- Не желаю я тут нюхать духи твоей пассии.
- Я же все объяснил...
- Я когда-нибудь приводила любовников домой? - прошипела она.
Не желая раздувать конфликт, я сказал примирительно:
- Ну, тогда собирайся.
Она не стала переодеваться, но демонстративно долго и тщательно подкрашивалась, от усердия высовывая кончик языка и поднося лицо к самому зеркалу. Я, пока ждал её, подумал-подумал и убрал оскверненную постель, чтобы она больше глаза не мозолила. Наконец, мы вышли на улицу. Снегопал почти прекратился, свежий густой снег поскрипывал под ногами и искрился в свете фонарей тысячами блесток, словно рассыпали битые елочные шарики.
В городе царило спокойствие. Гаишников, пожалуй, было многовато - едва ли не на каждом перекрестке стояли их обманчиво-неподвижные, белые с синими полосками машины, то \"жигули\", то \"форды\". Но скорее всего, они занимались обычным субботним сбором дани. Вывески и витрины магазинов рассеивали темноту разноцветными огнями, но люди на улицах почти отсутствовали, словно плотное одеяло снега погребло под собой всякую разумную жизнь.
У шофера было включено радио, откуда неслись угрожающие интонации Барабанова:
- ...Но мы не позволим политическим авантюристам в стремлении к своим нечистоплотным целям открыто попирать закон! Светлоярская общественность в последний раз призывает вас: одумайтесь! Не доводите дело до кровавой развязки! Прекратите свои опасные эксперименты, восстановите связь с Москвой! Иначе будут приняты самые жесткие меры, вплоть до удаления некоторых имен из избирательных бюллетеней!
- Заметили? - спросил меня шофер, немолодой дядька приличного вида, вероятно, занимающийся извозом ради прибавки к скудной зарплате в каком-нибудь НИИ. - Грозиться-то грозится, а ни одного имени так и не назвал! Чует, за кем сила, и не хочет доводить до полного разрыва. А его угрозы - смех один! Можно подумать, что он сам себе избирком! Нет, прошло время этих хапуг. Теперь в крае будет настоящий хозяин!
Барабанов, по идее считавшийся представителем демократических сил, нес уже нечто совершенно неприличное:
- Избиратели! Сделайте правильный выбор! Не голосуйте за ставленника еврейского капитала! Сионисты-олигархи хотят поработить Россию, скупив её на корню! Подумайте - найдется ли в такой России место русским? Если вы настоящие патриоты, поддерживайте тех, кто стремится к величию и процветанию нашей родины! Не дадим опутать Россию грязной паутиной доллара, не позволим задушить её стихией дикого рынка! Сионистам, стакнувшимся с агрессивным империализмом, свободная и сильная Россия - что кость в горле!
- Чего это он в последний момент на чужое электоральное поле полез? сказал я вслух.
- Земля у него под ногами горит, - буркнул шофер. - Сколько лет край грабил. Богатейшая земля, а в полном запустении. Одной братве да чеченам раздолье.
Мы вылезли на углу улицы Лазо, у огромной серой коробки, которую милиция делила попролам с региональным управлением ФСБ. Как и договаривались, я позвонил Андрею с проходной, но на его предложение получить пропуск и подняться к нему сказал:
- Знаешь что, лучше ты спустись, и поговорим на улице. Тем более что я с женой. Твоя машина тут?
Он не стал возражать и вышел к нам через несколько минут. Мы уселись в его \"семерку\", и только там я достал иркины бумажки.
Естественно, его первым вопросом было:
- Откуда это у тебя?
Я ожидал, что Ирина ответит, но она демонстративно молчала. Тогда я сказал:
- Не имею права говорить. Да и так ли это важно? Что с ними делать, вот в чем вопрос. Или, может, ты состоишь в этом заговоре?
- Я не состою... Но если состоит вся верхушка силовых структур края, и наш Кулькин в том числе, я не слишком понимаю, что можно предпринять... Таких сил, которые бы их остановили, в крае нет. Что мне - выписывать ордера на арест? Для задержания фигур такого уровня нужна санкция начальства. А оно все повязано. Или не поверит твоим бумажкам, не рискнет нарываться на скандал.
- Вообще-то у меня возникли подозрения, что вы это дело уже раскручиваете... Недаром тебя на ночь глядя из дома выдернули. Может, я зря суечусь?
Он засмеялся.
- Нет... Хотя, если подумать, выходит, что да. Полдня на ушах стоим, пытаемся выяснить, куда связь делась, а штука вот в чем... Как там в первоисточниках - \"захватить почту, телеграф, телефон\". Только мосты остались.
- Я сейчас слушал речь Барабанова и так понял, что всем уже известно это Орла работа. Только не представляю себе, как это организовано технически. И ещё он о каких-то экспериментах говорил...
- А, это все догадки. Барабанов знает ещё меньше, чем мы. Ходят слухи, что в \"Девятке\" проводят какой-то эксперимент. Искривление пространства или типа того. Короче, фантастика.
- Да, Эстес туда пытался прорваться весь день. Не знаю, удалось ли ему.
- Все, - вздохнул Андрей. - Опоздали мы. И лучшее, что я тебе могу посоветовать - немедленно садиться на поезд и убираться отсюда к чертовой матери.
- И ты думаешь, что после такого бегства кто-нибудь за меня как за журналиста даст хоть ломаный грош? Вот супругу я бы в Москву отправил.
- Никуда я не поеду, - огрызнулась Ирка с переднего сиденья. - Только с тобой.
- Но можно же, по крайней мере, кого-то предупредить, - продолжал я строить планы. - У этих черных небось есть какой-нибудь лидер диаспоры, духовный отец, или главный мафиози, на худой конец! Пусть узнают, что их завтра резать собираются.
- Не поверят. Решат, что провокация конкурентов, чтобы их из города вытеснить. А даже если поверят - скорее сами за оружие возьмутся. Мне тут междоусобной войны не надо. И потом, не будет кавказцев - станут громить китайцев, евреев, просто бизнесменов, в конце концов. Был бы кирпич, а человек найдется.
- Но ты, по крайней мере, не возражаешь, если я ознакомлю с этими документами представителей прессы?
Он пожал плечами.
- Попытайся. Если дать сейчас обращение по телеку... Хотя все равно никто на улицы не выйдет. Тут тебе не Москва, не Белый дом. Только под удар себя подставишь. Впрочем, дело твое. Странно, что ты с этого не начал.
- Я все-таки хочу связаться с кем-нибудь из кавказского землячества. Для очистки совести. У тебя есть чьи-нибудь телефоны? Ведь наверняка есть.
Эльбин задумался.
- Так и быть. Исключительно для очистки совести. Записывай, - и он продиктовал мне номер. - Попроси к телефону Шалву Зурабовича. Это глава грузинской общины в городе.
- А на кого ссылаться, если спросят?
- Можешь сослаться на меня, - сказал Андрей, немного подумав. Потом добавил, - Ну, раз пошла такая пьянка, попробую поговорить с Черепашкиным. Из ФСБ паренек. Мы с ним сотрудничаем по поводу оргпреступности. Вроде он чист. То есть не то, что говорить ему открытым текстом, а забросить удочку, попытаться выяснить, стоит ли к ихнему начальству с этим делом соваться, или оно тоже замешано.
Я согласился отдать Эльбину материалы, если он сделает ксерокс. Тот вскоре вернулся, вручил мне несколько копий, пообещал, что \"будет работать\", и мы расстались.
Эстеса мне, конечно, найти не удалось. Его не было ни дома, ни на одной из тех квартир, где он имел обыкновение пьянствовать. Оставался номер его пэйджера... Не диктовать же ему открытым текстом: \"Завтра путч. Подробности при встрече\". Все-таки я бросил сообщение: \"Перезвони немедленно\".
Я листал записную книжку, соображая, кому ещё можно позвонить, и все больше проникался мыслью, что без звонка Барабанову не обойтись. Все-таки пока ещё губернатор, обладает каким-то влиянием и может что-нибудь предпринять. В конце концов, при узурпации власти именно он должен пострадать в первую очередь.
Я был слегка знаком с его пресс-секретарем, и позвонил ему.
- Поезжай в мэрию, - ответил тот мне. - Шеф сейчас там, совещается с Пурапутиным насчет отсутствия связи.
Пурапутин, после того, как сегодня появился рядом с Орлом, был мне совсем ни к чему. Но может, удастся поговорить с губернатором наедине?
Мы через весь город потащились в мэрию. Она располагалась на стрелке речки Бугайки, в неуклюжей тумбе из белого бетона, какие строили в конце социализма. Раньше здесь размещалось какое-то партийное учреждение, вроде Дома Политпросвещения, а затем предшественник Пурапутина присмотрел здание и подыскал ему новое предназначение. Мент-охранник, естественно, не хотел нас пускать, несмотря ни на какие удостоверения и жалкий вид озябшей в своем условном платье и тоненьком плащике Ирки; но на поднятый мной шум явился начальник охраны, которого в свое время я успел задобрить бутылкой \"Хеннеси\". Тот пообещал позвать управляющего делами при губернаторе. Управляющий делами, узнав, что мне нужно срочно видеть Барабанова, весело закричал:
- Опоздали, Виталий Сергеевич! Они с мэром только что укатили, - он подмигнул, - в сауну.
- Где она находится? Мне очень нужно его видеть.
- Боюсь, что вас туда не пустят. Это оч-чень, - он сказал \"очень\" с таким же нажимом, что и я, - закрытое заведение. Ви-ай-пи.
Что-либо доверять самому управляющему мне совсем не хотелось, он был чрезвычайно скользким типом и жуликом, каких мало. Ну и черт с ними, подумал я, если Барабанов накануне событий пьянствует со своими политическими врагами, туда ему и дорога. Оставался ещё Шалва Зурабович.
- Шалву Зурабовича можно? - спросил я, стоя на ступеньках мэрии, когда в трубке раздалось \"алло\" с сильным грузинским акцентом.
- А кто его спрашивает, а?
- Скажите ему - звонит Виталий Шаверников, журналист. У меня для него крайне важное сообщение.
В трубке наступило молчание. Наконец, тот же голос произнес:
- Приезжайте. Вы где сейчас?
- В центре, около мэрии.
- Ага. Мы вас ждем, - и мне продиктовали адрес где-то на северной окраине.
Мы снова ловили машину, снова мчались через темень куда-то к черту на рога. Шофер не знал этих мест, мы оказались в новоотстроенном поселке коттеджей для новых русских, где на глухих заборах не висело ни названий улиц, ни номеров домов. Пришлось ещё раз звонить, уточнять маршрут, и наконец, нас высадили перед массивными воротами. Неприлично маленький участок огораживал высоченный забор из аккуратно подогнанных друг к другу досок, перемежавшихся фигурными кирпичными стойками, которые только усиливали впечатление осажденной крепости. Сам дом - трехэтажное островерхое здание из неоштукатуренного кирпича - был выполнен в том же стиле, с узенькими окошками-бойницами и выступами, похожими на замковые башни. Калитку нам открыл угрюмый охранник-грузин и тут же стал вещать что-то по рации, которая отвечала ему хриплой тарабарщиной. К дому вела тщательно расчищенная дорожка, выложенная плитками. Судя по пустынности крохотного участка, которому забор придавал сходство с тюремным двориком, дом был построен совсем недавно, но из глубоких сугробов торчали макушки саженцев. За стеклянной дверью оказался огромный, нисколько не соответствоваший аскетически-тесноватому внешнему облику здания, залитый светом, увешанный картинами и оленьими рогами холл с уходящей куда-то вверх широкой лестницей. Тут охранник передал нас ещё одному провожатому, такой же кавказской внешности, который повел нас вверх по лестнице, но ещё прежде низенькая женщина в черном глухом платье и с волосами, собранными в пучок на затылке, страшная, как большинство пожилых южанок, безмолвно приняла у нас и унесла верхнюю одежду.
Наконец, мы очутились в обширной комнате, весь пол которой покрывал мягчайший ковер. Напротив двери трещал огонь в камине. У камина стояло глубокое кресло, в котором утопал худощавый, но вместе с тем вальяжный мужчина с совершенно седой шевелюрой и властным смуглым лицом. Сидевший возде него ротвейлер вскочил и глухо зарычал.
- Сидеть, Абрек, сидеть, - негромко приказал хозяин, и пес замер, однако из его пасти временами вырывалось непроизвольное ворчание, словно внутри собаки продолжал работать какой-то механизм. - Значит, вы Шаверников? - спросил хозяин. Акцент в его речи почти не ощущался, но все же особенная твердость в произношении выдавала чужака. - Милости просим, садитесь, - он указал на стоявшее напротив него кресло. - А кто эта очаровательная дама?
- Это моя жена, Ирина.
- Очень, очень рад, - он снизошел до того, чтобы приподняться из кресла и поцеловать Ирке руку. Потом он сказал что-то по-грузински в укрепленный на стене возле его плеча селектор.
- А можно его погладить? - спросила Ирка, указывая на ротвейлера.
- Погладьте, погладьте, - разрешил хозяин. - Абрек - пес умный, отличает хороших людей от дурных.
Ирка опустилась на корточки рядом с собакой и провела ладонью по её лоснящейся шерсти. Пес задирал голову, будто тянулся пастью к ласкавшей его руке; под его черной шкурой перекатывались бугры мускулов. Я сел в предложенное кресло, спиной к экрану домашнего кинотеатра. Хозяин был эстет - смотрел Гринуэя.
- Итак, - продолжил он разговор, - какое срочное дело привело вас в мое жилище? Вы понимаете, Виталий Сергеевич (откуда он знает, как меня зовут?), я не приглашаю к себе незнакомых людей, тем более журналистов, но мне рассказали, что сегодня вы заступились за азербайджанца. Я не люблю азербайджанцев, азербайджанцы наши недруги, но с точки зрения вас, русских, это почти одно и то же. Думаю, за грузина вы вступились бы точно так же, и более того, даже не знали бы точно, кого защищаете.
- Позвольте объясниться, - сказал я. - Я не питаю какой-то особенной любви к выходцам с Кавказа. Будь на его месте негр или вьетнамец, я бы тоже вмешался.
- Да, конечно. Я имею в виду только вашу поразительную терпимость к другим национальностям, какую редко сейчас встретишь в России. Поэтому я и согласился вас выслушать.
- Я польщен оказаным мне доверием, однако, скажу сразу, что дело, ради которого я приехал, касается вас в гораздо большей степени, чем меня...
- Подождите, - прервал он меня. - Дела потом.
Одновременно с его словами та же самая старая грузинка с испуганным лицом вкатила тележку, на которой стояли тарелки с брынзой, сулугуни, лобио, и темная, даже грязноватая бутылка без всяких этикеток.
- Настоящая хванчкара, - отрекомендовал вино хозяин. - А не та бурда, которую выдают за неё в наших киосках. Наливайте, будьте моими гостями.
Я не стал отказываться, налил себе, Ирине, отломил кусок горячего, только что испеченного лаваша.
- За процветание этого дома! - сказал я, поднимая бокал. - Пусть в нем никогда не иссякает богатство, пусть в нем всегда живет радость, пусть он останется маленьким кусочком солнечной Грузии в далеких сибирских снегах!
- Ай-ай-ай! - заохал грузин. - Чем старый дядя Шалва сможет достойно ответить на такие щедрые пожелания! Мой дом - ваш дом, будьте всегда в нем желанными гостями! Счастья и благополучия вам и вашей семье!
Когда со взаимными любезностями, продолжавшимися ещё два или три бокала, которые приходилось пить до дна (против чего, впрочем, я ничуть не возражал), было покончено, я наконец, перешел к делу.
Шалва Зурабович (после одного из тостов потребовавший, чтобы я называл его просто дядя Шалва) внимательно, целых два раза перечитал мои листки, нацепив на нос очки, потом вернул мне всю пачку и сказал:
- Спасибо, Виталий. Я приму к сведению.
- Можете оставить себе, - предложил я. - У меня есть ещё копия.
- Зачем мне? Это же не официальный документ, нет? Моему слову поверят больше, чем листам бумаги.
- И что вы намерены делать? - спросил я осторожно.
- Ничего, дорогой Виталий! - развел он руками. - Ничего!
- Но... Здесь же недвусмысленно говорится... И потом, то, что я сам сегодня слышал и видел в городе...
- А чего вы от меня ждете? Чтобы я отдал приказ - все бросать, сниматься с насиженных мест? Исход на родину за одну ночь? Вы преувеличиваете мое влияние. Земляки прислушиваются ко мне, когда я говорю дело, но у меня нет над ними абсолютной власти. А чеченцы, армяне, азербайджанцы - для них я вообще не авторитет. А если вы будете советовать нам запереть покрепче двери и лечь спать с ружьем у изголовья - я вам отвечу: все мои разумные земляки делают так каждую ночь. Что делать, жестокая жизнь, жестокая реальность. Кто пренебрегал этим правилом, тех уже нет с нами. И мы будем защищаться. Каждый из нас дорого продаст свою жизнь, даже если нам суждено погибнуть. Но в конце концов, какая смерть почетнее для мужчины - немощным страцем в постели или на поле боя?
- Но ведь как раз этого добивается Орел! Чтобы началась стрельба, чтобы появился повод ввести войска... А ведь тогда вас тоже не пощадят! Отправьте из города хотя бы ваших женщин и детей!
- Слишком поздно, Виталий. Слишком поздно. Я ценю ваше благородство, но вы опоздали. По моим сведениям, на дорогах уже стоят заставы. Из города никого не выпускают. И поделать уже ничего нельзя. Будем молиться Богу и уповать на свою твердую руку и мужество.
Я встал.
- Ну, как знаете. Мое дело - сообщить. Спасибо вам за все, мы пойдем.
Дядя Шалва снова заговорил в селектор, и появился тот грузин, который провожал нас по дому.
- Реваз! Проводи гостей и отвези их в город. Заходите ещё к дяде Шалве, милости просим... Если живы будем, - добавил он. - А если какие проблемы будут, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне, помогу чем смогу. Ух, какую красивую жену нашел, Виталий! - и с этими словами он обнял Ирку и поцеловал в губы. - Береги её, а то отобью!
Ирка засмеялась и сама поцеловала старика в щеку. Я только хмыкнул.
Я не хотел, чтобы кто-то следил за нашими дальнейшими передвижениями кажется, этот дядя Шалва и так знал обо мне слишком много - и попросил Реваза высадить нас на углу Марата и проспекта Славы. И только когда черный \"БМВ\" исчез за углом, достал сотовый и стал названивать всем знакомым журналистам.
Наугад я позвонил Бричковскому. Трубку сняла какая-то нетрезвая женщина.
- Игоря нет. Вышел за добавкой. Позвоните попозже.
В трубку залетали посторонние голоса, музыка, шум вечеринки.
Я на всякий случай спросил, нет ли у них Эстеса.
- Александр? Ждем его. Вы приезжайте. Он обещал быть. Адрес знаете?
Адрес оказался у меня записан, к тому же Бричковский жил поблизости, на улице Чехова.
У Бричковского мы застали шумное сборище. Хозяин ещё не вернулся, нас впустили, не спрашивая, кто мы такие. В квартире было не продохнуть от миазмов ароматических свечей, перемешивающихся с плотным табачным дымом. В самой большой комнате ближе ко входу стоял стол, заставленный бутылками текилы вперемешку с аптечными емкостями \"абсолюта\", у окна оставалось свободное пространство, где несколько человек отрешенно переминались под тягостный рэйв, лишенный всякой мелодии и чувственности. Остальные столпились вокруг стола. Некоторые обернулись на вновь вошедших - и в полумраке я увидел напротив себя лицо Анжелы. Мы не сказали друг другу ни слова, только на мгновение встретились глазами, я чуть заметно улыбнулся, но Ирина, вцепившаяся в мой локоть, что-то почувствовала и бросила на Анжелу пристальный взгляд. И тут же без всякого лимона и соли опрокинула в себя рюмку текилы и запила её рюмкой абсолюта. Ее платье и здесь произвело фурор. Какой-то юноша с вялым взглядом и двумя серьгами в ухе поколдовал с музыкой, завел Ника Кейва, и под душещипательную балладку про дикие розы повел Ирину танцевать. Его рука ездила по всей её голой спине от лопаток до поясницы, а правая пыталась залезть в вырез, доходящий до самой попки. Я вышел в коридор и там наткнулся на Анжелу.
- Что ж это ты, подруга? - сказал я преувеличенно громко и развязно. До чего докатилась? Думала, я не выкручусь? А я выкрутился, как видишь, - и кивком головы указал на комнату, где веселилась жена.
Анжела молчала и смотрела из полутьмы на меня, как показалось, затравленно и недоброжелательно. Внезапно она заревела и, обхватив меня руками, спрятала залитое слезами лицо у меня на груди. Иногда отрываясь от меня, она размазывала слезы по лицу прядями своих светлых волос и причитала голосом, искаженным рыданиями:
- Витя, Витя, прости меня..! Ты же знаешь, я тебя люблю! Витя...
Вот так с женщинами всегда. Они умеют так повернуть дело, что ты оказываешься кругом виноват. Я чувствовал себя самым натуральным подлецом, и может быть, таким и был.
- Ну, ну, ну, ну, - я обнял её. - Самое главное - не терять головы.
В этой квартире не было ни одной пустой комнаты - из маленькой, как только я приоткрыл дверь, вышел мужчина с блюдцем, на котором лежало несколько шприцев, и мой взгляд уперся в несколько вопросительно обернувшихся ко мне лиц. Пришлось вести Анжелу на кухню. Собравшиеся там, кажется, нисколько не удивились появлению заплаканной девушки, которую привели отпаивать водой. Она пришла в себя, вытерла слезы моим носовым платком, и тут как раз хлопнула входная дверь - явился Бричковский. Я поспешил к нему, но тележурналист был совершенно пьян, только что на ногах держался. Вероятно, ходил проветриться, но не выдержал, подзаправился по дороге в киоске. Тем не менее я отвел его в сторону и спросил:
- Эстес правда должен прийти?
- А, Виталий, это вы, - поднял он на меня мутные глаза. - Хрен его знает. Может, вообще не нарисуется.
Выбирать, к сожалению, не приходилось. Я достал разоблачительные бумажки.
- Вот, читайте.
Он поднес лист к самым глазам, поводил им перед лицом, потом промямлил:
- Нет, не могу. Из... извините, в глазах двоится. Вот черт.
Тогда я попытался устно пересказать ему их содержание. Бричковский раскачивался, то и дело задевал плечом косяк и, судя по его непроницаемым глазам, забывал мои слова, не успев осознать. Но, кажется, кое-что зацепилось в его памяти. Примерно на середине моего пересказа он начал прислушиваться, даже постарался твердо держаться на ногах, хваятаясь то за меня, то за стенку. Вдруг он пробормотал: \"Подождите!\" - и бросился на кухню. Оттуда раздался звон металлической посуды, шум воды и крики Бричковского: \"Нашатырь! Куда нашатырь дели?!\"
Я вернулся в комнату и увидел, что Ирка пристроилась на коленях у бородатого молодца, в котором узнал старшего брата Бричковского, Анатолия. Это была личность небезызвестная даже в Москве. Он числился переводчиком и издателем, и с год назад его издательство неизвестно на какие капиталы начало выпускать шикарно оформленную и превосходно напечатанную серию декаданса всех времен и народов - Де Сад, Лотреамон, Генри Миллер... Анатолий гладил Ирку по коленке, вылезшей в разрез юбки, что-то шептал глухим вкрадчивым голосом, после чего они начинали увлеченно целоваться. В оттопыренной руке Ирка держала дымящуюся папироску, я сделал шаг вперед, принюхался - конечно, анаша. Около меня оказалась не слишком привычного вида личность - блондинка с неправдоподобно светлыми волосами, в длинном платье, с напудренным лицом и утрированно ярким макияжем; была не забыта даже мушка на щеке. Но едва я чуть внимательней пригляделся, стало ясно, что эта личность - мужского пола. Сей странный субьект просюсюкал жеманным голосом, нарочито картавя:
- Чего такой гвустный? П\'ьигласи девушку на танец, - и схватил меня за руку.
Бричковский, появившийся в комнате, пришел мне на подмогу:
- Не об... не обращайте внимания. Это ваш тезка, Виталик. Он не опасный, просто трансвет... транвест... трансвестит.
Я призвал на помощь все свое самообладание, и отобрав руку у этого извращеннца, сказал:
- Милое создание, я слишком мало выпил, чтобы тобой прельститься.
- Пвотивный! - он надул губы и отошел, покачивая узкими бедрами.
Бричковский, похоже, так и не нашел нашатыря. Он предпринял отчаянные усилия протрезветь - вся его голова была мокрая, с волос капала вода, рубашка на груди потемнела - но результат был незначительный. Пошатываясь, тележурналист направился к серванту, открыл нижний ящик и принялся рыться в нем, мешая танцующим. Он выкидывал на ковер какие-то коробочки и пузырьки и бормотал: \"Нашатырь, нашатырь... Черт, где нашатырь?\"
Ирка неожиданно соскочила с коленей Анатолия и решительно потащила меня танцевать.
- Тебе весело? - спросил я, покачивая её более-менее в такт музыке.
- Да! Очень! - ответила она с вызовом.
- А мне - нет. Подожду ещё полчаса, - я взглянул на часы и тут же забыл, сколько на них было времени. - Если Эстес не придет, поеду...
- Куда?
- Домой. Спать. К черту все! Не хотят слушать - не надо! Пусть Орел наводит свой порядок!
- А я? Я не хочу уезжать!
Говорила она внятно, но мне то и дело приходилось её поддерживать, когда она начинала валиться с ног.
- А ты оставайся, раз тебе весело. Напишу тебе адрес, приедешь утром.
- Вот ещё новости! Меня сюда привел, а уходит один! Ты что, за время жизни в Сибири совсем о приличиях позабыл?
Тут нас прервали. Все тот же Бричковский, схватив меня за руку, остановил наш танец и попросил:
- Вит-талий, дайте мне эти... ваши, - и спьяну не найдя другого слова, закончил, - ...провокации...
Я понял, о чем идет речь, и отдал ему пачку листов, уже сильно помятую. Бричковский подбежал к своему брату, стал тыкать листками ему в нос, тот сперва отмахивался, потом вчитался и вдруг закричал:
- Господа! Завтра путч! Выпьем!
В ответ сбивчиво прокричали \"Ура!\" и заторопились наполнять рюмки и чокаться. Игорь махнул рукой и побрел в коридор.
Отведя Ирку к столу, я был очень рад, что избавился от этого тягомотного выяснения отношений, в котором мы, как бы сговорившись, упорно не называли истинную причину ссоры. Оказавшись за столом, Ирина тут же уронила голову на руки и задремала. Я вспомнил про Анжелу. Бричковский в коридоре говорил с кем-то по телефону. Заметив меня, он приподнялся, отстранил трубку ото рта и сказал:
- Виталий, я еду снимать! Вы как, а? За компанию?
Я поглядел на него очень скептически. Что он сейчас снимет, посреди ночи? Лучшее, что он мог сделать сейчас в профессиональном плане - лечь отсыпаться, чтобы наутро быть во всеоружии. Бричковский не стал меня уговаривать. Кое-как набросив на плечи куртку, он выскочил из квартиры и захлопнул дверь.
Анжела по-прежнему была на кухне, и кроме нее, только один молодой человек - тот, что первым танцевал с Ириной. Он сидел рядом с Анжелой, так что их колени соприкасались, а руку положил на спинку стула у неё за плечами. Я, почувствовав неловкость при виде такого полного интима, уже хотел уйти, но тут Анжела что-то резко ответила, и молодой человек изменился в лице, обхватил её за плечи, привлек к себе, а левой рукой начал решительно задирать на ней юбку. Анжела извернулась и отвесила ему звонкую пощечину. Я мгновенно подскочил к ним.
- Сударь, - сказал я, отрывая его от Анжелы. - Не выйти ли нам прогуляться?
Он вскочил и стремительным ударом отшвырнул меня в угол кухни. Я врезался спиной в стену с такой силой, что в полке задребезжала посуда, и сел на пол. Анжела завизжала. Но в следующее мгновение я уже был на ногах, и мой удар приподнял противника и швырнул в раковину с грязной посудой. Висевшая над раковиной сушилка сорвалась, окатив всю кухню фаянсовыми осколками. Но он, полуоглушенный, все-таки выбрался из раковины, встал на ноги, и тут я окончательно отключил его, несильно ткнув в диафрагму.
Анжела снова рыдала. Примчались люди.
- Прошу прощения, - пробормотал я, ощупывая себя - целы ли ребра? - Не я эту разборку затеял. Последите за ним, ладно? Сейчас я тебя отведу домой, - пообещал я Анжеле и вывел её в коридор.
Сперва я, однако, заглянул в комнату в поисках Ирки. Здесь какая-то красотка с невнятной, резиновой дикцией во исполнение то ли обещания, то ли проигранного пари вознамерилась петь и плясать на столе голой и, наполовину раздевшись, пыталась залезть на стол, спихивая с него рюмки и бутылки. Зрители одобрительно шумели. Потом Анатолий Бричковский поднял руку и закричал:
- Устроим Вальпургиеву ночь! Мужчины во фраках, дамы в туфельках! Девушки, раздевайтесь!
Публика была уже настолько пьяна, что все дамы с охотой начали разоблачаться, а вместе с ними и трансвестит Виталик, обнаруживая на своем теле женское белье самого соблазнительного фасона. Но Ирка в этой забаве не участвовала. Я нашел её в маленькой комнате - то ли она сама добрела на автопилоте, то ли кто-то заботливо отвел её и уложил на диване - она сопела, уткнувшись лицом в покрывало. На противоположном диване спала в обнимку голая парочка; по бедру дамы вилась цветная татуировка: растительные мотивы. На ковре валялись осколки раздавленного шприца. Я снял с Ирки туфли, укрыл её голую спину первым попавшимся пальто с вешалки и отправился провожать Анжелу.
9.
Мы с Анжелой вышли на улицу. Была глубокая ночь. Снова подмерзло, и под ногами хрустели ледяные корочки.
- Ты, что ли, не на машине? - спросил я.
- Нет, конечно. Кто её вместо меня обратно поведет?
- Придется тачку ловить.
- Давай пойдем пешком, - сказала Анжела, прижимаясь ко мне.
Ее дом днем можно было бы увидеть на другой стороне реки, но идти до него было километра три.
- А ты не устанешь? - усомнился я.
- Нет. Сна ни в одном глазу.
Мы направились к мосту. Снегопад прекратился, но небо все так же затягивали тучи.
- Извини, что не позвонила, - сказала Анжела. - Я кое-что выяснила, но сначала не могла до тебя дозвониться, потом уже не до того было.
- Я тоже кое-что выяснил, - ответил я. Признаться, я совсем позабыл о собственных разногласиях с Долиновым на фоне того, что грозило произойти завтра.
В это время тучи разошлись, и в разрыве засияла полная луна.
- Смотри, - сказал я. - Какая луна красная!
Действительно, луна походила на яичный желток, в который капнули крови, и та неравномерно растеклась, несколько сгустившись с одного бока.
- К чему это? - удивилась она. - Погода меняется?
- Какое-то помутнение атмосферы. Кто был этот тип, которому я врезал?
- Денис Заборов. Фотограф. Он давно ко мне приставал, все уговаривал меня сниматься ню. Вообще он снимает здорово, хоть и придурок. А ты как? Цел?
- По-моему, ничего не сломал. Да разве это настоящая драка была? Если б он умел драться, мы бы с ним всю кухню вынесли. А как ты вообще к Бричковскому попала?
- Да мы с ним давно знакомы. Я с его женой ещё в школе училась. У нас город маленький, все друг друга знают.
- Веселое общество. Я так и не понял, что праздновали.
- Да просто получку пропивали. У них каждый день свистопляска. Но твое появление для меня тоже было сюрпризом.
Я вкратце рассказал ей про завтрашний путч.
- Господи! - только и сказала она. - Ясно, почему луна красная.
И больше на эту тему мы не говорили.
У подъезда я уже собирался распрощаться с Анжелой, когда какой-то порыв бросил нас друг к другу. Мы продолжали целоваться, пока входили в подъезд, ехали в лифте, наконец, у дверей квартиры - но и здесь не могли отлепиться друг от друга. Анжела долго тыкала ключом вокруг замка, пока не попала в скважину. Только когда дверь тихо скрипнула, она еле слышно прошептала, на мгновение оторвавшись от моих губ:
- Тихо!
Мы миновали темный коридор, тем более медленно, что предпочитали ласкать друг друга, нежели наощупь искать путь, ещё раз задержались около кухонной двери, в которой тоже был замок, и только когда Анжела затворила дверь, наконец, дали волю страсти, лихорадочно сдирая одежду, но все так же молча, нарушая тишину разве что шорохом ткани и вжиканьем молний, а потом обрушились на придвинутый к стене крохотный диванчик, с которого нам мешал свалиться придвинутый вплотную стол. И снова - в безмолвии, всего и звуков было, что сдерживаемые стоны да тихий постук диванной ножки по столу.
Когда первый порыв страсти был утолен, Анжела вдруг замерла. В коридоре послышался кашель, медленные шаги.
- Быстро за занавеску! - приказала Анжела, выпихивая меня с дивана. Я спрятался за занавеской в углу. Она далеко не доставала до пола. Анжела торопливо пододвинула стул, который кое-как закрыл мои ноги, и метнулась обратно на диван. Тут зажегся свет, и в кухню вошла мать Анжелы. Я знал, что ей лет пятьдесят, не больше, но походка у неё была шаркающей, и голос тоже старческий, скрипучий.
- Ты что, мама? - проговорила Анжела, приподнимаясь ей навстречу. Чего не спишь?
- Телеграмма была? - спросила её мать.
- Нет, мама, не было никакой телеграммы. Иди спи.
- Надо... кашу сварить. Петя приедет, телеграмму прочтет, - выглянув из-за занавески, я увидел, что она пустила в раковине воду, подошла к плите, повернула ручку и поставила на конфорку пустую кастрюлю, забыв о льющейся воде. Едва она отвернулась, Анжела протянула руку и закрыла газ, потом налила в чашку воды, бросила туда какую-то таблетку и протянула матери.
- Выпей, мама. Это лекарство.
Мать безропотно подчинилась. Кажется, никогда в жизни я не чувствовал себя глупее. Мне ни разу не приходилось прятаться от мужей любовниц, тем более - от их матерей. Я стоял голый, около открытого окна, откуда тянуло холодом, за тоненькой занавесочкой, где меня мгновенно бы обнаружил любой не погруженный в себя человек, а вся моя одежда валялась на полу прямо у ног анжелиной матери. Но та, похоже, её не замечала. Она сняла трубку телефона, и не потрудившись набрать номер, заговорила:
- Поленька? От Пети телеграмма была? Да, продают? Взять из чемодана? Поленька, ты телеграмму храни, мы её встретим. Петя приедет, ему уже каша в чемодане, и такси возмьет. Телеграмма за лампочкой, я сейчас сапоги обую, пойдем купим...
Убедившись, что она почти ничего не замечает, я наблюдал за ней почти в открытую. Она все говорила, а по её ноге из-под засаленного халата побежала струйка, собираясь на полу в лужицу вокруг её тапочка...
- Ох, мама! - всплеснула руками Анжела, бросилась к ней, отобрала у неё телефон и повела из кухни в ванную. Зашумела вода. Они пробыли там минут десять, и я, не дожидаясь разрешения, вылез из-за занавески и присел на диван. Потом Анжела отвела что-то сонно бормочущую мать в комнату и, вернувшись с тряпкой, стала вытирать пол.
- Вот какая она у меня, - вздохнула она, закончив с уборкой и устало садясь рядом со мной.
- Что ты ей дала?
- Снотворное. Она так начинает среди ночи колобродить, и ни за что не успокоится и мне спать не дает. Приходится её снотворным пичкать, - она снова встала и сняла кастрюлю с плиты. Я обратил внимание, что все полки на кухне были высоко подвешены, так что низкорослому человеку пришлось бы встать на табурет, чтобы до них дотянуться. - Как отец нас бросил, повредилась умом, и с тех пор все время ждет, что он с минуты на минуту вернется. Все спрашивает, не звонил ли, не присылал ли телеграмму. Я раньше, как уходила, и газ выключала, и воду перекрывала, пока просто не додумалась замки на дверях поставить.
- То-то к телефону никто не подходит.
- Да... И ничего, ничего не соображает. За каждым шагом приходится следить. Я всякий раз со страхом домой возвращаюсь - что ещё она натворила? Раньше, когда я не научилась все меры предосторожности принимать, она то пожар устроит, то соседей затопит... Божье наказание.
- Я тебя в Москву увезу, - прошептал я ей на ухо.
Она только усмехнулась и потянулась за пачкой сигарет.
- И её тоже?
Потом, когда свет был погашен, мы снова лежали на диване, и моя ладонь ласкала её грудь, она сказала:
- Сейчас-то полегче. А года два назад у неё припадки были, в больницу приходилось класть, одно мучение. И знаешь, кто мне помогал?
- Кто?
- Виталик. Да-да, этот трансвестит. Ты его у Бричковского видел. Нет, не думай, у меня с ним ничего не было. Он к женщинам влечения не испытывает. Просто мы с ним большие друзья. Он за матерью ухаживал прямо самоотверженно. Целыми ночами рядом с ней сидел. Не знаю, что бы я без него делала.
- Ну все, - сказала она после недолгой паузы. - Теперь её нарочно не добудишься. Можно шуметь.
Утихомирились мы лишь много времени спустя и заснули уже под утро, тесно прижимаясь друг к другу, чтобы уместиться на крохотном диванчике, но мои пятки все равно свешивались над боковой стенкой дивана, слишком короткого для меня.
10.
Первое, что я услышал, проснувшись - шкрябанье дворницкой лопаты под окном, и лишь потом писк сотового телефона, который, собственно, меня и разбудил. Я нагнулся к полу, нащупал телефон среди валявшейся комом на полу одежды, и поднес его к уху.
- Витька, спишь еще? - закричал в трубке голос Эстеса. - Вставай, живо-живо! В городе бунт! Все проспишь! Встретимся у \"Детского мира\"! Ты где, дома?
- Нет, на правом берегу.
- А, ну все равно! Подваливай! Если что - перезвоню.
- Постой...
Но он уже отключился.
Я вскочил и бросился к окну. Оно выходило на набережную. Небо по-прежнему густо укутывали свинцовые тучи, обещая новые осадки. Вдоль набережной неслись сумрачные воды реки, на другом берегу над домами поднималась асимметричная сопка с розовыми прожилками глины на крутых склонах, где не задерживался снег. На самой вершине сопки в тучи упирался острием крохотный карандашик часовни. Проглядывающее сквозь тучи солнце было красным, как сквозь дымку зимнего заката, отчего казалось, что стоит сильный мороз, хотя в открытую створку окна задувал влажный теплый ветер.
Мрачноватая, но спокойная картина воскресного утра... Но вдруг под правым плечом сопки, из района оперного театра, к небу поднялся столб дыма... Еще один - правее. Где-то завопила сирена, и тут же послышались частые, приглушенные расстоянием хлопки, в которых я распознал выстрелы.
Анжела уже стояла рядом со мной, прижимаясь ко мне всем телом, и так же напряженно прислушиваясь к непривычным звукам.
- Все-таки началось, - сказал я. - Надо идти.
Она не стала меня отговаривать, не стала напрашиваться в компанию, просто поглядела на меня тревожными глазами и спросила:
- Может, кофе выпьешь?
- Нет, нет. Все пропущу.
В прихожей она обняла меня, потом отстранилась и перекрестила.
- Береги себя.
- Ты тоже. Не ходи никуда. Я постараюсь звонить.
На улице я засунул руки в карманы куртки и зашагал в сторону Предмостной площади. Выпавший накануне снег бурно таял, асфальт покрывали скользкие заледеневшие бугорки, сверху покрытые слоем жижи, иногда доходившим до щиколотки. На этом берегу, кажется, ещё было спокойно. Избирательный участок в здании школы был открыт, из репродуктора неслась музыка - крутили этот кошмарный хит, образец пошлости и безвкусицы, который сейчас казался продолжением предвыборной агитации какого-то беспринципного популиста: \"Ты скажи, че те надо, может дам, че ты хошь\".
Но на Предмостной площади уже царила суматоха. Промчалась, вопя сиреной, пожарная машина, за ней - милиция. На углу плакала бабуля, растирая ладонями слезы по лицу. Под её ногами рассыпалась пачка газет, ветер шевелил заляпанные рваные страницы. Толпа окружила черный \"мерседес\", вытаскивая кого-то, отбивающегося, из распахнутой дверки. Произошло движение, из толпы вырвался совершенно ошалелый человек кавказской наружности, бросился бежать прямо по проезжей части - но тут его обогнала выехавшая с моста синяя \"шестерка\", резко затормозила, из машины выскочили люди с автоматами и в упор прошили кавказца из трех стволов. Один из них, вставив новый магазин, дал длинную очередь по витрине соседнего магазина, расстреливая мертвенные манекены девушек в элегантных пальто. Витрина осыпалась водопадом блестящих осколков на головы тех, кто в панике попадал прямо в оттепельную слякоть. Затем погромщики уселись в машину и укатили, высунув стволы автоматов в открытые окна и паля в небо. Остался неестественно вывернутый труп в луже крови.
Я наблюдал за происходящим почти машинально, в своем оцепенении даже не подумав падать лицом вниз, но поймав себя на том, что тщательно отмечаю все детали и даже подыскиваю наиболее выразительные слова для будущего репортажа. Господи, - вдруг осенило меня, - ещё же Ирина! Сейчас она бросится искать меня по всему городу, если успела проспаться. И я почти бегом пустился к мосту. Мимо меня на бешеной скорости пронеслось несколько иномарок. На самой середине моста стояли, впечатавшись друг в друга, грузовик и микроавтобус. Они загородили проезд трамваю, ехавшему на правый берег. Двери трамвая были открыты, все пассажиры высыпали на мост, окончательно перегородив движение, и те, кто ехал мне навстречу, выскакивали на левую полосу, рискуя столкнуться с немногими машинами, стремившимися в самый эпицентр беспорядков, где к небу поднимались уже не два, а не меньше десяти черных дымов. На асфальте, прислонившись к колесу микроавтобуса, сидела пожилая женщина; из под её волос по лицу стекали струйки крови. Рядом с ней суетилась молодая девушка, то опускавшаяся перед женщиной на колени, то растерянно оглядывавшаяся. Услышав вопль сирены, она бросилась, размахивая руками, чуть ли не под колеса мчавшейся мимо \"скорой помощи\". Но та не остановилась. Следом за ней прокатил армейский грузовик с брезентовым верхом; я увидел над задним бортом лица солдат в кургузых ушанках. Тучи сгустились, совсем затмевая красноватый, неестественно тусклый свет солнца, и из них снова посыпал снег.
Приближаясь к концу моста, я все более и более лихорадочно думал куда? К Бричковскому или на стрелку, назначенную Эстесом? На ходу достал телефон, набрал номер Бричковского - длинные гудки, гудки, наконец, кто-то снял трубку: \"Алло! Говорите!\" - но как раз в этот момент у меня над ухом раздалось:
- Ага! Вот ещё один! Ну что, мужик, делиться будем, или как?
Дорогу мне загородили трое бомжей самого бомжового вида - немыслимо обросшие, полупьяные, в безобразном рванье. За ними стояла чуть поприличнее одетая тетка с лицом, заплывшим от алкоголизма. В ту же секунду я сделал дикий прыжок и начал отступать, делая вид, будто нащупываю что-то в кармане. Видимо, они поддались на мой блеф, потому что чуть отшатнулись. Я бросился от них через трамвайный круг, завернул за угол Оперного театра, и только там перешел на торопливый шаг. Впереди лежал проспект Революции. По опустевшему проспекту, занимая всю его ширину, неслась толпа. Еще минута и меня захлестнуло потоком и потащило с собой. Мелькали открытые рты, зубы, глаза, руки... Толкаясь и отбиваясь, я двигался против течения и, несколько раз получив локтем под ребра, тоже ошалевший, выбрался из самого плотного скопления людей в более разреженную середину толпы. Здесь непреодолимое течение слабело, и людей влекло вперед в основном стадное чувство, но у них хватало времени, чтобы отвлекаться на побочные действия среди хаоса и разгрома, остающегося позади первой сокрушительной волны.
У тротуара лицом в снег валялся труп в серой милицейской куртке. Несколько мужчин деловито переворачивали \"мерседес\" с уже выбитыми стеклами. Машина пару секунд балансировала на боку, потом с лязгом хлюпнулась на крышу. Один из мужиков недолго повозился около багажника, и по эмали на боку машины пополз огонь. Вскоре автомобиль полыхал вовсю, и от него вверх потянулся новый столб густого дыма. С криками \"Бей буржуев!\" довольные разрушители кинулись к следующей машине. В соседнем доме послышались выстрелы, на втором этаже зазвенело окно, из него в перемешанный с грязью снег плюхнулся человек; на которого тут же накинулись и принялись избивать железными арматурными прутьями. На локте у одного из избивавших я заметил знакомую повязку - два черных топора в белом круге. На углу громили винный магазин, не обращая внимания на языки огня, выстреливающие из верхних окон того же дома. Сквозь разбитую витрину в магазин сигали люди, хватали бутылки, и тут же пили из отбитых горлышек. Какой-то пьяный схватил с полки бутылку и швырнул её под ноги другим мародерам; бутылка лопнула, окатив их осколками стекла и залив вином. Разошедшийся пьяница разбил ещё одну бутылку, и тогда на него двинулись; он ощетинился и стал обороняться с \"розочкой\" от третьей бутылки в руке. Тут же среди толпы шныряли двое мальчишек, обстреливая друг друга снежками из грязного месива. Но заметив свалку в магазине, один из них подобрал обороненный кем-то железный прут и с внезапным ожесточением бросился в середину драки, лупя железякой по всем подряд. Я часто видел на этом углу нищего таджика в серых отрепьях, и с ним - такого же оборванного мальчугана. Сейчас никого из них не было, валялась только грязная рогожа, вымокшая в большой красной луже на снегу.
В следующем квартале уничтожали избирательный участок. У входа валялся в грязи поспешно намалеванный и уже сорванный плакат: \"В связи с беспорядками выборы отме...\" Трещали рамы, из окон на асфальт швыряли избирательные урны, кипы бюллетеней, и те, тихо шелестя, устилали мостовую сплошным белым ковром, словно огромные снежные хлопья. Погромом распоряжались те же курбатовцы с красными повязками, проявляя расторопность зондеркоманды. И тут же, рядом, через ожесточенную толпу, в которой, кажется, я один с ужасом наблюдал за происходящим, пробиралась сгорбленная старуха в черном платке и с квадратным ящиком для подаяний на церковь. Она, как слепая, натыкалась на людей и протяжно гнусавила: \"Ныне освобождаеши Россию от супостата... Возрадуйтесь, православные...\" А дальше стоял новенький офис с серыми, похожими на картонные, стены и огромными стеклами в тонких ярко-зеленых рамах, совершенно целый, будто невидимая стена отгораживала его от разбушевавшейся людской стихии. На месте был даже коврик, который покрывал кусок тротуара перед входом, а на этом коврике стояли два лба устрашающего вида, с \"узи\", открыто повешенными на груди, курили и сплевывали себе под ноги.
Настойчиво запищал телефон. Уже ни на что не обращая внимания, я извлек из-под куртки трубку, поднес к уху. Звонил Топорышкин.
- Ну все! - заорал он, даже не поздоровавшись. - Сегодня я им покажу! Все скажу, что о них думаю! Сколько можно народ обманывать?!
- Ты где?! - крикнул я. - Что такое затеваешь?!
- Через полчаса у памятника Ленина даю концерт! Приходи непременно! Это будет нечто!
- Григорий, ты что, съехал?! Какой концерт?! Ты куда лезешь?! Сиди и не рыпайся!
- Нет, все уже решено! Народ собрался! Знаешь, как это делается? Я звоню десяти своим фанам, каждый из них - десяти приятелям, и вот весь город там, где я захочу! Нет, такой случай упускать нельзя! Ты не понимаешь? Это же концептуально!
- Тьфу на тебя! Еще раз повторяю - не лезь на рожон, если хочешь в живых остаться! Все, некогда мне тебя, придурка, вразумлять!
До \"Детского мира\" было уже недалеко. Я свернул на улицу Марата, где бритоголовые ребята, перевернув лоток с порнухой, весело топтали сапогами видеокассеты и жгли костер из журналов. С хрустом лопалась пластмасса, корчились в огне сисястые красотки с глянцевых обложек. Рядом на земле мычал, задыхаясь, продавец - молодой парень, рот и нос которого были туго замотаны магнитной лентой из разбитой кассеты. И тут же по грязи ползала тетка, выхватывая чуть ли не из под ног толпы рассыпавшиеся с другого лотка апельсины и виноград. На углу, как ни странно, я в самом деле наткнулся на Эстеса, который мчался мне навстречу со стороны Преображенского собора. Он сбрил бороду, нацепил черные очки и перестал походить на самого себя, но его курчавая шевелюра все равно выдавала еврейское происхождение, и непонятно, почему он до сих пор уцелел. Видимо, громили в основном не по национальному, а по имущественному признаку, а его нарочито неказистая курточка с заплатами на локтях служила вроде маскировки.
- Скорее! - завопил он, хватая меня за руку. - К собору! Там митинг!
Он развернулся и бросился обратно. Я едва поспевал за ним, стараясь не сбиваться на бег, чтобы не спровоцировать погоню.
- До \"Девятки\" добрался? - крикнул я ему в спину.
- Да, был там! - отмахнулся он.
- Ну и что?
- Там такое, такое..! Но сейчас это все чепуха! Потом расскажу! Тут интереснее!
Похоже, что площадь перед собором служила центром притяжения для всех, кто находился на улице. Уже издалека сквозь треск, крики, стрельбу доносился торжествующий мегафонный голос, заставляющий вспомнить старые добрые времена парадов на Красной площади. Напротив паперти в кузове грузовика стоял сам Курбатов. Он-то и выкрикивал в рупор призывы к крови и насилию, призывая добровольцев вставать под священные знамена русской идеи.
- За Орла и порядок! - вопил он.
- За Орла и порядок! - ревели в ответ.
- Дадим отпор ворью, снова пытающемуся поставить нас на колени! Они уже здесь, они идут - трусливые наймиты мирового сионизма! Армия и воры в законе против вашей свободы! Сплотимся под священным красным знаменем! Мафия не пройдет! Смерть кремлевским бандитам!
- Господи, - прошептал я. - Он хоть сам-то понимает, что говорит?!
Площадь запрудила огромная, хотя довольно разреженная толпа, заметно сгущавшаяся к центру, где с другого грузовика в протянутые руки напирающих, беснующихся, отпихивающих друг друга людей совали винтовки, патроны, гранаты, саперные лопатки, автоматные рожки. Над морем голов колыхались алыми струями лозунги, флаги - почему-то особенно много было красных знамен с белым кругом, как на курбатовских повязках, но не со скрещенными топорами, а с силуэтом Сталина. Собственно курбатовцев было не очень много, но с каждой минутой вся толпа приобретала все больше и больше сходства с ними - те же стеклянные ненавидящие глаза, те же резкие движения, тот же отрывистый лай вместо нормальной речи. Получивших оружие кое-как строили рядами на молебен, потом сажали в скопившиеся слева от собора грузовики и куда-то увозили. На ступенях собора поп (\"Отец Вассиан, настоятель\", шепнул мне Эстес. - \"Колоритная личность. Всех валютных проституток исповедует\") поднимал крест, благословляя нестройную рать, и та выкидывала вперед руки одновременно с коротким нечленораздельным ревом, звучавшим, как грохот тысяч сапог по брусчатке. Рядом с настоятелем угрюмый дьякон, совершенно неотличимый от курбатовцев, только в рясе, высокий, с застывшим холодным лицом, мерно размахивал кадилом, из которого на передние ряды летели капли освященной воды. И над всем этим, затягивая полупрозрачной сеткой и все пять маковок с золотыми крестами, и пестро раскрашенную колокольню, с которой поверх площади несся исступленный, сумасшедший трезвон, косыми линями сыпал снег.
Неподалеку от Курбатова крутились телевизионщики - деловито, без особой суеты они снимали выступление лидера национал-радикалов и все происходящее на площади. Похоже было, что Курбатова их присутствие не только не раздражает, а наоборот, они находятся под его покровительством: рядом с оператором стояли двое молодчиков с нарукавными повязками, явно выполняя функцию охранников.
- Это не Бричковский там выслуживается перед новой властью? - спросил я у Эстеса.
- Нет. Бричковский собирался снимать ввод войск. Он сейчас где-то на Стрелке.
Но совершенно неожиданно наш разговор приобрел эффект заклинания, правда, удавшегося лишь частично. За нашей спиной скрипнули тормоза, и меня окликнул знакомый голос:
- Виталий! И вы тут?!
Я обернулся. За моей спиной остановился глянцевый \"Ниссан-Патрол\". С высокого сиденья через открытую дверь на меня глядел Бричковский-старший. Под расстегнутым пальто на нем был дорогой костюм с белейшей рубашкой и модным галстуком, на ногах - блестящие штиблеты. Позади него на правом сиденье маячила шикарная блондинка с ярко-красными губами на надменном лице и длинными ногами, обтянутыми чулками. Одним словом - плейбой-джентльмен, неизвестно как затесавшийся в самую гущу кровавых беспорядков в глубине сибирских просторов.
- Такой же вопрос я бы мог задать и вам, - ответил я.
- А, это вы, Эстес... - кивнул он Сашке. - Я вас не узнал. Садитесь.
Мы залезли на заднее сиденье. От блондинки распространялся такой густой парфюмерный аромат, что дышать в салоне было почти нечем. Внедорожник фыркнул мотором, развернулся и помчался по проспекту на восток, сразу же взяв огромную скорость. Бричковский притормаживал только перед самыми крупными скоплениями людей, но так нагло и настойчиво сигналил, что даже самые отмороженные погромщики не пытались остановить его и вытащить из машины.
- Откуда у вас все это? - спросил я с большим удивлением. - И как вы не боитесь разъезжать на такой машине здесь, среди этих толп?
- Я не боюсь, - ответил он, оборачиваясь ко мне и вовсе перестав следить за дорогой, - потому что законно пользуюсь плодами экспроприации неправедно нажитого! Сейчас такой момент, Виталий, когда у энергичных людей появился шанс достичь всего, к чему они стремились! И упускать этот момент никак нельзя!
- Иначе говоря, все дозволено?
- Вот именно. Раньше тоже было все дозволено - кучке проходимцев, выдававших себя за защитников закона. И они, конечно, не желали ни с кем делиться своей вседозволенностью.
- Но если всем все дозволено, вседозволенность одних будет упираться во вседозволенность других.
- Конечно. Разве я спорю? Потому-то я и говорю, что надо пользоваться моментом. Сейчас наступило время настоящих мужчин, которые плюют на условности так называемой цивилизации. Прав только тот, кто сильный, кто знает, что ему нужно от жизни.
- А я думал, что вам от жизни нужно переводить Малларме, а не разъезжать на джипах.
- Одно другому не мешает. Как вы думаете, почему мы наблюдаем все это? - он обвел рукой лобовое стекло со всем, что в него попадало - толпы людей, мечущиеся по перемешанной грязи, разбитые вывески, столб дыма из здания в конце проспекта. - Потому что сложилось трагическое противоречие: предметами роскоши могли пользоваться только те, кто был этой роскоши недостоин. Согласитесь, было несправедливо, когда на этой вот машине мог разъезжать только какой-нибудь тупой бандит, который бы не то что не мог оценить красоту её силуэта, изящество дизайна, но просто не понял бы, когда бы с ним об этом заговорили. Старая родовитая аристократия поколениями оттачивала свой вкус и чувство прекрасного. И она была носителем эстетического начала, привносившего в жизнь необходимую гармонию. А разве получится что-нибудь хорошее, когда вчерашняя чернь, плебеи, выгнав господ, напялят на себя их одеяния, даже не зная толком, что куда пристегивать? Они будут испражняться в фарфоровые вазы, а картины старых мастеров у них превратятся в мишени для стрельбы! Но вещи-то, вещи, дорогой Виталий, умеют мстить за непочтительное обращение с ними! Вот откуда все кровавые эксцессы нашего столетия, забывшего истинную иерархию ценностей и заменившего стройную сословную пирамиду одной отвратительной тусовкой, которую обозвали этим ужасным словом - \"демократия\". Власть народа! Что может быть гнуснее и противоестественнее? Раз вся эта шелуха демократии слетела, можно не кутаться в рубище обыденных условностей, а показывать все, на что ты способен. Именно в такие мгновения выявляются истинные гении - полководцев, художников, которые могут переступить через навязанные им обывательские табу! Только истинные ценители искусства во всех его проявлениях достойны стать новой аристократией, новой элитой!
Бричковский свернул на улицу Луначарского и эффектно затормозил перед старинным особняком, где располагался городской музей. Особняк был цел вероятно, помогло то, что он стоял за высокой оградой, а напротив находилась гораздо более притягательная цель в виде пивного бара, оформленного в стиле американского салуна. Обе распахивающиеся створки на его входе уже были сорваны, но резная балюстрада пока что уцелела. К одной из деревянных колонн прислонился мужчина и блевал; изнутри доносились шум и громкая матершина. Бричковский вышел, прихватив с собой \"калашников\", лежавший между сиденьями, обошел машину, открыл правую дверцу и помог выйти блондинке, подав ей руку.
- Идемте, господа! - позвал он нас. - Надо же и вам начинать свой путь в элиту!
Не дожидаясь нас, они с дамочкой направились ко входу в музей. Мы тоже вышли из машины, но я сказал Эстесу:
- Знаешь что, шел бы он куда... Нарвется рано или поздно на настоящую элиту, а я не хочу получить пулю с ним за компанию.
- Да я вообще не понимаю, чего мы с ним поехали, - отозвался Эстес. Пошли на стрелку, раз нас сюда занесло.
Мы снова оказались на проспекте Революции и здесь стали свидетелями ещё одной драмы из тех, что происходили по всему городу. Несколько человек сосредоточенно пытались вздернуть на фонарь солидного человека, вероятно, бизнесмена. Кто он по национальности, я не мог определить - его лицо было совершенно залито кровью. Вероятно, его вытащили из дома напротив, на котором ещё сохранилась золоченая вывеска: \"Светлоярский индустриальный банк\". Мужчина был без верхней одежды, рубашка вылезла из брюк, и между ней и ремнем проглядывал упитанный животик. Рядом с ним валялся раскрытый дипломат и ворох рассыпанных бумаг. Вешатели очень старались, но видно было, что они с трудом представляют, как это делается. Один из них, взобравшись на фонарь, тянул наверх веревку, петлей затягивавшуюся на шее жертвы, но ему конечно, не хватало сил, и мужчина при каждом рывке чуть-чуть приподнимался и снова оседал на землю - ноги его больше не держали, а по промежности и внутренней стороне штанин расплывалось темное пятно.
Мы обогнули их по большой дуге и буквально за углом квартала, в улице, спускавшейся к реке, обнаружили, наконец, силы правопорядка. Здесь стоял оранжевый \"пазик\", и около него - довольно большая группа милиционеров, главным образом офицеров, одетых в обыкновенные форменные куртки и фуражки. Они стояли в полном бездействии и вообще не были экипированы для подавления каких-то беспорядков.