-другому: смог бы Истон удержаться и не подслушать? Мой брат считался с законами этики до тех пор, пока это не угрожало его собственной заднице.

Но, глядя на него, я понял, что он явится в прокуратуру в качестве свидетеля, и там все сдохнут от его синего костюма, роскошной рубашки и модого галстука. Волосы у него будут хорошо причесаны, заблестят в свете прожекторов, а его приятный светский голос джентльмена будет звучать сверхубедительно. Как было бы славно, если бы он припомнил что-нибудь действительно важное для следствия!

Назовите ваше имя, — потребует помощник прокурора. — Истон Бреди. — Я спрашиваю вас, мистер Бреди, — скажет помощник прокурора, — вы слышали телефонный разговор между Саем Спенсером и Майклом Ло Трильо? А адвокат защиты — может, это будет адвокат Толстяка Микки, хотя меня так и передергивало при мысли об этом, — вскочит и заявит протест на основании отсутствия доказательств. А помощник прокурора повторит свой вопрос и спросит: — Как вы узнали, с кем мистер Спенсер говорит по телефону? — Ну, я взял трубку, там сообщили, что на проводе Майк Ло Трильо и он хотел бы поговорить с Саем немедленно. Я до этого разговаривал с мистером Ло Трильо и узнал его голос, — начнет Истон.

Я посмотрел на Бонни. Она не сводила с него глаз.

Я вспомнил выражение ее глаз в тот момент, когда она замерла около охотничьего шкафа перед лестницей. Мне показалось, что я уловил в них выражение страдания, каким-то образом связанное с тем, что она увидела за дверями.

Что же она могла там увидеть?

Двенадцатизарядное ружье моего папаши.

И его винтовку калибра 5,6.

Я понял то, о чем уже догадалась Бонни.



По-моему, Истон понял, что я обо всем догадался. Он стоял передо мной молча, засунув большие пальцы в карманы брюк.

Надо сосредоточиться и допросить его. Господи, мы, Бреди, все такие чистоплюи. Я убрал с кровати аккуратно сложенные свитеры Сая и положил их — один, второй, третий — на тумбочку. Я сделал это с превеликой осторожностью, так что даже оберточная бумага между свитерами не зашуршала. Потом я взял брата за руку и усадил его на кровать, на расчищенное мною место.

— Ист, — начал я.

— Да?

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Нет.

— Давай.

У него покраснели шея и уши, но он сказал только:

— Нет, нечего мне говорить.

— Я нашел винтовку.

Он покачал головой. Это должно было означать: ни черта не понимаю. Или: нет, ты ее не находил.

— Я нашел ее, Ист.

Я молил Бога — он ведь такой чистюля — «всяка вещь должна знать свое место», — чтобы он вернул ее туда, откуда взял, чтобы он не совершил какой-нибудь безумный поступок, не сел на паром, не поплыл на остров Шелтер и не утопил винтовку в Лонг-Айлэндском заливе. Но потом я понял, что этого не случилось. Истон отпрянул от меня и ребром ладони начал разглаживать несуществующую складку на синем галстуке, лежавшем рядом с ним на кровати.

Я сказал тихо:

— Получить результаты баллистической экспертизы — это всего лишь вопрос времени.

Он не смотрел мне в глаза.

— Мы выстрелим из этой винтовки и сравним образцы пуль с теми двумя, которые мы извлекли из тела Сая.

Я избегал смотреть на Бонни, потому что это могло нарушить ритм моего разговора, но она и не пыталась привлечь мое внимание. С того места, где она сидела, не раздавалось ни звука, ни шороха. И не будь я уверен, что она сидит на стуле в нескольких метрах от меня, я бы не ощутил ее присутствия в комнате.

— Пули совпадут, Ист. Ты ведь это знаешь.

Истон задрал подбородок и резко фыркнул, точь-в-точь как моя великосветская мать.

— Просто не верится, что ты даже подумал об этом!

— Как же мне об этом не думать?

— Но ты ведь мой брат!

— Знаю. Может, именно поэтому я так долго не мог найти убийцу.

Раньше, когда расследования достигали своего апогея, я всегда ощущал дикий прилив энергии, меня охватывала безумная жажда узнать, кто же это сделал. Но сейчас я чувствовал себя измотанным, вялым, невероятно усталым. Если бы Истон вздумал бежать, я даже не смог бы его догнать. Я был на какой-то другой планете, с ужасной гравитацией.

— Я прошу вас покинуть мой дом, обоих! — заявил он и злобно уставился на Бонни. — Нам не о чем говорить.

— Нам есть о чем поговорить, — сказал я.

— Дурацкие шутки.

— Нет. Все это очень важно и серьезно.

— Ты ничего не докажешь.

— Я нашел орудие убийства.

— Перестань драматизировать! И что, на винтовке есть отпечатки пальцев? Да?

— Они могут остаться там, даже если ты позаботился и стер их. Мы теперь используем лазерную технологию.

Он затряс головой. То ли не поверил мне, то ли это не убедило его, то ли он уже не боялся.