Лечение шло ему на пользу. Маша была уверена, что пес, окрепнув, сбежит, но Цыган, к ее удивлению, не проявлял ни малейшего желания вернуться к прежней жизни. «Может быть, он пока слаб? Или возраст дает себя знать?» Как бы там ни было, она радовалась его компании. Есть что-то удивительно правильное в том, чтобы, встав утром, еще до всяких домашних дел, выйти на улицу в сопровождении собаки. Цыган неспешно бежал впереди, обнюхивая знакомые столбы. Маша следовала за ним и думала, что пес, подобно проводнику, ведет тебя в новый день.
— Мы ДОЛЖНЫ там быть, — пронзительно выкрикнула одна из них.
По ночам ее будил собачий храп. «Сережа, повернись на другой бок», – недовольно говорила Маша сквозь сон. Просыпалась от собственного смеха, шла на кухню попить воды, возвращалась, осторожно перешагивала через собаку.
— Это, типа, наша работа, — сказала другая, отпихивая Синтию Роули
[101] так, что миниатюрная модельер чуть не впечаталась в стенку.
В углу на кухне, где раньше было блюдечко с молоком, теперь стояла миска. Пару раз Маша по рассеянности покрошила туда печенья – к восторгу Цыгана. После этого пес ходил за ней по пятам, преданно заглядывал в глаза, клялся ноги мыть и воду пить.
Одна из блогерш проделывала манипуляции со своими гугловскими очками. Две другие подняли поставленные на запись смартфоны, не заботясь о тех, кому они застят обзор.
– Что у вас здесь происходит, Цыган? – спросила Маша.
— Определенно в этом году на нью-йоркскую Неделю моды вернулся гранж, — Ева сделала паузу. — Либо так, либо в Линкольн-центре теперь полно бездомных, — это задумывалось как шутка, но подача подкачала, и прием, соответственно, тоже. По рядам гостей пробежал неодобрительный шепоток. Ева ничего на замечала. — Я рада приветствовать всех на замечательной вечеринке, которую мы устроили в последнюю минуту.
Пес вильнул хвостом и ухмыльнулся.
Ева на миг замолчала, глядя, как по комнате идет в ее сторону звезда «Модного проекта»:
– Пойдем, выпущу тебя.
— Ку-ку, Гретхен, — она помахала рукой, а супермодель натянуто улыбнулась и кивнула. — Вы даже не представляете, как я рада тому, что запустила «Glossy-точка-ком». Забудьте о старых скучных журналах. За нами будущее.
Они вышли на крыльцо. Воздух был как теплая вода. Маша распахнула калитку, дав понять псу, что сегодня не будет его сопровождать, и Цыган поплелся по своим делам, а она уселась на крыльце, в теньке.
Когда Ева заговаривала на эту тему, ее голос всегда звучал уверенно, но улавливать настроение аудитории она не умела. Ей не хватило сообразительности понять, что тут любили журналы, выросли на журналах и до сих пор были преданы журналам. Поэтому она продолжала разглагольствовать в том же стиле, что и в Сан-Франциско. Имоджин слышал нарастающее шуршание — это люди вокруг нее от неловкости переступали с ноги на ногу.
Курица убитая. Вранье Татьяны.
— Я счастлива видеть здесь стольких замечательных модельеров. Я хочу поблагодарить Тимо Вейланда, Оливье Тейскенса, Ребекку Минкофф, Фиби Фило. Александр Ван, на мне сейчас ваши туфельки, — Ева показала на Такуна. Александра вообще не было на вечеринке, и этих двух модельеров не объединяло ничего, кроме азиатского происхождения. — Моя цель — вновь сделать моду захватывающей. Моя цель — привести всех вас, — она раскинула руки, будто пытаясь обнять комнату, — в цифровую, мать ее, эру, и я не успокоюсь, пока не сделаю этого.
Надо как-то собрать это все в общую картину.
Ева не сомневалась, что ругнуться на публике — верный способ завладеть всеобщим вниманием. Вместо этого гости поморщились.
Оставался небольшой шанс, что дочь Муравьевой все-таки ошиблась. «Молодая девушка. Не слишком интересуется делами семьи. Забыла, что у матери есть еще одна родственница…»
— Я знаю, каков Интернет. Он любит котиков, сиськи и женские письки. Мы собираемся найти способ использовать все это во благо Glossy.com, чтобы поколение миллениума совершало все покупки именно у нас.
Но что-то подсказывало Маше, что за это последнее утешение не стоит цепляться.
Имоджин никогда раньше не слышала, чтобы кто-то произносил вслух словосочетание «женские письки». Она набрала в грудь побольше воздуха и подождала, пока Ева закончит, а потом осторожно пробралась вперед. Коснулась рукой талии Евы, таким образом сообщая той о своем присутствии, улыбнулась и знаком спросила: «Можно мне?»
Номер, по которому нельзя дозвониться. Ложь о причине отъезда.
— Думаю, Имоджин хочет вам что-то сказать, — проговорила Ева определенно раздосадованная тем, что ее речь не вызвала ответного энтузиазма.
«Но зачем, зачем? Не связано ли это с Якимовой?»
Даже Имоджин, порой до неприличия самоуверенная, сейчас не понимала, как выкручиваться после такой кошмарной речи. Она откашлялась.
Татьяна появилась в деревне после исчезновения Марины. Они даже не были знакомы.
— Спасибо, Ева. Ева у нас гений технологий. Сколько бы я ни благодарила ее за упорный труд и за все, чему я у нее учусь, все будет мало, — Имоджин знала, что должна разрядить напряжение, повисшее в воздухе после Евиной речи. — Мы живем в новом мире, напоминающем безумный Дикий Запад. Кто еще полгода назад мог предположить, что мой журнал превратится в приложение? Если бы я знала, то, может, продлила бы свой отпуск.
Раздалось несколько смешков.
– А если бы и были, что с того? – вслух пробормотала Маша. – Допустим, Таня приезжала к тетке, виделась с Мариной, здоровалась, они обменивались новостями. Что из этого следует?
— Все вы приглашены сюда потому, что мы считаем вас частью семьи «Глянца» и хотим держать вас в курсе всех наших планов на будущее. Нам известно, что сегодня у вас не было недостатка в приглашениях на вечеринки, поэтому мы очень признательны за то, что вы выбрали нас. Я знаю, как в наши дни важны хэштеги, поэтому не стесняйтесь, если сочтете нужным твитнуть отсюда или запостить что-то в «Инстаграм». У нас есть идея, как заставить эту вечеринку стать настоящим хитом сезона, так что не расходитесь, ждите сюрприза. Пожалуйста, угощайтесь! Спасибо, Дэнни, ты замечательный повар. Да, и не забывайте пить побольше воды, вам ведь не хочется завтра мучиться похмельем, — Имоджин подняла бокал, и собравшиеся успели немного похлопать, прежде чем Челси заглушила аплодисменты рефреном песни Игги Азалии. Пока Имоджин говорила, Ева сумела-таки слезть со стула.
Она не знала.
Звуки вечеринки — светская болтовня и жевание — возобновились.
Однако все происходящее выглядело нехорошо.
— Что это было? — зашипела на ухо Имоджин Ева. — Это все, что ты можешь сказать? Мы что, потратили пять тысяч долларов, чтобы обеспечить всем этим людям отсутствие похмелья? Мы пригласили их, чтобы заполучить их в наше приложение.
Вернулся Цыган, положил морду ей на колени.
– Слабенький ты еще. – Маша ласково погладила его. – Пойдем в дом.
Интересно, а что именно, по мнению Евы, она должна была сказать?
3
Крот с иллюстрации сочувственно следил за Машей из своей бархатной темноты, пока она мерила шагами комнату, пытаясь понять, что ей делать.
— В этом мире так дела не делаются, Ева, — громко зашептала в ответ Имоджин, раздраженная самоуверенностью Евы, шею которой она только что пыталась спасти. — Для таких вещей нужно время, терпение и связи. Думаю, мне известно об этом больше, чем тебе.
— Эти люди нужны нам сейчас. Они нужны нам вчера. Ты даже список гостей не смогла правильно составить. С большинством из них я уже знакома.
Беломестова открытым текстом предложила уезжать. «Она что-то знает, но не говорит». Смеющаяся женщина за окном, убитая курица… Самым разумным поступком было бы прямо сейчас собрать вещи, оставить кур на Колыванова и последовать совету старосты. Бросить Таволгу к чертям собачьим! А если Муравьева объявится с претензиями, послать ее к этим же чертям. Ротозейством ли было вызвано ее исчезновение (на что Маша надеялась всей душой), или же у нее были какие-то недобрые замыслы в отношении бывшей подруги (о чем Маша старалась не думать) – в любом случае в свете сложившейся ситуации попытка предъявлять Маше претензии выглядела бы смехотворно.
Оглядевшись, Имоджин поняла, что это неправда. Ева не могла знать и половины гостей, разве что несколько лет назад отвечала на их звонки в качестве помощницы Имоджин.
Так почему она до сих пор не собрала вещи?
— Я хотела увидеть тут новых людей, а ты их не позвала.
Маша со спокойной душой оставила бы своих подопечных на Колыванова и Беломестову.
И Ева удалилась в ванную, оставив Имоджин с открытым ртом.
Но вокруг творилось что-то непонятное. Теперь это уже можно было признать. Что-то происходит, – и это не ее фантазии.
Пока Имоджин обращалась к гостям, в задней части комнаты успел появиться Алекс. Он поднял руку и помахал Имоджин, а потом заметил, что она расстроена, и поспешил к ней.
Бросить бы таволжан самих разбираться со своими загадками.
— Прекрасная речь. Коротко и по существу. Пусть люди выпьют вечером, а днем займутся делом, — напомнил он Имоджин фразу, которую когда-то сказал ему Картер Уортингтон. Дело было на одном из его рекламных праздников, во время которого Алекс, несколько перебрав с «Маргаритами», спросил у босса жены, зачем выбрасывать на подобные мероприятия столько денег.
Но все меняла Ксения.
Лютик чахлый, водоросль бледная. Девочка, ждущая возвращения мертвецов, чтобы загадывать им желания. Что, если дурные события закручиваются водоворотом не вокруг Маши, а сами по себе? Что, если они не исчезнут с ее отъездом?
— Я должна договорить с Евой, — Имоджин быстро поцеловала мужа и улизнула в направлении ванной. Она услышала Еву раньше, чем увидела, — тяжелое дыхание той разносилось по коридору. Имоджин постучала в дверь собственной уборной:
На кого она оставит ребенка? На Колыванова? Который чуть что ложится и собирается умирать? На жутковатую Кулибабу или, может, на родную бабку, которая сегодня готовит ловушку для Маши, а завтра, окончательно утратив рассудок, решит столкнуть в яму собственную внучку?
— Ева, это Имоджин. Можно войти? — она услышала, как щелкнула щеколда.
Евы была вся в поту. Ее глаза оставались сухими, но судя по тому, как исказилось лицо девушки, пожалуй, слезы принесли бы ей облегчение.
Или Бутковы? К Альберту Маша и близко не подпустила бы ни одного человека младше восемнадцати.
— Кажется, у меня сердечный приступ, — выпалила Ева. Ее грудь вздымалась, и все тело дрожало.
О зловещем пьянице с кладбища и говорить нечего. Но даже Беломестова, – спокойная, ответственная, способная найти общий язык с девочкой и явно принимающая участие в ее судьбе, – даже она в сложившихся обстоятельствах казалась Маше скорее источником угрозы, нежели человеком, у которого можно получить защиту.
Имоджин выхватила из черепаховой коробочки бумажную салфетку и протерла края раковины, прежде чем осторожно к ней прислониться. Ей приходилась сталкиваться с паническими атаками. Их нужно просто переждать. Когда они с Бриджет еще жили вместе в дрянной маленькой квартирке, с той по крайней мере раз в неделю делался такой припадок, причиной которого могло быть что угодно, начиная от тяжелого рабочего дня и кончая крысой, которую она встретила в метро, пока наконец врач не подобрал ей целебное сочетание медикаментов.
«Мне нужно разобраться, что здесь происходит».
Ванная была маленькой, тесной. Имоджин стояла так близко к Еве, что легко могла бы до нее дотронуться. Вытянув руку всего на несколько сантиметров, она могла бы успокаивающе коснуться ее плеча, но одна мысль о том, что она ощутит под пальцами кожу Евы, заставила Имоджин отшатнуться. Она держалась от девчонки так далеко, как только позволяло ограниченное пространство, но все равно слышала, как та скрежещет зубами — такие звуки издают тяжелые ботинки при ходьбе по гравию.
Ее вдруг охватило чувство голода.
Маша порезала себе салат из помидоров и огурцов, который всегда любила, но, начав есть, поняла, что аппетит исчез так же внезапно, как и появился. Она отнесла салат курицам и, глядя, как стремительно они уничтожают огурцы, в который раз вспомнила слова Татьяны: «Моя личная стая динозавров».
Ева дышала неестественно глубоко.
Представилось, что Муравьева никуда не уехала. Сидит в одной из брошенных изб, притаилась, наблюдает за Машей, как за курицей в собственном вольере: куда та побежит? Как поведет себя?
— Они все меня ненавидят, — стонала она, дергая себя за кудри и наматывая их вокруг подбородка. Потом она, как ребенок, потянула прядь волос в рот. — Все здесь меня ненавидят. Я сегодня провалилась.
Может быть, прямо из Марининого дома и наблюдает. Поливает герань на окне…
Имоджин стала тревожиться, не доведет ли Ева себя до гипервентиляции. Наконец пришли слезы, и Ева потянулась к подолу платья Имоджин и ухватилась за него, как утопающий за спасательный круг. На ее левом глазу потекла тушь. С каждым словом, которое произносила Ева, удовольствие от вечеринки улетучивалось.
– Надо поговорить об этом с Беломестовой.
— Дыши, — Имоджин выплеснула из бокала свое шампанское и набрала холодной воды. — Выпей, — она сунула Еве два таблетки ксанакса. — Прими это и вытри слезы, — не звучит ли это чересчур по-матерински?
Бедная Полина Ильинична скоро будет вздрагивать при виде гостьи.
Ева продолжала глубоко и часто дышать, ее лицо побагровело.
«Ничего она не бедная, – одернула себя Маша. – Она лгунья».
— Ты хотела, чтобы эта вечеринка провалилась, да?
Сергей сумел бы разговорить старосту и выведать у нее все о женщине за окном, о которой Полина Ильинична что-то знала, но скрывала, и о странном поведении Колыванова с Пахомовой, и о многом, многом другом. Будь он здесь, она не проверяла бы перед сном двери и окна, не шарахалась бы от Кулибабы. Доверие ее к Сергею было безграничным.
У Имоджин упало сердце. Что бы она ни делала, ничего не помогало. Ева вела себя как психопатка. В такие моменты она напоминала Имоджин джек-рассела, который был у нее в детстве. Наткин прекрасно вел себя в лондонской квартире, но во время однодневной поездки в Кент показал свою истинную сущность. Он выпрыгнул из открытого окна машины и рванулся через поле к ягненку, который запутался в колючей проволоке на краю выпаса. Нога бедного животного была вывернута под прямым углом и кровоточила. Наткин учуял кровь, и стало ясно, что это агрессивный зверь, до поры скрывавшийся под маской благовоспитанной городской собаки. Сын пастуха выпалил в него из своего дробовика вскоре после того, как пес убил ягненка. Такая уж судьба была у Наткина. Он таким родился. И Ева тоже такой родилась. Она смотрела на Имоджин, и гнев туманил ее взгляд:
— Зачем я вообще тебя держу?
Имоджин устремила на заносчивую маленькую сучку ответный жесткий взгляд и сказала, понизив голос:
Но Маша не могла вызвать в Таволгу мужа. Она не могла даже рассказать ему о том, что происходит, чтобы получить совет, поскольку Бабкин тотчас бросил бы все и примчался в деревню, оставив Илюшина в одиночку заканчивать расследование. Маша скорее отрубила бы голову еще одной курице, чем допустила это.
— Следи за словами, Ева. Я не меньше твоего хотела, чтобы вечеринка удалась, и до сих пор хочу. В этой комнате собрались люди из числа самых влиятельных в индустрии моды, и они рады поговорить с тобой о Glossy-точка-ком. На твоем месте я бы не упустила такую возможность.
Ева подняла голову и тупо уставилась в никуда, потом выпрямилась и повернулась к раковине. Имоджин едва успела отскочить, и девчонку вырвало. Потом Ева залпом выпила воду из бокала и кинула в рот таблетки.
По этой же причине она не могла обратиться и к Макару.
— Уйди. Мне надо несколько минут.
«Какая ужасная несправедливость! На расстоянии протянутой руки двое первоклассных сыщиков – а я вынуждена сама ломать голову, что делать. В то время как моя голова совершенно для этого не приспособлена».
«Хе-хе!» – сказал старый Крот.
Имоджин недоверчиво покачала головой.
Ксения
— Пожалуйста, соберись, прежде чем вернуться к гостям, — холодно сказала она и боком пробралась к двери. Там она столкнулась с Эндрю Максвеллом, единственным, кто стоял сейчас в коридоре, ведущем из гостиной к внутреннему дворику.
Что-то происходило.
— С ней все в порядке?
Ксения смотрела во все глаза, слушала во все уши, – и все равно что-то ужасно важное ускользало от нее. Вот если бы можно было разделиться! Пускай одна ее копия следила бы за Дорадой, другая наблюдала бы за бабкой, третья заглядывала бы в окна Колыванову.
— Как с человеческим существом — нет. Но сию секунду, думаю, с ней все будет нормально. У тебя определенно теперь хлопот полон рот, Эндрю.
В Таволге, где всегда стояла тишина, теперь что-то происходило.
Он потянулся было к волосам, явно намереваясь их взъерошить, но потом передумал и снова сунул руку в карман.
Последний раз нечто похожее случилось год назад. Но тогда Ксения понимала причину. Исчезла Марина, нарушилось привычное течение событий. Болотце, в котором все они существовали, всколыхнулось – но вскоре успокоилось. Прежней тухловатой ряской затянуло теплую воду. Прежние лягушки заняли сторожевые посты за корягами.
— Она просто перфекционист, Имоджин. Она хочет успеха этому проекту.
Ксения любила болота.
Имоджин прикусила нижнюю губу.
Но что творится сейчас? Этого она не понимала. За то время, что девочка жила в деревне, она привыкла быть ее частью. Больше не существовало Таволги без Ксении и Ксении без Таволги – так она полагала.
— Она хочет не этого. Она хочет, чтобы этот проект целиком и полностью принадлежал только ей, и больше никому, — она тут же пожалела об этих словах, зная, что Ева, наверно, их услышала, а даже если нет, то Эндрю определенно ей донесет.
Однако в эти дни ее словно оттеснили куда-то за границу деревни. «Как будто выгнали из собственного дома!» – злилась она. А кто виноват? Да все сразу!
Вернувшаяся из ванной Ева выглядела далеко не блестяще. Имоджин старалась игнорировать ее. Девчонка держалась на периферии и что-то яростно набирала у себя на телефоне, прервавшись ненадолго лишь один раз, чтобы шепнуть что-то Эддисону Цао, как всегда, одетому в синий помятый бархатный костюм. Потом она, не попрощавшись, вылетела за дверь и прыгнула в черное такси.
Самое главное: люди стали нарушать правила.
Вскоре после того, как она удалилась, прибыл обещанный Имоджин сюрприз. Тут хозяйка дома, конечно, здорово рисковала, но рассчитывала, что шанс на успех у нее есть, поскольку начала понимать, как сделать какое-то событие хитом Интернета. Ее подруга Джиннифер (одна из компании школьных мамаш и давний волонтер общества против жестокого обращения с животными) явилась ровно в девять с коробкой, полной копошащихся, активно себя ведущих спасенных щенков. На самом деле это придумала не Имоджин. Идея принадлежала Аннабель. Накануне вечером, когда Имоджин сокрушалась по поводу того, что вечеринка может не задаться, дочь подняла голову от айфона и будничным тоном сказала:
В Таволге нельзя было ссориться. Нельзя кричать. Староста не уставала повторять Ксении: нас мало, нам нужно беречь друг друга, даже если ты не любишь человека, это не повод с ним ругаться… Последнее, конечно, относилось к Бутковым.
И Колыванов учил ее тому же.
— Просто притащи им побольше щенков.
А что она видит в последние дни?
Это звучало совершенно нелепо.
— Зачем, дорогая?
Дорада наорала на Альберта и Вику. Ксения сама слышала. Прямо голосом взяла и наорала. Это испугало даже Бутковых, у которых, как говорит бабка, нет ни стыда, ни совести, ни страха. Оказалось, страх все-таки есть. «Третьего раза не будет, иначе пеняйте на себя», – отрезала под конец разговора староста. Хотя какой там разговор! Вика только твердила, что они хотели как лучше, а Альберт бубнил, что к ним не подкопаешься, ну что ты, Поль, близко к сердцу принимаешь, ведь не подкопаешься же… Тут Дорада переспросила очень тихим голосом:
Аннабель покачала головой и беззаботно бросила, удаляясь в свою комнату:
– Не подкопаешься?
— Для Интернета.
И все трое замолчали. А потом хлопнула дверь – и староста вышла на улицу.
Конечно, дочь оказалась права.
И вот еще что удивительно. К дому Бутковых она шла очень-очень быстро, можно сказать, неслась галопом. А обратно брела ужасно медленно.
Гости просто сошли с ума от восторга. Сколько видео для Инстаграма было снято, сколько аккумуляторов разряжено! Ради того чтобы пообщаться с одним забавно-свирепого вида бульдожкой по имени Чемп, народ только что в рукопашную не шел. К нарядам от кутюр пристала собачья шерсть, но никого это не беспокоило, и девять очаровательных щенков обрели дома, о которых никогда и мечтать не смели.
Ксения даже встревожилась, что ей станет плохо. Она понимала, что, как сказочный остров на Царь-Рыбе, Таволга держится на Дораде, и испугалась за обеих.
Вечеринка продлилась до полуночи. Стоило Еве уйти, все наладилось, гости оживились, зашумели. Может, Имоджин показалось, но обстановка стала жизнерадостней и несерьезней. Мебель сдвинули к стене, чтобы дать волю ногам, которые уже поймали ритм и сами шли в пляс. Люди танцевали так, будто оказались в том самом цоколе отеля «Ритц».
Но ничего, Дорада крепкая, не брякнулась по пути мордой в лопухи.
Мода и собаки
Статья Эддисона Цао, обозревателя Women’s Wear Daily
Мода протянула руку помощи собакам вчера вечером на вечеринке Glossy.com, приуроченной к очередной Неделе моды. Возвратившаяся на свой пост главный редактор Имоджин Тейт собрала в своем прекрасном доме старых и новых королей и королев моды, в том числе Донну Каран, Такуна, Тимо Вейланда и Каролину Эррера. Однако к концу вечеринки никто не обращал внимания на этих блестящих особ. Серьезно! Все внимание присутствующих было отдано щенкам. Боже, благослови Интернет! Ни одна вечеринка Недели моды не была так широко представлена в «Инстаграме», как эта, ведь Имоджин Тейт принесла на нее целую коробку очаровательных малышей, ищущих свой дом.
#Безупречность
Однако не все пришли в восторг. Новый шеф-редактор «Глянца» Ева Мортон ускользнула с тусовки задолго до ее окончания…
Кроме Бутковых, староста побывала у Кулибабы и в доме самой Ксении. На Кулибабу она уже так не кричала. Может быть, выдохлась. Или охрипла.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
– Анна Ивановна, ты доиграешься со своим святилищем.
Октябрь 2015
Ответа не последовало. Дорада, кажется, и не ждала его.
Как-то свежим осенним пятничным вечером Имоджин обнаружила, что не сводит глаз с румяного лица Санта Клауса. Рон Хобарт, экстрасенс и мозгоправ Имоджин (такой вот пакет услуг предоставлял этот человек) походил на рождественского деда, как его брат-близнец. Под его крылышком жили и умирали модные издатели и дизайнеры. Среди своих он был известен под прозвищем «Медиум моды». Не проходило ни одного сезона, чтобы Донна и Том не обратились к Рону с просьбой подобрать наилучшие дни для своих показов. А вот того, что помимо предсказания счастливых дат и моделирования карьер он, являясь лицензированным психотерапевтом и доктором медицинских наук, оказывает людям квалифицированную помощь, большинство его клиентов не знало. К тому же он был сертифицированным мастером рейки и с удовольствием давал сеансы, если кто-то просил его об этом.
– Пока сюда не совались чужие, это было твоим делом. Теперь – нет.
Когда Имоджин впервые пришла к нему как к экстрасенсу (дело было больше десяти лет назад), он сказал ей, что она выйдет замуж за высокого темноволосого мужчину с необычным родимым пятном. Она только посмеялась, ведь в то время искренне считала, что ее мужем станет светловолосый Эндрю Максвелл. Спустя шесть месяцев она познакомилась с Алексом, на левом бедре которого обнаружилась родинка, напоминающая плюшевого мишку.
Она собиралась уйти. Уже скрипнула дверь. Ксения разочарованно поморщила нос: и только-то? За этим Дорада притащилась? Но напоследок староста сказала еще кое-что.
С того самого мгновения, как Имоджин вошла в кабинет Рона, по ее щекам обильно потекли слезы. Рон дал ей выплакаться, поочередно поглядывая сквозь очки со стеклами в форме полумесяца то на нее — сочувственно, то в книгу Халиля Джебрана «Пророк».
– Ну, цветы – я понимаю, – устало проговорила она. – Но зачем ты с домом все это затеяла?
Ксении показалось, что это не вопрос, а упрек. Но Кулибаба неожиданно отверзла уста.
Они сидели друг против друга в уродливых зеленых креслах, стоявших на ворсистом ковре от стены до стены. У дальней стены в фальшивом камине пылал фальшивый огонь. На каминной полке стояли фотографии кумиров хозяина кабинета — Дирака Чопры и Опры. Имоджин наконец успокоилась настолько, что смогла говорить, и выложила все, что касалось Евы. На предыдущих сессиях они обычно разбирали взаимоотношения Имоджин с семьей и с друзьями, речь о работе заходила редко.
– Чтоб Марина не сердилась. Ей радостно, когда в дому чисто.
Староста издала странный звук: нечто среднее между смешком и всхлипом. Ксения не стала дожидаться, когда она выйдет, и юркнула за угол.
— Что сильнее всего тревожит вас в этой ситуации? — спросил ее Рон. Он сложил указательные пальцы домиком и оперся на них подбородком. — У вас же больше нет фантазий насчет Эндрю, правда? О том мужчине, которым Эндрю теперь стал?
— Нет, — решительно качнула головой Имоджин, не сомневаясь, что говорит правду. — Но у меня есть другие фантазии. Я мечтаю снова стать нужной. Мечтаю, чтобы люди обращались ко мне, принимая серьезные решения, и считались с моим мнением так, как считаются с Евиным, — она издала не то смешок, не то всхлип. — Я чувствую себя невидимкой, невидимой старухой. Я вхожу в комнату, и никто этого не замечает. Никто не поднимает на меня глаз. И я начинаю испытывать чувство вины, оттого что хочу, чтобы меня заметили.
К вечеру Дорада явилась к ним. И в этом тоже было нарушение заведенного порядка. Прежде Тамара приходила сама и приводила Ксению.
Девочка ждала ее визита. Пока бабка шлепала к двери, она проскользнула без спешки в привычное гнездо в шкафу, устроилась между старыми пахучими кофтами.
— Вы не кажетесь мне невидимкой.
— Это потому, что вы не были у меня в офисе.
Существовал ритуал. Сначала бабка прикроет оконную створку и скажет: «Сквозняки разгулялись», – даже если оттуда вообще не дует. Дорада ответит, что обещают похолодание или потепление. Обе поохают, что погода никуда не годится. Ни разу еще Ксения не слышала, чтобы кто-нибудь в Таволге воскликнул: «Да ладно вам, отличные стоят деньки!»
— Вы знаете, что вам следует делать?
Колыванов называл эту смешную болтовню этикетом.
— Быть благодарной, — сказала Имоджин, сомневаясь, не забрела ли она в ловушку. — Я и так благодарна. У меня есть дневник, куда я записываю благодарности и все такое.
После обсуждения и осуждения сквозняков хозяйка должна предложить чай. Что принести к чаю, она не спрашивает, а молча ставит на стол, что отыщется в холодильнике и шкафу. Тут почему-то этикет не работает. Конфеты, печенье, соленая рыба – все вперемешку! Пускай гость мучается, сам выбирает.
— Вы сейчас говорите, будто Гвинет Пэлтроу, которая отчаянно пытается выглядеть скромной и смиренной.
За чаем обсуждают дела садовые, огородные и лесные. И еще рецепты. Хотя сто тысяч раз уже о них переговорено! Все равно будут неспешно чесать языками о баклажанах, которые на вкус не отличишь от грибов, и о груздевых местах за Синими болотами.
Имоджин попыталась проглотить разочарование.
Когда Ксения спросила Колыванова, зачем нужен этот дурацкий этикет, раз всегда болтают об одном и том же, тот задумался, а потом сказал: «Ты когда печку растапливаешь, что сначала поджигаешь?» «Бересту. Ну, или газеты». «Вот и с гостями так же. Серьезный разговор похож на огонь. Чтобы разгорелся, нужно подбросить то, что быстро прогорит: бересту или бумагу. А затем уже переходить к, так сказать, основательным поленьям».
— Каждый божий день я чувствую себя долбаной самозванкой, и меня это бесит. Ради всего святого, мне уже сорок два, я слишком стара, чтобы ощущать себя дурочкой.
Рон поморщился.
В общем, Ксения даже приготовилась задремать, пока бабка и Дорада гарцуют друг вокруг друга, обмахиваясь сквозняками и груздями.
— Думаю, вам нужно сопоставить то, что вы получаете от этой работы, и то, насколько вы способны справиться с тем, что вас изводит женщина, которая в вашем описании выглядит социопаткой, — он на минуту замолчал, закатил глаза, и все его тело стало трястись.
И вдруг староста заговорила. Не дожидаясь, пока ей предложат чай.
— Что вы узнали? — с опаской спросила Имоджин, желая, и уже не в первый раз, чтобы ее медиум и ее психотерапевт все-таки были разными людьми.
Сказала она такое, что Ксения едва не выпала из шкафа.
Рон подергивал пальцами, демонстрируя, что сейчас вселенная общается с ним напрямую.
– Если ты еще раз свой фокус выкинешь, Тамара, я у тебя девчонку заберу. Отправлю в город. И больше ты ее не увидишь.
— Все должно стать гораздо хуже, прежде чем исправится, — сказал он неохотно. — Многое должно измениться.
Голос ее звучал спокойно и холодно.
Имоджин неестественно выпрямилась, позвоночник будто в кол превратился.
Бабка охнула, опустилась на стул, плаксиво забормотала. Дорада ее перебила:
— Что должно измениться?
– Ты, старая дура, чуть не угробила живого человека!
Рон посмотрел на нее почти безумным взглядом. Он всегда уверял, что выматывается, когда заглядывает в будущее.
«Старая дура?» – ахнула про себя Ксения.
— Не думаю, что вы останетесь в Нью-Йорке. Во всяком случае, не насовсем. Я вижу вас на юге. И еще будет какая-то свадьба.
Ей стало по-настоящему страшно. Никто никогда не обзывал так ее бабушку в Таволге. И вообще никого не обзывал. На «угробила человека» она даже внимания не обратила.
— Евы и Эндрю?
— Думаю, да, — медленно кивнул Рон.
— Они же только что познакомились!
Ее психотерапевт пожал плечами. С ним говорила вселенная. Таймер на его айфоне пискнул, сессия окончилась. Он потер виски, потянулся, подняв руки над головой. Имоджин смотрела, как длинная борода подпрыгивает над его животом, который вздрагивает, как желе в мисочке.
Оставалась еще одна вещь.
– Она не живая… – испуганно начала бабка.
— Рон, у вас есть «Твиттер»?
Он поднял кустистую бровь:
— Конечно, есть.
— Подпишетесь на меня?
– Здесь все живые! – повысила голос Беломестова. – Все, поняла?
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
– Мне Валя рассказал… – пролепетала бабка.
Имоджин не могла игнорировать жжение, возникшее у левого соска. Оно накатывало волнами, заставляя сильно прикусывать губу. Имоджин не хотела будить Алекса, потому что ее захлестывало чувство вины. Разве она достаточно занималась своим здоровьем в последние несколько месяцев? Нет, ее настолько поглотили проблемы, связанные с Евой и работой, что она перестала обращать на себя внимание. В первые дни после операции она выбросила из головы всё, кроме собственного выздоровления, была внимательна к каждой мелочи, к хирургическому дренажу и к тому, чтобы каждые пару часов избавляться от жидкости. Она регулярно упражняла руки, поддерживая их мышцы в тонусе, но перестала это делать с тех пор, как вернулась в журнал. Врачи предупреждали ее, что ей нужно внимательно относиться к своему самочувствию, чтобы предотвратить рецидивы и инфекцию. Она определенно не станет будить Алекса и жаловаться.
– Дура, – в ледяном бешенстве повторила староста, точно хлыстом стегнула. – Маразматичка старая! Верно говорили Маринины хлыщи: у тебя не мозги в голове, а труха. Я тебе не дам нас всех угробить. Ясно тебе? Если хоть шевельнешься, хоть дыхнешь в ее сторону…
— Мамочка!
— Привет, Джон-Джон. Почему ты так рано проснулся в субботу?
Слова стекали с губ Дорады, будто капли с крыши, и собирались в сосульку. Этой сосулькой она пригвоздила бабушку к стулу. Ксения сглотнула. Кофты больше не были гнездом, они навалились и душили ее. Выбраться бы, глотнуть воздуха, но она боялась даже пошевелиться.
— Мне приснился страшный сон.
– Ей надо обратно, в землю! – выкрикнула бабка сквозь слезы. – Не по-людски это! Шляется, как у себя дома… Всякий стыд потеряла!
Она опустила крышку стульчака, села и взяла мальчика на колени. Боль в груди от этого лишь обострилась.
– Если не будешь сидеть тихо, я тебя в институт сдам, на опыты. Пусть шуруют в твоей голове своими инструментами.
— Расскажи, что за сон. Там была ведьма? — головка с белокурыми кудряшками качнулась вверх-вниз. — Могу поспорить, она была страшной. И что ты делал?
Тамара заплакала.
— Прятался.
Это была жуткая угроза. Девочка знала о давнем бабкином страхе: сойдешь с ума, увезут в больницу, где над стариками делают всякое нехорошее и испытывают новые таблетки. Колыванов сердился и говорил, что это ерунда, и Ксения ему верила.
— Храбрый, умный мальчик. А где ты прятался?
Выскочить из шкафа и врезать озверевшей Дораде! Или хотя бы толкнуть. Хотя бы наорать! Чтобы та поняла, что нельзя так поступать с бабушкой. Что это… преступление!
— На дереве!
Но девочка не могла двинуться. Она не догадывалась раньше, что Беломестова способна говорить таким голосом и такие страшные слова. Что в ней может быть столько ярости.
— От ведьм лучше всего прятаться на деревьях, — испуг на лице Джонни сменился гордостью. — Знаешь, что я хочу, чтобы ты сделал, если противная ведьма еще раз явится в твой сон, дорогой?
— Что, мамочка?
— Тебе не нужно прятаться. Можешь встать напротив нее, прямо перед ее лицом, — Имоджин заглянула прямо в лицо мальчика, оказавшись нос к носу с ним, и Джонни захихикал, — и сказать: «Ты не отсюда. Это я отсюда. Это мое дерево и мой сон».
Человек, в котором столько ярости, раздавит её, Ксению, одним пальцем. Бабушка останется одна.
— Ты такая умная, мамочка. Такая умная и такая мягкая, — малыш уткнулся лицом в кружева ее ночной рубашки как раз там, где у нее болело, но она терпела, понимая, что ему нужно прижаться к ней.
Девочка тоже заплакала от бессилия и обиды. Уткнулась в локоть, чтобы ее всхлипы не донеслись до Беломестовой.
— Мне всегда так приятно это слышать, дорогой! Как думаешь, ты сможешь пойти еще поспать?
Что-то страшное происходило в Таволге. Все сбилось, перекрутилось, перекосилось.
Сын снова кивнул, его глаза стали закрываться. Имоджин опять сильно прикусила нижнюю губу, поднимая его и стараясь, чтобы нагрузка в основном приходилась на правую руку. Малыш слегка засопел, когда Имоджин положила его в кроватку. Потом она заглянула в комнату Аннабель. На кровати дочери стоял ее ноутбук. Имоджин взяла его, чтобы не возвращаться в их с Алексом спальню за их общим девайсом и не разбудить мужа.
Когда экран засветился, возвращаясь к жизни, Имоджин закрыла двенадцать вкладок с мгновенными сообщениями, видео с котом Саймона, Reddit
[102] и страничку с фанатским пабликом музыкальной группы, состоящей из трех парнишек с асимметричными стрижками.
Когда Дорада, превратившаяся в зубастую хищную тварь, уплыла, Ксения не сразу вылезла из шкафа. Сначала с облегчением подышала в приоткрытую дверную щель. Воздух после шкафа всегда свежий, как мороженое.
Осталось закрыть только вкладку с «Фейсбуком». Именно из-за дочери Имоджин когда-то заставила себя зарегистрироваться в этой соцсети в надежде, что та будет поответственнее в своей сетевой жизни, раз мама где-то рядом, пусть даже и нечасто. Ей нравилось фото, которое Аннабель поставила на профиль, замечательный снимок, на котором она старается удержать у себя на коленях одновременно Джонни и Коко. Имоджин не хотела шпионить за дочерью ни сейчас, ни вообще, но ничего не смогла с собой поделать, потому что заметила у нее на странице новый коммент:
Бабка всхлипывала.
«ЧО С ТОБОЙ НЕ ТАК? Почему не плачеш когда смотриш в зеркало и видиш такую УРОДКУ?»
Ксения выползла наружу, посидела на полу, привыкая к свету. Правила помогают жить. Когда правила, ты знаешь, что делать. С правилами ты человек, а не беспомощная куча тряпья.
Имоджин в буквальном смысле согнулась пополам, будто ее ударили в живот. Снова Чоткая Конфетка. Конечно, это не могло быть настоящим именем, но Имоджин все равно решила посмотреть, что знает о владелице этого имени «Гугл». Ответом на запрос стал лишь фейсбучный профиль с фотографией самодовольной маленькой брюнетки, обладательницы идеальной кожи, если не считать маленького шрама в форме полумесяца на подбородке справа. Сучка. «Я что, назвала сейчас сучкой десятилетнюю девочку?»
Ксения собрала себя. Заставила встать, расправиться – как платье вешают на плечики, и сразу не шмотка вялым комом, а красивая вещь.
Вопреки исповедуемой Тилли стратегии невмешательства первым инстинктивным побуждением Имоджин было броситься на защиту дочери, такой ласковой и дружелюбной, оградить ее от этих слов, швырнуть компьютер через всю комнату, дать окорот «Фейсбуку» или хотя бы удалить оскорбительный комментарий. Она стала кликать вокруг него, желая найти кнопку, где будет ясно сказано: «Нажми, и все это удалится навсегда». Проклятье, почему такой кнопки не существует? Так же, как и кнопки «удалиться навсегда из Интернета».
Подошла к бабке.
– Баб, ты ее не слушай. Мы разберемся.
Ощущая собственную беспомощность, Имоджин сжалась. Наконец она нашла в правом верхнем углу над комментарием стрелочку, при нажатии на которую вылезло меню, где была опция, позволяющая скрыть оскорбление. Сделав это, она почувствовала облегчение. Не исключено, что она все-таки сможет защитить дочь от зла во всемирной паутине. Потом Имоджин переключилась и набрала в «Гугле»: «Рак груди и боль». Первый же результат привел ее на хорошо знакомый бледно-розовый сайт со статьей «Признаки рака молочной железы». Восьмым признаком там значилась «вновь возникшая и не проходящая боль в одной и той же части груди». Ну вот, у нее все началось снова. Ей удалили не всю опухоль. Она знала, что такая опасность существует. Именно этого она боялась в первые дни после операции. Боялась, что ей придется снова и снова проходить через операции и периоды восстановления, постепенно утрачивая шанс вернуться к нормальной жизни.
Бабка подняла на нее слезящиеся глаза.
Ей хотелось кричать. Плакать. Она проклинала себя. Проклинала свой журнал. Проклинала Алекса, два года назад отказавшегося от высокооплачиваемой работы в корпорации. Это позволило бы ей перестать тащить на себе заботу по содержанию семьи. Хотя, конечно, она сама тогда уговорила его отказаться. Проклинала Уортингтона за превращение ее журнала в треклятое приложение, в котором ей никак не разобраться.
– Ксень, держись ты от нее подальше. Она тебя за собой уведет.
Какое-то время она просто смотрела в никуда. За окном на противоположной стороне улицы ей был виден невысокий мужчина, выгуливающий крупного датского дога. Джонни с самого раннего детства любил догов. Он относился к ним как к пони Вест-Виллиджа (до прошлого года он называл этот район «Весь Билидж»), Имоджин отчаянно хотелось сигарету. Она понимала всю иронию ситуации — рак вернулся, а ей приспичило покурить, — но какое теперь это имеет значение? Интересно, не осталось ли в доме припрятанной пачки? Она хранила одну пачку в глубине морозильника, когда только бросила курить, — на всякий случай. Но это было год назад, и теперь там ничего нет. С тех пор она держалась, ну разве что на вечеринке после коктейля-другого могла стрельнуть у кого-нибудь сигаретку.
Ксения не поняла, о старосте говорила бабка или о мертвой Марине, но кивнула на всякий случай.
Сейчас ей нужно позвонить врачу.
Еще не было семи. До девяти все равно никто не ответит. Она накинула свой любимый поношенный кардиган от Ланвин и отправилась в «Кофейню Джека», недалеко от дома. Там, пристукивая ногой от нетерпения, она стояла в хвосте очереди, состоящей из двух женщин в твидовых брюках, обсуждавших, как хорошо добавлять в кофе лаванду. Школьные мамаши везде добавляли настой лаванды. Люди станут покупать что угодно, если убедить их, что это полезно. И станут платить дополнительные деньги, если это красиво. Нынче настал звездный час лаванды.
4
Снова выйдя на улицу, она поздоровалась с Джеком, владельцем кофейни, который сидел на скамейке перед ярко-красной дверью с газетой «Таймс» на коленях и прихлебывал крепчайший кофе по-эфиопски. Раньше Джек был банкиром и использовал родительские деньги, чтобы заработать еще денег, а потом потерял почти всё на неудачной сделке с недвижимостью. Кофейня стала его второй попыткой, вместе со второй женой и их новорожденным ребенком.
С утра к Маше прибежала Ксения и рассказала новость. На развалинах церкви ночью объявился сторож.
В воздухе разлился аромат кофе, суля вторую после никотина лучшую вещь на свете — кофеин. Имоджин потихоньку начинала чувствовать себя человеком.
– Какой сторож? – не поняла Маша. – Что он там охраняет?
— Я вас сто лет не видела, — Имоджин потянулась поцеловать Джека в небритую щеку.
Девочка пожала плечами. Она и сама была удивлена не меньше Маши.
— Мы нигде не бываем с тех пор, как родился Кип.
– Это водитель Аметистова. С пузом – встречали его?
— Бедненькие. Потом будет легче, правда, — по ее лицу пробежала тень.
Водителя с пузом Маша, конечно, помнила. Она ни разу не видела, чтобы он прогуливался и разминался, пока Аметистов обстряпывал свои дела. Зад его был глубоко утоплен в автомобильное сиденье, короткие пухлые руки лежали на руле, даже когда «Тойота» никуда не ехала. Она сама не знала, что сильнее поразило ее: тот факт, что этот толстый птенец все-таки вылетел из гнезда, или место, которое он выбрал для новой службы. Она почти не сомневалась, что Аметистов оставил своего помощника с заданием.
— Имоджин, у вас все хорошо?
Она сдержала слезы, которые грозили вот-вот хлынуть из глаз.
– Пойдем-ка, – решительно сказала она. – Цыган, как насчет прогулки?
— Всё отлично, дорогой. Немного не выспалась. Надеюсь, ваш замечательный кофе меня спасет.
По дороге к ним присоединился Колыванов.
Джек понимающе кивнул.
– Новые фокусы, – проворчал он. – Ну, давайте узнаем, что еще задумал этот прохвост.
— Не могу дождаться, когда снова смогу спать нормально, — он вздохнул. — Может, ближе к восемнадцати годам Кипа?
Подойдя к церкви, они увидели массивную фигуру Кулибабы и рядом с ней Беломестову. Громкий рассерженный голос старосты разносился по деревне. Она отчитывала невозмутимого водилу. Тот сидел на перевернутом деревянном ящике и грыз семечки, сплевывая шелуху в кулак.
Имоджин засмеялась и кивнула с деланной серьезностью. Они подняли, будто чокаясь, свои стаканчики, и Имоджин направилась домой.
– Поля, что происходит? – Колыванов уставился на мужчину сверху вниз. – Вы зачем здесь, простите, обретаетесь?
На крыльце она снова почувствовала, что в груди вспыхнул пожар. С серьезными болеутоляющими она рассталась через неделю после операции. От них она становилась дурной, будто не в себе, но сейчас у нее не было сил выносить боль. Трясущимися руками она достала маленький оранжевый пузырек. Его крышка сначала отказалась открываться, и Имоджин беззвучно разрыдалась. Потом она быстро проглотила три таблетки подряд и легла рядом с Алексом.
Беломестова обернулась к ним. Машу поразил облик всегда уравновешенной старосты. Бледные губы, мелкие капли пота на висках, запавшие глаза… Руки у Беломестовой тряслись. Она выглядела как человек, находящийся в шаге от сумасшествия.
…Проснулась она от легкого хлопка по щеке.
— Ну наконец-то! Я тебя и пододвигал, и тискал, и трогал неприлично, а ты все глаз не открывала. Я волнуюсь! Имоджин Тейт никогда не спит за полдень.
Колыванов, очевидно, подумал о том же. Он ласково положил ладонь ей на плечо и проговорил:
Она закинула руки за голову, при этом снова почувствовала боль и вскрикнула. В этом возгласе смешались удивление и страх.
— Что с тобой, малышка?
Ей больше не хотелось держать весь этот ужас в себе.
– Ну-ну, Поля, не волнуйся! Разберемся!