Сара по привычке постаралась изобразить вежливый интерес, и миссис Кеннет улыбнулась.

— Не часто можно увидеть в столь молодой особе подобное отсутствие манерности, — заметила она. На этот раз она извлекла из рукава пакет цвета слоновой кости, запечатанный красным воском, и протянула его Саре. Сара взяла пакет и взглянула на рисунок, оттиснутый на воске: коронованная саламандра среди языков пламени, а вокруг вьется лента с девизом на латыни, слишком смазанным, чтобы его можно было разобрать.

— Это печать герцогов Уэссекских — не самых последних людей в Англии, — сообщила дама.

— Тогда оно не может быть адресовано мне, — отозвалась окончательно сбитая с толку Сара.

— И все же оно именно вам, если вы — правнучка Корделии Хэрриард. Она вышла замуж за Ричарда Мэшема, правильно?

Ее сын приходился дедушкой моей матери, так что, полагаю, я действительно ее правнучка. Но…

— Прочтите письмо — а потом, если захотите, можете рассказать мне его содержание, поскольку ее милость мне не рассказала о нем.

Сара сломала печать и быстро просмотрела страницы, исписанные изящным почерком. Неведомый автор письма вел речь о некой старинной несправедливости, допущенной его родственниками по отношению к Хэрриардам, о предательстве и незаконно присвоенном имуществе, и о тяжбе в суде лорда-канцлера, что тянулась больше века, и прежде, чем она завершилась, на престоле сменились больше полудюжины королей.

Но это же глупо! — не выдержала Сара и, не дочитав, вернула письмо миссис Кеннет. — Какое отношение все это может иметь ко мне?

Прежде чем ответить, миссис Кеннет быстро просмотрела исписанные страницы.

— Думаю, прежде всего вам следует узнать, что моя покровительница — вдовствующая герцогиня Уэссекская, и я неплохо знаю это благородное семейство, поскольку моя семья служит их семье еще с тех самых пор, как вашу несчастную прародительницу выслали в этот суровый край. А если Сен-Ивы и Дайеры считают, что должны загладить нанесенную вам обиду, то можете не сомневаться — они изыщут способ выплатить свой долг до последнего пенни.

— Но что они могли мне задолжать? — снова спросила Сара.

Миссис Кеннет улыбнулась:

— Дитя, это совершенно неважно по сравнению с тем фактом, что они готовы платить. Насколько я поняла из письма, вдовствующая герцогиня желает, чтобы вы приехали в Англию. Я собираюсь отплыть отсюда на следующей неделе. Существуют ли причины, способные помешать вам отправиться со мной?

Сара заколебалась лишь на миг. Известное, но безрадостное будущее, ждущее ее дома, не выдержало сравнения с будущим, которое по крайней мере несло в себе возможность перемен.

— Ничто не помешает. Я с радостью отправлюсь с вами, миссис Кеннет, — твердо ответила она.



Сидя в своей крохотной каюте на борту «Леди Брайт», Сара снова сложила и спрятала письмо вдовствующей герцогини Уэссекской. В течение недели после того разговора Сара тысячу раз готова была взять свое обещание обратно. Кузина Мэшем не постеснялась откровенно высказать все, что думает и про Сару Канингхэм, и про «эту английскую авантюристку», норовящую втянуть девушку в непонятную историю. Но миссис Кеннет с удовольствием ринулась в сражение. Она явно принадлежала к числу тех людей, что принимают в расчет лишь первое слово и пропускают мимо ушей все остальное. Сара пообещала, что будет сопровождать миссис Кеннет, когда «Леди Брайт» отплывет из Балтимора в Англию, и ничто уже не могло повлиять на исполнение этого импульсивного решения. Несокрушимая воля миссис Кеннет подхватила Сару, словно девятый вал, и девушка действовала без оглядки. Миссис Кеннет прочла кузине Мэшем такую отповедь, что у той уши должны были завять не менее чем на неделю, и по завершении этой баталии Сара и ее единственный сундучок со скудным имуществом заняли место в быстроходном экипаже миссис Кеннет и бодро покатили по дороге в порт.

Но недомогание, казавшееся поначалу просто расстройством желудка, несколько недель спустя привело пылкую наставницу Сары к кончине, и теперь Сара была даже более одинока, чем прежде. Теперь девушка уже не была так уверена, что письмо, которое передала ей миссис Кеннет, действительно дает ей законное право чего-то требовать от герцога или герцогини Уэссекских. И даже более того: теперь, когда миссис Кеннет покинула ее, девушка сомневалась, что плата этих знатных господ будет такова, чтобы она, Сара Канингхэм из Балтимора, смогла ее принять.

«Ты сама во всем виновата. Ты сама приняла это решение, а значит, сама должна теперь найти выход», — твердо сказала себе Сара и начала с присущей ей практичностью размышлять, как добраться из Бристоля в Лондон и сделать то, что от нее хотела миссис Кеннет.

3 — ДЕСЯТЬ ЛИГ ЗА КРАЕМ СВЕТА (АПРЕЛЬ 1805 ГОДА)

ЭТО БЫЛО ПРЕКРАСНО — снова оказаться под открытым небом, пусть даже ей осталось жить всего-то несколько часов. Свежий апрельский воздух вливался в легкие, а от порывистого ветра на щеках заиграл румянец, вызванный прохладой, а не болезненным жаром. Русые волосы леди Роксбари были собраны в узел и упрятаны под горностаевый кивер с широкими ярко-алыми лентами — точно в тон алого бархата ее мантильи для верховой езды, также отороченной горностаем. Мантилья, украшенная эполетами и золотым шнуром, позволяла леди Роксбари не чувствовать вечернего холода во время этой бешеной скачки по просторам Уилтшира.

Фаэтон на высоких рессорах раскачивался и сотрясался, но маркиза, не обращая на это внимания, все погоняла и погоняла четверку гнедых. Она скакала наперегонки с самим солнцем. Солнце неумолимо двигалось к западу, а леди Роксбари нахлестывала лошадей, выжимая из них все, на что те были способны. Она должна добраться к Камням вовремя, иначе все ее усилия пропадут впустую.

Вдали, на горизонте, среди пологих уилтширских холмов показались изломанные очертания Хоровода Великанов. В тот же миг леди Роксбари ощутила, как каждый удар ее сердца отдается оглушительными раскатами в крови. Внезапно вечернее солнце вспыхнуло ослепительно ярко и запылало, словно драгоценный камень в черепе саламандры, духа огня.

А затем мир изменился, и оказалось, что солнце, за которым гналась леди Роксбари, не садится, а встает. Воздух был по-утреннему холодным и влажным, и над землей висела голубоватая дымка. Вдали все еще кутались в покрывало ночи Священные Камни, но восходящее солнце уже расцвечивало лазурный мир яркими красками.

А потом картина изменилась снова, превратившись из голубой в огненно-алую, словно солнце зачарованно повисло над вечерним горизонтом, и весь мир сделался золотым. Золото…

Синева. Лишь решимость продолжала гнать леди Роксбари вперед, туда, где ночь и день мелькали, ежесекундно переходя друг в друга, где сомкнувшиеся миры плясали во времени: огонь, лед, снова огонь… Тяжесть — не холодная, не горячая, но медлительная, как сама земля, расползалась по телу Сары, подкрадываясь к сердцу. Леди Роксбари снова безжалостно заработала кнутом, подхлестывая лошадей, пока шерсть гнедых не потемнела от пены и они не начали замедлять шаг. Маркиза чуть не пропустила тот момент, когда миновала королевский камень Хоровода, — так поглотила ее отчаянная решимость во что бы то ни стало добраться до назначенного места. Мир сделался дымчато-серым, и теперь леди Роксбари наконец-то расслышала впереди то, что должна была услышать уже давно, — громоподобный грохот восьмиконной упряжки.

И внезапно этот экипаж оказался совсем рядом, перекрывая всю дорогу. Маркиза отчаянно рванула вожжи, пытаясь спасти свою упряжку, но поводья выскользнули из ослабевших пальцев, и Сара еще успела почувствовать, как фаэтон неудержимо заваливается набок, — а потом перестала что-либо чувствовать.



Лишь упрямое стремление самостоятельно отыскать путь и умение ходить незаметно, приобретенное в годы детства в лесах Нового Света, помогли Саре безопасно добраться до своей цели. Пока «Леди Брайт» входила в бристольскую гавань, Сара узнала из разговоров других пассажиров, что ежедневно в полдень из Бристоля отходит фургон, перевозящий почту и пассажиров, и что если сесть на него, на следующее утро уже будешь в Лондоне. Эти известия так вдохновили Сару, что ей уже не составило труда уложить самые необходимые вещи в неприметную картонку, завернуться в серый плащ с капюшоном и, затерявшись в толпе других пассажиров, соскользнуть по сходням «Леди Брайт» прежде, чем капитан Челлонер или еще кто-либо из местных добрых самаритян смогли ее остановить.

Теперь девушку со всех сторон окружали незнакомые звуки и запахи, и Сара постоянно ожидала, что сзади вот-вот раздастся голос капитана Челлонера. Ей ужасно не хотелось обманывать мистера Челлонера — пусть даже всего лишь в том, что касалось места ее назначения, — но Сара была совершенно уверена, что если бы капитан «Леди Брайт» узнал о ее намерении отправиться в Лондон с почтовым экипажем, он ни за что бы ей этого не позволил.

К счастью, благодаря заботам покойной миссис Кеннет Сара теперь владела не только банковским чеком — миссис Кеннет заверила девушку, что любой английский банк сочтет за честь оплатить его, — но и небольшой суммой английских денег. Их хватит, чтобы заплатить одиннадцать шиллингов за проезд, и еще немного останется.

Сара пробиралась вперед настороженно, словно дикое животное. Вскоре бристольские доки остались позади и девушка очутилась среди внушительных кирпичных складов, по сравнению с которыми даже сооружения балтиморского грузового порта, из которого девушка отплыла всего несколько недель назад, казались маленькими и невзрачными. Затем район складов закончился и потянулись улицы, плотно застроенные домами и заполненные самыми разнообразными экипажами и людьми. Сара в полнейшем замешательстве прижала ладони к щекам. Конечно, миссис Кеннет говорила, что Бристоль — большой город, но Саре, уроженке колоний, даже в кошмарном сне не привиделось бы, что город может быть настолько огромным, шумным и грязным. А ведь Лондон еще больше! На мгновение решимость покинула девушку, и Саре ужасно захотелось помчаться назад, на «Леди Брайт», к которой она уже успела привыкнуть, и позволить капитану Челлонеру решать ее судьбу. Но упрямое стремление к независимости — а оно повлияло на жизнь Сары больше, чем все прочие стороны ее характера, — не позволило девушке опуститься до столь трусливого шага. Теперь лишь храбрость могла помочь ей достичь своей цели, а значит, она будет храброй. Сара собрала все свое мужество в кулак и обратилась к одному из прохожих:

— Простите, сэр, вы не скажете, как добраться до гостиницы «Коза и компас»?

Человек, к которому обратилась Сара, обладал довольно респектабельной внешностью, — точнее, иллюзией респектабельности, как становилось ясно при ближайшем рассмотрении. Он был одет в костюм из простой коричневой ткани, отделанной темно-красным бархатом. Рукава костюма были украшены рядом пуговиц, напоминающих большие медные соверены.

— Ну и что же такой хорошенькой провинциальной мисс нужно в «Козе»? Я знаю тут неподалеку одно местечко, где вы получите все, что душе угодно. Лучшего приюта вам не найти — не будь я преподобный Ричард Блейн! — Мужчина заигрывающе улыбнулся и попытался взять Сару за руку.

— А ну, хватит! — громыхнул из-за спины Сары чей-то раскатистый бас. Девушка обернулась и оказалась лицом к лицу с самым огромным чернокожим мужчиной, какого ей только доводилось видеть.

Он был по крайней мере на ладонь выше шести футов — и почти настолько же широк в плечах. Верхнего платья на нем не было, а под рабочей рубахой вырисовывались могучие мускулы. На плече он нес обитый железными обручами бочонок — в такой обычно разливают спиртное.

— Из тебя такой же преподобный, как из меня Дикки Блейн. И ты знаешь, что типов вроде тебя здесь не любят! — многозначительно произнес новый участник беседы.

Если у Сары и оставались какие-то сомнения насчет намерений «преподобного», они сразу же развеялись при виде того, как стремительно он ретировался.

— Полагаю, сэр, мне следует поблагодарить вас, — сказала девушка своему спасителю. Тот примостил бочонок поудобнее и улыбнулся Саре с высоты своего великанского роста. На угольно-черном лице его белозубая улыбка казалась совершенно ослепительной.

— Доки — не место для такой малютки, как вы, мэм. Бегите скорее к своей няньке, пока с вами не случилось чего похуже, — произнес великан, но голос его звучал вполне дружелюбно.

— Но мне нужно добраться до «Козы и компаса»! Они сказали… я слыхала, что оттуда отходит лондонский почтовый, но я не знаю, как найти эту гостиницу, — скороговоркой выпалила Сара.

— Почтовый, говорите? Сбежали из-под венца и собираетесь в монастырь?

Улыбка исчезла, и незнакомец взглянул на Сару уже более строго.

Саре стоило больших трудов сохранить достойный вид, хотя мужчина вроде бы не высказал ни единого неодобрительного слова по поводу ее плана.

— Я не совсем поняла, что вы имели в виду, сэр. Я только что приплыла из Балтимора… и у меня назначена встреча в Лондоне.

Великан еще раз смерил Сару изучающим взглядом, и на его лице снова заиграла улыбка.

— Никак американка? Ну, тогда вам лучше будет пойти со мной. Я знаю, где это. Пойдемте-ка со стариной Цербером, мисс. Он вас доставит до места быстрее, чем кот успеет мордочку умыть, и посадит на почтовый экипаж в целости и сохранности.

Благодаря спутнику-великану Сара добралась до «Козы и компаса» без новых приключений. Там Цербер избавился от своего бочонка, а Сара приобрела билет. Кроме того, она по совету Цербера заказала себе чашечку кофе: это дало ей право воспользоваться общей гостиной и спокойно подождать прибытия экипажа. А потом ее спаситель снова нырнул в людскую толчею и размашистым шагом двинулся обратно в сторону доков — лишь голова и могучие плечи еще долго виднелись над толпой.



Несколько часов спустя Сара вспоминала все это как последние минуты, в которые она еще могла наслаждаться хоть каким-то подобием комфорта. После прибытия экипажа Сару и еще десятерых состоятельных пассажиров, заплативших лишний шиллинг за право ехать внутри, засунули в тесный, душный экипаж со скверными рессорами и жесткими скамьями. Сквозь грохот копыт до Сары доносились хриплые возгласы возницы и щелканье кнута. Лошадей меняли довольно часто, но возница не менялся, и Саре даже стало любопытно: будет ли он так же энергичен наутро, когда они доберутся до Лондона? Сперва в фургоне было жутко шумно: он был плотно забит пакетами, тюками и имуществом пассажиров, — как тех, кто ехал внутри, так и тех, кто из соображений экономии предпочел путешествовать на крыше. Но постепенно все предметы, способные производить шум, либо попадали, либо закатились во всякие щели и намертво там застряли. Все, кроме пассажиров, как с грустью подумала Сара, — пассажиров по-прежнему продолжало швырять из стороны в сторону на каждом ухабе. Время от времени фургон останавливался, чтобы забрать почту и дать передохнуть путникам, но передышки эти были чересчур кратки — даже при смене лошадей они длились всего лишь несколько минут. Наступила ночь. Сара спала плохо, урывками. Все ее тело болело от постоянной тряски.

Завидев слабый утренний свет, пробивающийся через щель в кожаном пологе экипажа, Сара отодвинула соседа и попыталась взглянуть, где они находятся. За окном экипажа раскинулся пейзаж, подобного которому девушке еще не доводилось видеть: безлесная равнина, странно бесцветная в сером утреннем свете. Слева высились какие-то силуэты. Сара сперва приняла их за стволы могучих деревьев, но когда фургон подъехал поближе, она разглядела, что это не деревья, а огромные колонны из грубо отесанного камня: неведомый народ водрузил их посреди этой равнины ради какой-то непонятной цели. Внезапно девушку пронзило леденящее ощущение опасности. В то самое мгновение, когда Сара осознала это чувство и принялась озираться, стараясь понять, что могло его вызвать, в шуме движения фургона появились новые ноты. Сара услышала крики возницы и щелканье кнута и почувствовала, что лошади замедлили бег. Остальные пассажиры тоже начали подниматься со своих мест, и тут фургон резко занесло вбок. Рывок был настолько сильным, что Сара наполовину вывалилась из окна. И за миг до катастрофы девушка увидела ее причину: молодую женщину, что стояла на высоких козлах странного экипажа и нахлестывала четверку бешено несущихся лошадей. На бледном лице женщины застыло напряженное выражение…

…и внезапно Сара осознала, что видит собственное лицо, как будто она заглянула в некое волшебное зеркало. В следующее мгновение незримая тяжелая рука ударила по фургону, и Сара почувствовала, что падает. И последнее, что запечатлелось у нее в памяти, — собственное лицо, на которое она смотрела со стороны.



Сара открыла глаза и обнаружила, что находится в комнате, которой никогда прежде не видела. Сквозь длинный ряд окон, расположенных по правую руку от девушки, лился солнечный свет — судя по оттенку, вечерний. Повернувшись в сторону этого света, Сара увидела бледно-голубое небо и ряд деревьев. Это движение тут же отозвалось тупой пульсирующей болью во всем теле. Теперь Сара вспомнила, что произошло, — несчастный случай на дороге. Ужасный треск и грохот. Она была там. А теперь она здесь. Девушка открыла было рот, чтобы позвать на помощь, и едва не потеряла сознание от сильнейшего приступа головокружения. Она прикусила губу, пытаясь прогнать подступающую тьму, и сосредоточилась на окружающей обстановке в надежде как-то отвлечься — вдруг это поможет ей не упасть в обморок?

Оказалось, что она лежит на роскошной кровати с резными столбиками и с балдахином, украшенным бахромой. По сторонам кровати спускался синий бархатный полог, подбитый белым шелком и вышитый серебром. Сейчас этот полог был подобран и привязан к столбикам посеребренным шнуром с кистями. В резном каменном камине весело потрескивал огонь. Все предметы обстановки, которые Сара могла увидеть со своего места, соперничали в элегантности с гравюрами в тех книжках, из которых кузина Мэшем брала образцы для шитья. Видимо, этот дом находится неподалеку от места происшествия. Но почему она очутилась здесь?

Сара нащупала шнур, висящий в изголовье кровати, и, уцепившись за него, сумела сесть. Лишь сейчас она поняла, что кто-то снял с нее дорожное платье и надел ночную рубашку. Ощутив внезапный укол страха, девушка судорожно принялась искать отцовское кольцо, но тут же нащупала его и успокоилась, поняв, что оно по-прежнему висит на ленте у нее на груди. Девушка снова откинулась на резное кленовое изголовье. Это усилие отняло у нее последние силы.

— Ой!

Услышав чей-то испуганный возглас, Сара повернула голову. Справа от кровати в дверном проеме стояла горничная и с жалостью смотрела на девушку.

— Я отошла всего на минутку, леди, и тут услышала ваш звонок. Хозяйка думала, что вы придете в себя не раньше заката.

Сара успокаивающе улыбнулась, хотя от этого усилия у нее заболели все мышцы лица.

— Ничего страшного. Но скажите мне — где я? Горничная нервно присела в реверансе.

— В Булфорд-холле, леди. Госпожа Булфорд велела мне сидеть при вас, пока вы не придете в себя. Можно, я…

— Пожалуйста, помогите мне встать, — попросила Сара. Ей не хотелось перебивать горничную, но она просто не могла больше лежать здесь в таком беспомощном состоянии. Горничная приблизилась к кровати и помогла откинуть тяжелое парчовое покрывало.

— Как вас зовут? — дружелюбным тоном спросила Сара, надеясь, что служанка станет вести себя чуть поспокойнее.

— Роза, леди.

Вот уже в третий раз после того, как она очнулась в этом странном месте, Сару называли титулом, который ей не принадлежал. Но прежде чем она успела поправить Розу, та взяла со столика большую шерстяную шаль и укутала плечи Сары.

Госпожа просила передать, леди, — она сама бы это сказала, если бы сейчас была здесь, — что она ужасно сожалеет, что вы остались без своих вещей. Но не беспокойтесь, Джейми уже поехал в Мункойн и вот-вот должен вернуться. Сквайр дал ему самого быстрого своего коня…

Сара оперлась на руку Розы и встала. Ее сотрясала дрожь, и это было нечто более серьезное, чем последствия дорожного происшествия. Горничная продолжала щебетать, но все так же нервно, и Саре все больше становилось не по себе. Ночная рубашка, сменившая ее непритязательный дорожный наряд, была сшита из прекрасного индийского батиста и разукрашена лентами и кружевами. Одним словом, она была слишком хороша, чтобы вот так вот просто взять и отдать ее какой-то безымянной жертве дорожного происшествия. Неужели и всех прочих пострадавших пассажиров разместили с такой же роскошью? Роза усадила Сару в кресло перед камином, отбежала к платяному шкафу, вернулась с еще одной шалью и укутала девушке ноги.

— Могу я вам еще чем-нибудь помочь, леди?

— Боюсь, тут какая-то ошибка, — слабым голосом произнесла Сара. Как бы получше объяснить, что она вовсе не знатная леди, за которую принимает ее Роза?

— Вот ты где, Роза! Должна сказать…

Что должна была сказать появившаяся дама, так и осталось навеки загадкой, поскольку, едва завидев Сару, она умолкла и склонилась в реверансе.

— Ваша светлость! Как это ужасно, что вы оказались в нашем скромном поместье из-за столь ужасного происшествия! Но тем не менее ваше присутствие — большая честь для нас, — твердо поправила себя госпожа Булфорд.

— А где экипаж и остальные пассажиры? — спросила Сара. Но, очевидно, хозяйка дома ее не поняла, поскольку ответила:

— Джейми только что вернулся из Мункойна, леди. Доктор Фальконер уже едет сюда в вашем экипаже. Он увезет вас, как только решит, что вы в состоянии перенести дорогу.

— Но… что такое Мункойн? Я — Сара Канингхэм. Боюсь, тут произошла какая-то ошибка.

Хозяйка дома и горничная испуганно переглянулись, чем окончательно повергли Сару в замешательство. Госпожа Булфорд облизнула пересохшие губы, прежде чем ответить:

— Должно быть, пережитое испытание оказалось слишком сильным потрясением. Не хотите ли чаю, ваша светлость?

Повинуясь жесту своей хозяйки, Роза снова присела в реверансе и поспешно скрылась. С уходом Розы госпожа Булфорд, похоже, окончательно перестала понимать, что же ей делать. Она присела на низенькую табуреточку, стоящую рядом с креслом Сары, и робко взглянула на девушку — словно на какую-то диковинку, выставленную на всеобщее обозрение, сердито подумала Сара. В голове у Сары препротивно гудело, а каждый синяк, приобретенный за время столь внезапно прерванного путешествия, горел и пульсировал. Но несмотря на все это, то самое чувство, что предупреждало девушку об опасности в лесах Нового Света, посетило ее и здесь. Нет, дело было явно не в обычной путанице, и Сара — совершенно одна в чужой стране — должна была продвигаться вперед так же осторожно, как и в лесной глуши.

— Я с удовольствием выпью чаю, — осторожно произнесла Сара и тут же была вознаграждена: необъяснимое напряжение, владевшее хозяйкой дома, слегка ослабело.

— Итак, это — Булфорд-холл, — бросила Сара следующий пробный шар. Ее чем дальше, тем сильнее охватывало ощущение нереальности происходящего. Ей всегда было трудно разговаривать даже со знакомыми людьми, а теперь она вынуждена о чем-то беседовать с этой странной англичанкой, которая смотрит на нее как на сумасшедшую.

— Да, ваша светлость.

— А вы, как я понимаю, госпожа Булфорд? — не унималась Сара. Она улыбнулась и сделала неопределенный жест, как бы давая понять, что могла встретить тут и кого-то другого.

— Совершенно верно, ваша светлость, — отозвалась женщина с явственным облегчением. — Разве вы не помните? Вы прислали нам на свадьбу два очаровательных серебряных кубка и передали, что мы можем заглядывать в Роксбари, когда захотим.

Роксбари. Час от часу не легче. На мгновение Саре померещилось, что она и вправду какая-то знакомая госпожи Булфорд и просто сошла с ума. Но лицо другой Сары, промелькнувшее у нее перед глазами за миг до катастрофы, не позволяло перевести все это в шутку. Когда она решилась задать следующий вопрос, сердце у нее забилось быстрее.

— И конечно же, вы знаете, кто я такая? Вопрос был совершенно безобиден, но, похоже, задавать его не следовало. В глазах госпожи Булфорд снова мелькнул страх, но она вежливо ответила:

— Конечно! Вы — леди Роксбари, то есть маркиза Роксбари, ваша светлость.

4 — РЫЦАРЬ ПРИЗРАКОВ И ТЕНЕЙ (ПАРИЖ, ЖЕРМИНАЛЬ, 1805 ГОД)

ВЫСОКИЙ МУЖЧИНА с острым взглядом знал, что сегодня ночью кто-то умрет.

Руперт Сен-Ив Дайер, капитан, его светлость герцог Уэссекский, холодно разглядывал гостиную, заняв удобную наблюдательную позицию у входа… Прибыв сюда три дня назад с помощью подполья, чтобы разыскать где-то здесь, среди новых хозяев положения и успешно переметнувшихся на их сторону представителей старого режима, Эйвери де Моррисси, Уэссекс был вполне уверен, что сумеет сохранить и свою свободу, и свою жизнь. Теперь он начал в этом сомневаться.

Записка, тайком переданная на черной лестнице отеля «Де Сфер», где Уэссекс обосновался на время нынешнего визита в Город Света, давала понять, что Жакерия — Красные Жаки, тайная полиция Талейрана, — очень хочет побеседовать с шевалье де Рейнаром (то есть с самим Уэссексом, действующим в настоящий момент под этим именем). Он не знал, кто вызвал у месье Талейрана столь враждебные чувства — этот верноподданный придурок Рейнар или Руперт, герцог Уэссекский, политический агент короля Генриха, — но в данный момент это было не важно: Жаки отставали от него всего на несколько минут.

Уэссекс ушел из отведенного шевалье де Рейнару гостиничного номера через крышу; но Жаки все равно должны были взять след и разыскать его — это был лишь вопрос времени. В конце концов, пригласительный билет на сегодняшнюю вечеринку до сих пор лежал у него на туалетном столике.

Это было глупо — являться сюда, но без него у де Моррисси не было ни малейшего шанса добраться до Англии. Де Моррисси был англичанином, офицером военно-морского флота, попавшим в плен. Его поместили в Верден, и там он узнал нечто интересное. Решив, что эта информация более ценна, чем его собственная жизнь, де Моррисси как-то умудрился сбежать из этого города-крепости и, случайно выйдя на членов роялистского подполья, добрался с их помощью до самого Парижа. Но он совершенно не знал французского, и если бы подпольщикам не удалось связать его с «Рейнаром», де Моррисси давно уже стал бы покойником. И если Красные Жаки хоть что-то прослышали, он вполне еще может стать таковым.

Рейнар-Уэссекс поднял лорнет и оглядел комнату, старательно напуская на себя томный вид, хоть это и доводило его до безумия. La Belle Paris был нынче не тот, что в дни детства Уэссекса, но случайному наблюдателю могло показаться, что город, словно феникс, возродился после кровавых событий «славного» девяносто третьего года. По крайней мере, так мог бы подумать тот, кто не помнил прежнего великолепия Парижа. В нынешнем Париже приемы были чересчур богаты, разговоры — чересчур громки, а наряды и манеры смешивали в себе стили имперской эпохи и времен Республики.

Уэссекс небрежно уронил лорнет и, стараясь прогнать волнение, стряхнул с лацкана своего приталенного вечернего костюма из серовато-зеленого шелка воображаемые крошки нюхательного табака. Он был одет по последней моде — или даже чуть-чуть опережая ее. На другом человеке этот костюм мог бы выглядеть смехотворно — но только не на лорде Уэссексе. Его рост, осанка и смелые черные глаза позволяли представить любой каприз моды в самом выгодном свете, а несколько холодноватое, но неотразимое обаяние — очаровать любую даму, кроме разве что самой мадам гильотины. Уэссекс спустился на три ступеньки и ступил на черно-белый мозаичный пол гостиной принцессы Евгении. Красные Жаки шли за ним по пятам — а де Моррисси сидел в миниатюрном летнем домике в саду принцессы Евгении. Уэссекс сделал уже почти все, чтобы вывести де Моррисси из сада и отправить по приготовленному для него маршруту. Почти.

Но тут на безукоризненную парчу камзола Уэссекса легла чья-то тяжелая рука.

— Дорогой шевалье, какая удача, что я застал вас здесь!

Уэссекс обернулся и поднял лорнет, чтобы взглянуть на нежданного собеседника, уступавшего ему в росте.

«Ну что ж, теперь я хотя бы знаю, кто навел Талейрана на мой след».

Месье Грийо, кругленький, краснолицый и амбициозный, был частым посетителем теневой половины того мира, в котором протекала жизнь Уэссекса, и на этот раз его неуместная реплика вполне ясно показала, кто послужил источником информации.

— Удача, дорогой Грийо? Удача, как говорится, покровительствует смелым, — лениво откликнулся Уэссекс, старательно изображая Рейнара.

— Но, дражайший шевалье, это действительно очень смело с вашей стороны — приехать к нам сюда! — деланно ухмыльнулся Грийо, радуясь, что ему удалось сказать столь удачную двусмысленность.

— Нет, месье Грийо, — самым сердечным тоном произнес Уэссекс, обращаясь к человеку, который его предал, — если кто храбрец, так это вы: вы рискнули явиться на прием, обещающий стать ужасно скучным. И ваша храбрость мне очень на руку — так давайте же отметим это бокалом вина.

Уэссекс безукоризненно говорил по-французски. В конце концов, совсем недавно, всего лишь поколение назад, знание французского языка было неотъемлемым признаком цивилизованного человека — недавно, до революции и до того, как самозваный император Франции залил кровью половину мира, пытаясь завоевать его.

— Конечно-конечно, дорогой шевалье! — Грийо явно вознамерился в полной мере насладиться своим триумфом. — У принцессы превосходный винный погреб и очень скучные гости, верно?

Он подхватил Уэссекса под руку, и они двинулись прочь. «Рейнар» не раскланялся с хозяйкой дома, но этого никто от него и не ожидал: на вечеринках у Евгении были приняты чрезвычайно вольные манеры — это стало почти такой же притчей во языцех, как и царящая здесь скука.

Уэссекс улыбнулся. Мадам принцесса определенно должна быть ему благодарна — после сегодняшнего вечера никто больше не сможет назвать ее званые вечера тоскливыми. Грийо и Уэссекс миновали по пути несколько небольших групп гостей, преувеличенно оживленно беседовавших обо всем на свете. Мало кто из них отрывался от разговора, чтобы взглянуть на проходящих мимо «Рейнара» и Грийо. Чем был хорош салон Евгении — не считая превосходной кухни, — так это тем, что здесь можно было встретиться с кем угодно и обсудить все что угодно. И все гости, от коротко стриженных Incroyables[3] и их неряшливых девиц до затянутых в корсеты и тщательно завитых haute bourgeois,[4] были воодушевлены одной и той же идеей — о том, что на Франции лежит моральное обязательство поработить половину мира.

Двое мужчин добрались до буфета. Уэссекс откинул кружевные манжеты и налил вина себе и своему спутнику. Грийо тем временем с напускным отвращением разглядывал эксцентричный наряд «Рейнара».

— Но, дорогой друг, чего же вы от меня хотите? — вежливо возразил Уэссекс, перехватив взгляд Грийо. — Ведь всему свету известно, что война — естественное состояние человека, но при этом некоторые не любят грубых военных маневров. Каждый выбирает то поле битвы, на котором он может преуспеть.

Грийо фыркнул и залпом осушил свой бокал. Уэссекс налил ему еще. Над буфетом ярко горели восковые свечи, закрепленные в позолоченных деревянных гирляндах, и их свет отражался в зеркалах, развешанных по стенам.

— Ах, поле битвы… — Почему-то выбранное Уэссексом слово особенно позабавило месье Грийо. — Но битва битве рознь — разве не так, дорогой шевалье?

Притворщик из Грийо был неважный. Даже если бы Уэссекс еще не догадался о его предательстве, сейчас он непременно бы насторожился — такое ликование звучало в голосе Грийо.

— Именно так. Вы совершенно правы, — Уэссекс упорно продолжал играть глуповатого и рассеянного Рейнара.

— Но вы мне не доверяете, дорогой Рейнар. — При этих словах улыбка Грийо стала еще более жестокой. — Может, прогулка по саду оживит ваш ум?

Если Грийо надеялся, что, заслышав это предложение, Уэссекс хоть на йоту выйдет из образа Рейнара, то его ждало жестокое разочарование.

— Конечно, дорогой Грийо, пойдем прогуляемся, если вам так угодно, — вежливо отозвался Уэссекс. Но пальцы его крепко сжали рукоять очень маленького пистолета, лежавшего у него в кармане.



Маленький садик принцессы Евгении был предназначен для того, чтобы им любовались в ночи. Узкие дорожки, вымощенные белым камнем и толчеными раковинами, вились среди декоративных растений, посаженных с таким расчетом, чтобы поощрять любовные свидания. Высокие стены укрывали садик от улицы и от излишне любопытных глаз со стороны соседних домов.

— Дорогой шевалье, а вас не удивляет, что в саду мадам la Prrincesse так тихо?

— Удивляет? — с прежней вежливостью переспросил Уэссекс. Он бросил взгляд через плечо. Их уже нельзя было увидеть из дома. Отлично.

— Тот англичанин, что сидел здесь, ныне ждет Жакерию на кухне — но ему недолго осталось скучать в одиночестве. Поцелуй Madame la Guillotine — вот что он запомнит навеки! И так умрут все враги Франции!

Внезапно из дома донесся крик. Грийо закопошился, пытаясь вытащить из кармана громоздкий пистолет — явно уже заряженный, взведенный и приготовленный специально для этого момента. Уэссекс терпеливо наблюдал за всем этим. Герцог не собирался отбирать у Грийо оружие — по крайней мере пока: он не хотел привлекать к себе внимания стрельбой.

— Дорогой Грийо, теперь, когда вы все обнаружили, мне хотелось бы получить ответ лишь на один вопрос, — произнес Уэссекс по-английски, и голос его сейчас совершенно не был похож на голос «гражданина Рейнара».

Уэссекс заговорил, чтобы замаскировать тихий щелчок, раздавшийся, когда он нажал на потайную кнопку на ручке лорнета. Взмах кисти, и стекла повисли. Теперь их соединял с изукрашенной позолоченной ручкой лишь тонкий шнур из витого шелка. Шнур не был предназначен для той работы, которую намеревался выполнить с его помощью Уэссекс, но ничего, сойдет.

— Скоро вы будете отвечать на вопросы, а не задавать их, английская cochon![5] — напыщенно воскликнул Грийо.

В доме раздался грохот, и Грийо развернулся в ту сторону, на роковую долю секунды выпустив из вида своего спутника. Когда он отвернулся, Уэссекс набросил витой шнурок ему на шею, затянул, едва не опрокинув низкорослого противника на спину, и придержал, чтобы тот не вырвался.

— И все же я спрошу, — тихо шепнул он на ухо Грийо, пока француз умирал. — Вы что, и вправду решили, будто можете безнаказанно приговорить англичанина к смерти? Так не делается, дорогой Грийо. Вам следовало предварительно посоветоваться со мной.

Уэссекс пытался словами заглушить горечь, терзавшую его душу. Благородная смерть на палубе корабля или на поле боя может стать уделом любого мужчины — но эта ведущаяся исподтишка Игра теней, это оружие, среди которого даже не встретишь честного клинка!..

Грийо обмяк, и Уэссекс опустил мертвое тело на землю. Герцог продел шелковый витой шнурок обратно в ручку своего лорнета, оттащил труп под прикрытие зарослей какого-то декоративного кустарника, а затем стянул с себя камзол и жилет шевалье Рейнара. Несколькими проворными движениями он вывернул жилет наизнанку, спрятав ярко-алый расшитый узорами китайский шелк под личиной скучного и респектабельного серовато-бежевого атласа. В доме снова раздался крик — на этот раз более громкий. Затем послышался звон бьющегося стекла и женский визг. Жаки так же легко переходили к грубости, как и их предшественники времен пика Террора; их девиз был известен всему миру: «Чрезмерное рвение при защите Свободы — не порок». Уэссекс искренне пожелал соотечественникам Жаков наслаждаться их обществом.

Прислушиваясь к шуму, Уэссекс вытащил пластины корсета, придававшего его костюму столь эксцентричную форму, зашвырнул их в кусты и натянул на себя камзол из тускло-коричневого бархата, лишь отдаленно напоминающий по фасону его прежний наряд. В каблуках туфель Уэссекса было запрятано по пять золотых наполеондоров. Этого должно хватить, чтобы добраться до гостиницы, стоящей у дороги на Кале, — там герцога ждали новая одежда, другие документы и быстрый конь, — если только Жаки еще не вышли на его укрытие. Но де Моррисси — если, конечно, покойный месье Грийо не соврал — лежит сейчас связанным в доме. Возможно, туда можно пробраться — пока еще можно и освободить его, пока Красные Жаки бьют чашки в гостиной.

Не тратя ни секунды на размышления, Уэссекс легко и неслышно помчался обратно к дому. Он старался не попадать в пятна света, льющегося из окон и дверных проемов, и двигался вдоль дома, пока не добрался до боковой двери, ведущей в комнаты прислуги. Один хороший пинок по двери, — Уэссекс, правда, сильно пожалел, что не мог надеть в этот поход вместо бальных туфель свои охотничьи сапоги, — и проход был свободен. Логично было бы ожидать, что в самый разгар вечеринки в подсобных помещениях будет царить суматоха, — но кухня, на которой оказался Уэссекс, была совершенно пустынна. Перевернутая бутылка вина, из которой все еще падали капля за каплей в бордовую лужицу, растекавшуюся по полу, свидетельствовала, насколько поспешным был исход здешних обитателей. Похоже, догадка подполья была верна: даже если у Красных Жаков и вправду есть свой шпион на каждой французской кухне, у каждой французской кухни есть свой способ загодя узнать о приближении Жакерии.

Затем на лестнице загрохотали пролетарские башмаки. Взгляд Уэссекса упал на дверь, обитую грубой зеленой байкой. Эта дверь отделяла помещения прислуги от обитых изящной, дамасской тканью гостиных мадам принцессы. Ближайшим предметом меблировки оказался огромный дубовый шкаф. Уэссекс подскочил к нему и принялся двигать его, до предела напрягая все мышцы. Массивный шкаф медленно начал отползать от стены. Послышалось дребезжание тарелок. Дубовый шкаф неспешно скользнул вперед — как раз в то самое мгновение, когда кухонная дверь начала открываться внутрь. Уэссекс вложил все силы в последний отчаянный рывок, и шкаф покачнулся, накренился… и изящно рухнул вперед под музыкальный звон бьющейся посуды. За дверью раздался взрыв проклятий. Уэссекс не преминул ответить от всей души, используя еще более грубые образчики уличного жаргона. Из-за забаррикадированной двери донеслись яростные удары. Эти звуки вызвали у Уэссекса легкую улыбку. Теперь оставалось лишь надеяться, что покойный мистер Грийо не солгал, говоря о местонахождении де Моррисси, — ведь Уэссекс только что перекрыл прямой путь, соединявший кухню с прочими частями дома.

Впрочем, кажется, хоть в этом на Грийо можно было положиться: капитан армии его величества Эйвери Ричард Харриман де Моррисси, лишь недавно выбравшийся из Вердена, лежал ничком на соломенном тюфяке в кладовке дворецкого, упакованный, словно подарочный рождественский гусь. Плачевное состояние одежды капитана красноречиво свидетельствовало, что взять его в плен оказалось весьма и весьма непросто. Когда же де Моррисси завидел герцога, лицо его побагровело.

— Уважаемый, — произнес Уэссекс, растягивая слова, — умоляю: когда я вас освобожу, направьте свой боевой пыл на наших общих врагов. Я — Уэссекс. Мы должны были встретиться с вами сегодня вечером — правда, в несколько иной обстановке.

— Нужно предупредить короля! — выдохнул де Моррисси, как только Уэссекс избавил его от кляпа. — Здесь заговор!

— Тут одни сплошные заговоры, — рассеянно пробормотал Уэссекс. Он трудился над веревками: де Моррисси был связан по рукам и ногам, причем настолько туго, что Уэссекс не решался пустить в ход свой крохотный ножичек, а узлы были затянуты накрепко. А Жакам, несомненно, потребуется не так уж много времени, чтобы сообразить, что у кухни два входа.

— Сен-Лазара собираются убить! — выпалил де Моррисси. — В Англии — и убийца уже в пути!

— Кто? — мгновенно подобравшись, спросил Уэссекс. Виктор Сен-Лазар, француз-изгнанник и способный придворный, являлся, похоже, единственным человеком, кому было под силу удержать от распада погрязшую в бессмысленных дрязгах французскую роялистскую фракцию. Потеря Сен-Лазара, заставляющего многочисленные роялистские группировки объединенными усилиями поддерживать военные усилия Англии нанесла бы сокрушительный удар по надеждам короля Генриха, мечтающего при поддержке контрреволюционеров вернуть на французский трон представителя законной династии Бурбонов. Убийство этого человека явилось бы грандиозным успехом республиканцев; по стране прокатилась бы такая волна террора, какой не бывало с тех самых пор, как стало известно, что Корсиканский Зверь способен теперь дотянуться и до самой Англии.

— Не знаю. Курьер, которого мы перехватили, знал только, что Сен-Лазара собираются убить шестнадцатого жерминаля.

— В «Газетте» писали, что до тех пор, пока не возобновятся заседания парламента, Сен-Лазар будет находиться в гостях у маркизы Роксбари. Значит, туда и направится убийца. Если нам почему-либо придется расстаться, любой ценой доставьте в Англию эти известия, — быстро произнес Уэссекс. Шестнадцатое жерминаля революционного календаря соответствовало двадцатому апреля по календарю, принятому во всем цивилизованном мире. То есть убийство должно произойти через восемь дней. Чтобы добраться до Лондона вовремя и передать предупреждение, понадобится сверхчеловеческая удача и нечеловеческая скорость.

Последний узел ослаб под искусными пальцами Уэссекса в тот самый момент, как кухонная дверь, выходящая в сад, вылетела с громким треском. Де Моррисси скатился с тюфяка и распрямил затекшие руки и ноги: молодой Джон Буль[6] в расцвете мужских сил. Он улыбнулся, сверкнув в полумраке белоснежными зубами:

— Можете положиться на меня, сэр!

А потом им стало не до разговоров. Первый Красный Жак, возникший в дверном проеме, получил пулю в горло из маленького пистолетика Уэссекса и осел на пол, содрогаясь в конвульсиях. Де Моррисси выхватил из рук убитого дубинку — признак должности — и воспользовался ею, чтобы покрепче врезать в челюсть следующему противнику, а затем присоединился к Уэссексу, вооружившись не только дубинкой, но и пистолетом наподобие герцогского.

— Ну, кто еще хочет умереть? — обратился Уэссекс к троим новым противникам. В голосе его звучало самое искреннее любопытство. Похоже, никто из них не горел желанием дать ответ на этот вопрос.

Краем глаза Уэссекс заметил, как де Моррисси выскользнул через кухонную дверь. И это было в общем-то неплохо — не считая того, что в растрепанном виде и при полном отсутствии каких бы то ни было документов его в самое ближайшее время схватит какой-нибудь член Комитета гражданской безопасности: они постоянно рыщут по городу, прочесывая его с неусыпной бдительностью. А де Моррисси не знает ни слова по-французски. Из-за света, исходящего от печи, красные шапки Жаков приобрели еще более кровавый оттенок. Угрожающе помахивая позаимствованным оружием, Уэссекс вынудил противников пятиться, пока они не сбились в беспорядочную толпу около печи. Жаки неуверенно переминались: их гипнотизировала чернота пистолетного дула. Но в действительности преимущество было на их стороне, и вскоре они должны были это осознать.

— Давайте! — сдавленным шепотом скомандовал де Моррисси из-за двери.

Уэссекс вскинул пистолет и выстрелил.

Пуля не задела ни одного из Красных Жаков, но Уэссекс в них и не целился. Его мишенью был некий предмет, приютившийся на полке над печью, и пуля попала точно в цель. Она разнесла вдребезги кувшин, и масло закапало на раскаленную железную поверхность печи.

Закапало…

Задымилось…

Загорелось.

С громким шипением вся железная поверхность плиты вспыхнула жарким пламенем. Стараясь увернуться от огня, один из Жаков толкнул своего товарища в самое пекло, а третий рухнул от удара дубинки Уэссекса. Его милость не стал задерживаться, чтобы досмотреть представление до конца; он в мгновение ока выскользнул за дверь, на ходу схватил де Моррисси за руку и пустился бежать, как лисица, завидевшая гончих. Двое мужчин промчались через сад и выскочили на улицу, которая до самого последнего времени считалась тихим и респектабельным районом Парижа.

Уэссекс хорошо знал Париж; это было его профессией — знать подобные вещи. Вскоре герцог вместе со своим подопечным находились уже в нескольких улицах от дома принцессы и оторвались — по крайней мере на время — от преследователей.

— Что теперь? — тяжело дыша, поинтересовался де Моррисси.

— Хороший конь и дорога на Кале, — отозвался Уэссекс — Похоже, у меня свидание с маркизой Роксбари — не могу же я обманывать ожидания дамы!

5 — LA BELLE DAME SANS MERCI[7] (ДВАДЦАТОЕ АПРЕЛЯ 1805 ГОДА)

ШЕЛ ДВАДЦАТЫЙ ДЕНЬ АПРЕЛЯ. С момента крушения почтового фургона, спешившего в Лондон, миновало четыре дня. Молодая женщина, лежавшая в массивной кровати с балдахином, раздраженно ворочалась, пытаясь сбросить тяжелое бархатное вышитое покрывало, что защищало ее от апрельской прохлады. Но каждый раз, как это ей удавалось, тихая, спокойная женщина, сидевшая в кресле у камина, вставала и снова укрывала мечущуюся больную. Тихую женщину звали Гарднер, и она не так уж давно была няней молодой маркизы Роксбари — а до того вынянчила мать маркизы и мать ее матери. От старости кожа Гарднер приобрела слабый фарфоровый оттенок, но осанка женщины оставалась по-прежнему безукоризненной, а в разноцветных глазах — один был голубым, второй карим — светился живой ум. — Как она?

Дама Алекто вошла в комнату бесшумно, словно кто-нибудь из друзей Сары Канингхэм, индейцев из племени кри. Доверенная посланница вдовствующей герцогини Уэссекской взглянула на кровать, где во сне, навеянном настойкой опиума, лежала женщина, известная миру под именем маркизы Роксбари — маркизы Роксбари, таинственным образом восстановившей пошатнувшееся здоровье. В руках дама Алекто — Алекто Кеннет этого мира — держала резную деревянную шкатулку, инкрустированную серебром. За долгие годы серебро успело потускнеть и сделалось почти черным.

— Хорошо — насколько хорошо может себя чувствовать человек, чья душа все еще бродит меж мирами, — ответила Гарднер. В ее негромком голосе слышалась шотландская картавость, так и не изжитая со времен девичества. — Я молюсь, чтобы нам повезло и мы смогли снова привести ее к нам.

— Одного везения для этого недостаточно, — произнесла дама Алекто, словно разговаривая сама с собой. Сильная магия, отдернувшая завесу меж мирами, позволила одной Саре выйти, а другой — войти. Женщина, родившаяся в этом доме, на этой самой постели, была мертва и осталась в мире, ныне закрытом для здешних обитателей, — но ее двойник уже находился здесь и был облечен всей ее властью. Дама Алекто снова оглядела больную — куда более придирчиво, чем любой из слуг лжемаркизы. Человек, знающий, на что обращать внимание, с легкостью понял бы, что это не урожденная маркиза Роксбари. Обветренная кожа, шрамики от ран, которые Сара Канингхэм, леди Роксбари, не получала никогда, — различия были очевидными, хотя и малозаметными. Даже доктор Фальконер, личный врач ее светлости, которого спешно вызвали второй раз за день, ограничился тем, что вернул Сару в поместье — и пришел в ярость, обнаружив, что его пациентка дышит свободно, а все признаки скоротечной чахотки исчезли. Фальконер приписал улучшение здоровья маркизы какому-нибудь зелью из тех, которыми пользовалась дама Алекто…

«Мне следовало ожидать от вас чего-нибудь в этом духе! — яростно отчитывал он ошеломленную Сару. — Разве ваша светлость не знает, что подобные сделки добром не заканчиваются?»

Дама Алекто улыбнулась своей кошачьей улыбкой — ей вспомнился момент, представший ее глазам в гадательном шаре. Пусть себе молодой Фальконер думает, что Роксбари заключила запретную сделку с Древним народом, — все лучше, чем если он заподозрит правду. Надо позаботиться, чтобы он не возвращался к постели малышки до тех пор, пока уже не сможет заметить никакой разницы между нынешней своей пациенткой и той женщиной, которую он знал до несчастного случая на дороге. Отметины, оставленные работой, солнцем и ветром, поблекнут под воздействием времени и смягчающих лосьонов, а шрамы можно скрыть при помощи косметики, мушек и длинных атласных юбок. Но было одно различие, неподвластное действию «Датского лосьона для дам», внутреннее. Эта Сара ничего не знала о своей двойной жизни и своих обязательствах, и они не смели рассчитывать, что молодая женщина добровольно примет их на себя. Дабы обтесать эту новую Сару так, чтобы она соответствовала их планам, требовались более хитроумные приемы — и более жестокие, нежели те, которыми дама Алекто пользовалась до сих пор. А даме Алекто чрезвычайно хотелось найти другой путь.

— Почитайте ее светлости еще, Гарднер, — сказала дама Алекто. — А я приготовлю ей укрепляющее.

Гарднер принялась читать:

— «Четырнадцатое апреля 1798 года. Сегодня состоялись мамины похороны. Все прошло прекрасно. Катафалк везли шесть черных лошадей с плюмажами. Сам король Генрих передал горячие соболезнования. Собралось все графство, и я даже не знаю, сколько денег Бакленд роздал слугам в память об их верной службе матушке. Теперь Мункойн мой, а я — маркиза! Как странно: все твердили, что мне следует начать выезжать в свет в этом сезоне, не дожидаясь следующего года, хотя, конечно же, до того, как я сниму траур по маме, все должно быть очень прилично. А еще меня должны представить ко двору, и мне необходимо обзавестись полным гардеробом по последнему слову моды — хотя все должно быть черное; какой унылый цвет! Но возможно, я положу начало новой моде. В конце концов, теперь я — Роксбари…»

Пока звучал негромкий голос Гарднер, монотонно читающей вслух дневник леди Роксбари, дама Алекто поставила на столик у кровати больной шкатулку из черного дерева и, откинув крышку, извлекла оттуда небольшой хрустальный флакон с «Настойкой Леты». В неярком пламени свечи жидкость во флаконе отливала зловещим фиолетовым оттенком. Хороший глоток этой настойки — она готовилась по рецепту самой госпожи де Монтеспан, бережно передававшемуся из рук в руки на протяжении столетий, — мог полностью стереть память, так что человек уподобился бы новорожденному младенцу. Но не этого они желали для новой Сары. Эта женщина-подменыш, доставленная сюда с таким трудом, должна будет занять место леди Роксбари в высшем свете. Она должна ради Мункойна выполнить свой долг и выступить против корсиканского тирана, опустошающего Европу по ту сторону Ла-Манша, — и занять место своего двойника, чья жизнь оборвалась столь безвременно из-за ее же собственного безрассудства и глупости.

Дама Алекто осторожно отмерила несколько капель тягучей жидкости в серебряную ложку. Перелив порцию настойки в граненый хрустальный бокал, Алекто добавила туда вина и встряхнула несколько раз, чтобы жидкости хорошенько перемешались.

— Ну, ваша светлость, — обратилась она к дремлющей девушке, — пора заняться вашим лечением.



Всю последнюю неделю Уэссекс провел в пути. Предостережение, которое он доставлял, было слишком щекотливым, чтобы доверить его даже гелиографу, способному связать людей на побережье с английскими кораблями, патрулирующими Ла-Манш. Ему пришлось потратить три драгоценных дня, чтобы добраться вместе с де Моррисси от Парижа до Кале, и еще один бесконечный день он ждал, пока баркас сумеет причалить и забрать их. В Дувре их пути разделились: Уэссекс верхом отправился в Лондон, а де Моррисси должен был, отдохнув немного, добыть или нанять какое-нибудь другое средство передвижения.

На протяжении всего бурного дня, в течение которого они пересекали Ла-Манш, Уэссекс расхаживал по палубе, не находя себе места. Он думал лишь об одном — как побыстрее доставить сведения, добытые де Моррисси, и спасти Сен-Лазара.

Сен-Лазар находился в Мункойне. Уэссекс пораскинул умом. Ему пришлось признать, что он совершенно не знает леди Роксбари, несмотря на то что его бабушка была ее крестной — и более того, он сам был помолвлен с Сарой еще с того времени, когда ей исполнилось шестнадцать, а ему двадцать четыре. Уэссекс работал на короля и свою страну, а потому за прошедшие годы ему не слишком-то часто приходилось видеться с этой девушкой — но вот не слышать о ней было просто невозможно: о ее нашумевших приемах, о ее властных манерах, о ее скандальных друзьях. Эти скандалы были настоящей притчей во языцех с тех самых пор, как маркиза начала выезжать в свет, — но ее помолвка почти не привлекла к себе внимания. А у человека, подвизающегося в Игре теней, не остается времени на тесный мирок высшего света. И в самом деле, сколь возмутительным ни было поведение маркизы Роксбари, сам герцог вел себя еще хуже.

Руперт Сен-Ив Дайер, герцог Уэссекский, был третьим, кто носил этот высокий титул, — впрочем, его дедушка, прежде чем подняться столь высоко, был наследником графского титула Скатах, рода, который уже считался древним, когда Вильгельм Завоеватель еще только направил свои корабли к саксонскому берегу. Герцогство Уэссекское, подобно многим английским владениям, дающим право на титул пэра, было сотворено капризами королей из династии Стюартов — в данном конкретном случае королем Карлом Четвертым в честь столь памятного события, как рождение дедушки нынешнего Уэссекса. Как можно было ожидать, исходя из причины создания титула, на лице Уэссекса явственно читались признаки родства со Стюартами. Хотя светлые пшеничные волосы с золотистым отливом свидетельствовали о примеси крови Плантагенетов, глаза герцога были жгуче-черными, как у настоящего Стюарта. А еще Уэссекс был столь же упрям, столь же непреклонен при достижении цели, столь же страшен для врагов и столь же верен друзьям, как это было свойственно всем потомкам этого королевского рода.

Хотя в глазах всего мира Уэссекс был всего лишь капитаном Одиннадцатого гусарского — «Херувимов» — полка, который в настоящий момент вместе с генералом Уэллесли прилагал все мыслимые усилия, чтобы подорвать господство Наполеона в Европе, — его капитанский чин был почти что пустой формальностью, карт-бланшем, обеспечивавшим ему достойный прием в определенных кругах, где Уэссексу приходилось вращаться. Война Уэссекса велась не на полях сражений, а в неприметных условиях, в загородных домах, при иностранных дворах, в тылу врага.

Организация, на которую в действительности работал Уэссекс, не имела никакого отношения к армии. Орден Белой Башни — наполовину элитный клуб, наполовину рыцарский орден — явился из иного века, не похожего на нынешний.

Этот орден получил свое имя в честь древнейшей цитадели английских королей. Он был основан Карлом Третьим и являлся продолжением той шпионской сети, что основал лорд Уолсингэм во времена Глорианы. Эмблемой ордена служила серебряная башня на красном фоне; нагрудный знак с изображением этой эмблемы лежал где-то на дне платяного шкафа в покоях Уэссекса в Олбани. Герцог выкапывал его оттуда лишь в тех редких случаях, когда от него требовалось явиться ко двору при полном параде.

Членство в «Белой Башне», официальной организации прикрытия английской короны, было высокой честью, даровать которую мог лишь король — негласно, без публичного оповещения. «Белая Башня» действовала в обстановке строжайшей секретности, и об истинном ее назначении знал лишь сам король Генрих и несколько самых доверенных его министров. С самого момента основания орден был предназначен для защиты интересов английской короны в любом уголке света, где этим интересам будут угрожать… и для сбора информации, что помогала бы Англии уберечься от ловушек европейской политики. Ныне же, вот уже свыше десятилетия, внимание «Белой Башни» было приковано к Франции и к ее имперским амбициям.

Уэссекс был официально принят в орден, когда ему исполнился двадцать один год, — сразу после его возвращения из Оксфорда. Члены ордена собирались раз в году на обед, который проводился в самой Белой Башне, и насколько было известно широкой общественности, этот обед был единственным, что объединяло членов ордена. В эпоху, когда все благоговели перед «Доблестными Воинами» и считали офицеров разведки и их еще более засекреченных собратьев трусами и шакалами, известие о том, что король пользуется услугами подобных людей, могло спровоцировать вторую гражданскую войну в Англии. Или, как минимум, привести к отставке правительства.

С того самого момента, как он дал клятву верности, Уэссекса бросало в дрожь при мысли о том, что его семья обнаружит, как именно он служит короне. Уэссекс был уверен: известие о том, что ее обожаемый внук сделался презренным шпионом, убьет бабушку. А если даже и нет, то если правда о его постыдном занятии станет достоянием гласности, это вынудит ее полностью удалиться от общества — судьба, почти столь же ужасная. По множеству причин — в том числе и от стыда — Уэссекс избегал того, чтобы занять в обществе подобающее ему место; но сейчас герцог сожалел, что всегда был столь безразличен к традиционным развлечениям своего класса. Почему Сен-Лазар в ожидании начала заседаний парламента отправился именно в поместье леди Роксбари — по чистой случайности? И что такого имелось в Мункойне, что даже сейчас могло поспособствовать убийце, подосланному французами? А может, Роксбари ведет двойную игру, как и он сам?

Одна лишь мысль об этом заставила Уэссекса в изнеможении прикрыть глаза. Пускай она англичанка, пускай они помолвлены — но если Роксбари служит врагу, она не дождется от него милосердия. Его хозяева хорошо вымуштровали своего пса; так пусть же идет охота — без жалости и снисхождения.

Меньше чем через час после прибытия их корабля в Дувр Уэссекс уже затребовал лошадь, которую держал здесь в конюшне, и поскакал по почтовой дороге в Лондон. Фризский конь только и ожидал момента, чтобы пуститься вскачь; едва почувствовав, что его хозяин уже в седле, Стриж прижал уши и прянул вперед через мощенный булыжником двор конюшни, а за воротами перешел в ровный галоп.



Чтобы добраться от Дувра до Лондона, карете с упряжкой из шести лошадей требовался целый день. Фаэтон, специально построенный с расчетом на быструю езду и запряженный парой жеребцов, делающих двенадцать миль в час, мог преодолеть это расстояние за шесть часов.

Уэссексу со Стрижом хватило четырех.

Когда они выезжали из Дувра, было еще темно; а сейчас день — девятнадцатое апреля — был в разгаре. К тому моменту, когда впереди показались шпили Лондона, Стриж уже был весь взмыленный и начал спотыкаться. Уэссекс придержал лошадь, пытаясь по мере сил щадить измученное животное, но у него не было возможности завернуть домой и передать Стрижа в руки опытного конюха. Сведения, которые вез Уэссекс, были настолько срочными, что не терпели ни малейшей задержки.

Но любому, кто увидел бы этого черноглазого мужчину, когда он въехал на Бонд-стрит и бросил поводья Стрижа одноногому калеке в сильно потрепанном военном мундире, именно для этого устроившемуся рядом со входом в модный магазин верхней одежды, даже в голову не пришло бы, что у Уэссекса может иметься какое-либо дело, более настоятельное, чем выбор ткани на новый камзол. Ни по осанке герцога, ни по его манере держаться невозможно было заподозрить, что Уэссексу уже много суток не доводилось спать в кровати. Правда, заляпанные грязью сапоги и пропыленный камзол намекали на ночь скачки, но высший свет ничего не имел против этой забавы, почти столь же опасной, как и война.

— Прогуляй его, — велел Уэссекс, сунув ветерану золотой. — Я скоро вернусь.

Он пересек полосу брусчатки, отделяющей его от места назначения, толкнул дверь и вошел.

— Лорд Уэссекс!

Хозяин магазина — его звали Флауэрс, и Уэссекс понятия не имел, действительно ли это его настоящее имя и имеет ли он отношение к той одежде, которую герцог время от времени у него приобретал, — заспешил навстречу знатному посетителю. На его лице было написано именно такое выражение, каковое подобало преуспевающему портному, имеющему возможность выбирать себе клиентов из сливок общества.

— Мы слыхали, что вы еще несколько недель назад уехали в поместье.

Уэссекс мрачно усмехнулся. Ведь не мог же Флауэрс сказать, что он думал, будто Уэссекс все еще находится во Франции, не так ли?

— Боюсь, Флауэрс, у меня будет к вам срочное поручение. Возникли некоторые сложности с французским бархатом.

— Не угодно ли будет вашей милости пройти в примерочную? — угодливо произнес Флауэрс. Он провел Уэссекса мимо комнаты закройщиков, где стояли манекены с недошитыми нарядами, в маленькую кабинку, расположенную в дальней части магазина, и оставил его там, задернув боковые стенки шторой из слегка пыльного зеленого бархата.

Уэссекс надавил на определенный участок задней стены кабинки, обшитой деревянными панелями, и подождал несколько мгновений, пока изнутри не раздался щелчок открывшегося замка. Панель отъехала в сторону, и Уэссекс шагнул в вестибюль, не принадлежащий ни одному из домов Пикадилли.

Дворецкий в безупречной ливрее уже поджидал Уэссекса; а по сторонам от входа, как обычно, стояли два рослых лакея, чьи немного архаичные жезлы — атрибут должности — при необходимости легко превращались в грозное оружие.

— Мне нужно повидаться с Мисбоурном, — отрывисто произнес Уэссекс. В его голосе наконец-то послышались нотки усталости.

— Я узнаю, дома ли лорд, — невозмутимо отозвался Чартерис, как будто это тайное убежище было обычнейшим домом, на который так старательно пыталось походить. Уэссекс в который раз подавил неуместный порыв передать с этим безукоризненным дворецким свою визитную карточку. — Не угодно ли будет вашей милости подождать в Синей гостиной?

На первом этаже этого строения располагались четыре маленькие комнаты; за те годы, что он принадлежал к «Белой Башне», Уэссексу приходилось дожидаться приема во всех. Не считая цветов, употребленных в их отделке и меблировке, — красный, желтый, фиолетовый и синий, по которым комнаты и получили свои названия, — помещения были одинаковыми, вплоть до малейших деталей. Уэссексу никогда не удавалось установить ни причин, ни схемы, по которым его отсылали бы в ту или иную комнату. Впрочем, цвет был вещью незначительной по сравнению с содержимым графинов, стоящих в буфете каждой из комнат.

Поскольку Уэссекс уже очень долго не имел возможности выспаться, он, обойдя своим вниманием кларет, до половины наполнил граненый хрустальный бокал контрабандным французским коньяком. Крепкий напиток подстегнул иссякающую энергию, и за время отсутствия Чартериса герцог успел немного привести в порядок свою заляпанную грязью одежду.

— Не угодно ли будет вашей милости следовать за мной? — бесстрастно произнес дворецкий.

Уэссекс поднялся следом за ним по винтовой лестнице на второй этаж. Дверь, расположенная в конце коридора, была обита кожей; Чартерис не стал стучаться, а просто толкнул дверь и пропустил Уэссекса внутрь.

Повинуясь давней привычке, герцог остановился у самого порога, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Комнату освещали лишь несколько фонарей; пламя свечей отражалось от бутылок со спиртным, наполняя комнату теплым, размытым сиянием коньячного оттенка. В этой комнате не было окон, но во всем прочем она в точности походила на библиотеку истинного джентльмена и точно так же была заполнена книжными полками и всяческими редкостями. Задернутые шторы, слева от Уэссекса, придавали помещению вид обычной комнаты, но за ними находилась кирпичная стена.

Лорд Мисбоурн сидел за своим письменным столом. Завидев Уэссекса, он поднялся — незаметный, терпеливый паук, ожидающий, пока в его сети приплывут нужные сведения.

Жизнь Джонатана Милона Ариоха де ла Форте, третьего барона Мисбоурна, с самого начала была омрачена тремя крупными недостатками: он родился католиком, альбиносом и блестящим математиком. Третий недостаток, пожалуй, можно считать самым серьезным, поскольку в дни юности помыслы барона были заняты одними лишь цифрами, и это мешало ему с должным старанием трудиться над компенсацией двойной черной метки: подозрительной иностранной веры и внешности, причудливой до уродства. Вместо этого барон позволил общественному порицанию загнать себя еще глубже в научные занятия и воспользовался научными занятиями, чтобы напрочь позабыть об окружающем мире.

Но время сыграло с лордом Мисбоурном жестокую шутку. Математика, королева чистых наук, — непостоянная владычица: она рано выбирает своих возлюбленных и покидает их, когда они еще молоды. Когда ему было чуть за тридцать, в один прекрасный день барон проснулся и обнаружил, что из имущества у него осталось лишь старинное имя и ветхое разоренное поместье.

Но время его оказалось потрачено не совсем впустую — по крайней мере, в глазах окружающего мира. Побочным продуктом пристрастия барона к числам был его интерес к кодам, причудливая способность к решению головоломок, создавшая Мисбоурну авторитет среди определенной части общества. Мисбоурн уродился альбиносом, и это закрывало ему путь к обычным занятиям — даже неяркое зимнее английское солнце слепило ему глаза. А религия отрезала ему путь к общественной должности. И потому барону непросто было найти новый выход для своей энергии, прежде устремленной исключительно на поиски чистого знания. Но когда рано развившаяся любовь к математике сменилась интересом к более мирским головоломкам, Мисбоурн вместо чисел принялся проверять свои теории на людях и разыгрывать гамбиты на шахматной доске Европы. Именно Мисбоурну Уэссекс докладывал о выполненных заданиях, и именно от него получал приказы.

Уэссекс не мог даже предположить, каков же на самом деле возраст этого человека. За все то время, что герцог был знаком с ним, Мисбоурн ни капли не изменился: фигурой он больше всего напоминал тощее пугало, что приводило в отчаяние его портного, а бесцветные глаза барона поглощали отсветы ламп и сверкали в полумраке, словно раскаленные угли.

— Уэссекс — Приветствие Мисбоурна было, как всегда, предельно кратким. — Мы уже боялись, что вы погибли; наши политики в Париже подозревали, что один из наших агентов попал в ловушку.

Он указал на глубокое кресло рядом со своим столом. Уэссекс с сожалением покачал головой.

— Я слишком много времени провел в седле, — пояснил герцог. Ему не слишком-то хотелось взять и уснуть в присутствии своего непосредственного начальника. Мисбоурн уселся сам и выжидающе взглянул на Уэссекса.

— Да, своего рода ловушка. Боюсь, шевалье Рейнар мертв, — произнес Уэссекс, слегка сожалея, что теперь придется отказаться от столь полезной личины, — а месье Грийо совершенно точно мертв. Но это не ловушка в полном смысле слова — или, даже если так, приманка была самой настоящей. Информация, добытая де Моррисси, звучит вполне убедительно — и, правдива она или нет, мы не смеем бездействовать.

Пропустив сведения, которые Мисбоурн знал не хуже его самого, — о вечной разобщенности и постоянных склоках разных роялистских фракций, — Уэссекс сообщил, что Виктор Сен-Лазар (после казни короля Людовика Шестнадцатого в 1793 году Сен-Лазар отрекся от своих титулов и поклялся, что вновь примет их только после коронации следующего короля из династии Бурбонов) намеревается провести время, оставшееся до начала заседаний парламента, в поместье маркизы Роксбари — и что меньше чем через два дня там его будет разыскивать убийца.

— А наш славный капитан де Моррисси объяснил, как к нему попали эти сведения? — поинтересовался Мисбоурн со вполне простительным скептицизмом.

— Убийца похвастался заказанным ему убийством на одной вечеринке, на которой де Моррисси присутствовал, когда был интернирован. Там, в Вердене, они имели возможность вращаться в обществе.

Уэссекс вздохнул: отчасти от раздражения, отчасти от усталости. В этом не было ничего невозможного. Ну кому могло прийти в голову, что пленный офицер, находящийся в самом сердце республиканской Франции, каким-то чудом сумеет связаться с людьми, водящими знакомство с врагами Франции? Уэссекс сам неоднократно под различными именами совершал тайные паломничества в город-крепость, где французы держали интернированных иностранцев, и знал тамошние порядки по личному опыту.

— По крайней мере, — поправился Уэссекс, — такой разошелся слух.

— Понятно. А может ли капитан Моррисси хоть как-нибудь описать внешность этого предполагаемого убийцы? — тоном человека, смирившегося с неизбежностью, поинтересовался Мисбоурн.

Уэссекс скривил рот в насмешливом сочувствии.

— Он сказал, что этот человек был невысоким, мой лорд. Шатен — или, возможно, в парике такого оттенка. В общем, совершенно заурядная внешность.

— Под это описание подпадает половина Франции и две трети Англии, — вздохнул Мисбоурн. — Я так понимаю, что мы не имеем возможности пойти простейшим путем и попросту спрятать Сен-Лазара?

Мисбоурн явно дразнил Уэссекса, но сейчас герцог находился не в том состоянии духа, чтобы спокойно сносить провокации.

— И упустить возможность допросить одного из доверенных агентов Талейрана? — огрызнулся он. — Или выяснить, кто еще вовлечен в этот заговор?

Шарль-Морис де Талейран-Перигор — мясник с ликом ангела и манерами самого Сатаны — возглавлял тайную полицию Бонапарта. Ему подчинялся даже генерал Савари. Талейран родился полвека назад в знатной французской семье и пострадал от этого сословия не меньше любого обнищавшего крестьянина. Сперва он был искалечен из-за неосторожности кормилицы, а потом бездушные родители лишили его наследства в пользу младшего брата и вынудили сделать церковную карьеру, к которой он не чувствовал ни малейшего призвания, — и потому Талейран сделался ярым поборником революции, освободившей его от обета священника. Он занял весьма высокое положение в кровавых революционных советах и умудрился уговорить Наполеона Бонапарта — тогда всего лишь первого консула — предоставить ему еще большую власть. Теперь же Талейран являлся отравленным шипом в лапе английского льва, и его возможности простирались столь же широко, как и его амбиции.

— Мир, ваша милость, — Мисбоурн вскинул изящные белые руки, показывая, что сдается. — Убийцу следует взять, и взять живым, если кому-нибудь будет по плечу такой подвиг. Остается лишь один вопрос: кого мне послать туда, чтобы он был вхож в эти круги. Лучше без крайней необходимости не прищемлять хвост леди Роксбари — вы ведь с ней как-то связаны, если я правильно припоминаю?

— Маркиза — крестница моей бабушки и моя нареченная невеста. Полагаю, когда-нибудь я должен буду на ней жениться, если мы оба проживем достаточно долго, — коротко сообщил Уэссекс. Он пожал плечами. Вряд ли Мисбоурн не помнил этой небольшой подробности; начальник Уэссекса отличался феноменальной хваткой, когда речь заходила о подробностях, и эта способность не раз помогала ему преодолевать грань, отделяющую победу от поражения, во множестве закулисных состязаний. — Позвольте мне отправиться туда. Думаю, если кто и вправе нанести визит леди Роксбари, так это я.

— Вы должны быть у Роксбари к завтрашнему вечеру — а еще лучше, если б вы попали туда сегодня, — указал Мисбоурн.

Мункойн находился в графстве Уилтшир, почти в дне пути от Лондона, если ехать в карете. Но мысль о том, что имя его семьи может быть скомпрометировано — хоть и косвенно, — не позволяла Уэссексу, как бы ни был он измотан, перепоручить завершение этой охоты кому-либо другому.

— Дайте мне экипаж и кучера, и я буду там завтра к закату, — сказал Уэссекс — Верхом я добрался бы быстрее, но я скакал на Стриже от самого Дувра, и бедолага совсем обессилел.

— Когда-нибудь вы вместо лошади загоните себя, — заметил Мисбоурн. — Ну что ж, отправляйтесь в Уилтшир и поймайте этого француза. А потом посмотрим, какую еще игру мы можем затеять.



Всю дорогу Уэссекса преследовали неприятности, начиная от захромавшего в каких-нибудь десяти милях от Лондона коренного и заканчивая сломавшейся осью, так что герцог прибыл в Мункойн лишь на следующее утро после обещанного срока — на нанятой лошади, намного опередив свой багаж.

Уэссекс задержался в селении Мунфлит, остановившись в гостинице «Зеленая дева» — только для того, чтобы осведомиться о дороге, в чем он на самом деле не нуждался, и собрать слухи, в чем очень даже нуждался. Так он выяснил, что традиционный весенний прием маркизы проходит как обычно, с роскошными дорогостоящими фейерверками и увеселениями. Хотя леди Роксбари приболела, и некоторое время состояние ее здоровья внушало серьезные опасения, и хотя менее недели назад во время прогулки она столкнулась с бристольским почтовым фургоном, потеряв при этом свою знаменитую упряжку гнедых, ныне ее светлость, как утверждали, чувствовала себя прекрасно. На самом деле, вот буквально сегодня вечером ее светлость устраивала бал-маскарад. Это не очень порадовало герцога. На бал-маскарад мог заявиться кто угодно — туда было приглашено почти все графство, должны были приехать и множество гостей из Лондона, — а потому еще один человек вряд ли привлечет чье-либо внимание, даже будь он наемным убийцей, работающим на французов.

Не в этом ли и заключался план Роксбари?

В груди Уэссекса бушевал гнев, и подогревали его не столько теплые чувства, которые герцог испытывал к своей нареченной невесте, сколько верность его своему классу. Он страстно желал схватить убийцу — но еще сильнее он желал решить (по крайней мере, для себя) вопрос вины или невиновности маркизы. Час спустя, въезжая на длинную подъездную аллею Мункойна, Уэссекс лишь об этом и думал.

В лучах утреннего солнца северный фасад Мункойна, облицованный белым камнем, сверкал и искрился. Крыша здания была окаймлена скорчившимися каменными фигурами, выглядящими так, словно они готовы в любое мгновение распахнуть крылья и взлететь, — по крайней мере такими они представлялись ревнивому оку Уэссекса. Три поколения владелиц Роксбари так расширили дом, что теперь он мог соперничать с Бленхеймским дворцом.

Уэссекса впустили в дом, но сообщили, что леди Роксбари сейчас не принимает посетителей, — и настроение герцога испортилось окончательно.



Сара беспокойно ворочалась в полусне, чувствуя горечь во рту. В объятом дремой сознании теснились причудливые картины: странные лошади, украшенные плюмажами, черная лакированная повозка с фонарями. Она… Она…

Она — Сара.

Но это имя сопровождали совершенно не сочетающиеся образы: застенчивая молодая женщина в замшевом костюме и накрашенная леди в шелках и драгоценностях.

Кем из них была она? Кто из них — Сара?

Сара застонала и открыла глаза. Над головой у нее был натянут незнакомого вида шелковый балдахин с золотой бахромой. Воспоминания недавнего прошлого сталкивались у нее в сознании, и это вызывало столь мучительное головокружение, что молодая женщина тихо расплакалась.

Она помнила происшествие на дороге — да, его последствия явственно ощущались до сих пор, — визг покалеченных лошадей и вопли пострадавших пассажиров отзывались мучительной болью в голове. Все, что было раньше, скрылось за завесой беспамятства, но последующие события помнились относительно отчетливо: миссис Булфорд — в ее доме она пришла в себя; человек по имени Фальконер — слова его были полны горечи, а в тоне звучали гнев и досада; возвращение в экипаже к ней — к ней ли? — домой.

«Это не мой дом, — с леденящим страхом подумала Сара. — Я не отсюда». Но нет, она конечно же отсюда. Конечно. Все ей так говорили… по крайней мере, так ей помнилось.

Сара села и потянулась, распрямляя мышцы, протестовавшие против нескольких дней бездействия. Девушка протерла глаза; пышные рукава из прекрасного муслина заставили Сару повнимательнее приглядеться к собственному наряду: тончайший муслин — такая ткань называлась «покрывало монахини» — был искусно вышит и собран в складки. На эту воздушную и очень дорогую ночную рубашку, в которую она была сейчас облачена, ушли десятки ярдов ткани. Сара, словно зачарованная, в оцепенении уставилась на свой рукав. Он казался каким-то неправильным — недурным, но неуместным, словно лягушка в маслобойке…

Подстегиваемая беспокойством, Сара спустила ноги с кровати и встала, но ей тут же пришлось вцепиться в тяжелый полог, чтобы удержаться на ногах, — так сильно у нее закружилась голова. Отдышавшись, девушка принялась оглядывать пустынную комнату.

Висящий над камином портрет неуклонно притягивал ее взгляд; с картины на Сару взирала женщина в исключительно нескромном платье и с лицом, набеленным до такой степени, что оно превратилось в маску, — и во взгляде ее читался тот же вызов, который Сара видела в зеркале каждый раз, когда только удосуживалась туда заглянуть. Кто это — какая-то ее родственница? Накрашенная женщина сжимала в унизанных перстнями пальцах ключ, кинжал и розу; все эти предметы ни о чем не говорили Саре.

Рука молодой женщины словно сама собою скользнула к груди, но пальцы не обнаружили успокаивающей выпуклости отцовского кольца.

Кольцо!

Мгновенно позабыв обо всех прочих тревогах, Сара принялась перерывать комнату. Она успокоилась лишь после того, как отыскала кольцо в ящичке комода, стоявшего рядом с кроватью. Быстро справившись с хитроумной оправой, женщина повернула черный камень и облегченно вздохнула, когда ее взгляду открылись Королевский дуб и единорог на серебристом поле. Что бы там ни скрывали от нее, но это воспоминание было истинным.

Синяя лента, на которой она носила свой талисман, исчезла. Сара нерешительно принялась примерять кольцо; в конце концов оно подошло на указательный палец левой руки. Ну что ж, по крайней мере это сокровище осталось при ней.

Но откуда у нее подобные мысли? При ней все, чем она владеет, и главное — ее дом, Мункойн.

Сара потерла ноющие виски. Чуждая роскошь соблазняюще смотрела на нее со всех сторон, но жадный взгляд женщины был устремлен к окну, за которым в лучах полуденного английского солнца сверкал изумрудом парк Мункойна, искусно имитирующий лесную глушь.

«Это не настоящий лес. Он поддельный, как все в этом… спектакле!» — хмуро подумала Сара.

Вот именно! Все вокруг было поддельным, ненастоящим: пьеска, которую окружающие разыгрывают для ее блага, но ни один из актеров не верит в истинность происходящего. Все вокруг обращаются с ней с невероятной почтительностью, наделяют ее диковинными титулами… и все это игра!

Но кто ведет эту игру и зачем? Сара смотрела в окно и не видела за огромными стеклами никакого ответа. Ее уверенность начала сменяться беспокойством и смятением. Тут женщина осознала, что из-за массивной дубовой двери, отделяющей ее от окружающего мира, уже несколько минут доносится шум, и шум этот постепенно усиливается.

— К черту ее головную боль — я должен ее увидеть! — выкрикнул незнакомый мужской голос, и в то же мгновение дверь распахнулась.

Сара изумленно взирала на происходящее.

В дверном проеме возник незнакомец с полуночно-черными глазами падшего ангела; его светлые волосы были зачесаны назад и перехвачены на затылке черной лентой. Он был одет в хорошо сидящий камзол из тонкой синей шерсти, белые замшевые брюки и сверкающие сапоги с высокими голенищами — наряд для верховой езды. Незнакомец до сих пор не снял рыжевато-коричневые перчатки; в руках он держал хлыст с серебряным набалдашником, а когда он пошевельнулся, в булавке на галстуке ярко сверкнул драгоценный камень. Сара смотрела на него словно зачарованная — в самом древнем смысле этого слова.

Удивительно, но, увидев ее роскошную, ничего не скрывающую ночную рубашку, незнакомец покраснел и поспешно отвел глаза.

— Я… прошу прощения, леди Роксбари. Я не хотел… мне следовало подождать… умоляю простить меня.

И прежде чем Сара успела окончательно осознать сам факт его появления, герцог Уэссекский отступил в гостиную, быстро затворив за собою дверь.



Уэссекс стоял в гостиной леди Роксбари, пытаясь совладать со стыдом, и у него горели щеки. В среде аристократии были приняты довольно вольные манеры поведения, но с весьма строго очерченными границами. И Уэссекс понимал, что нарушил эти границы, вломившись в комнату к незамужней женщине, которая была не одета, и он даже не представлял, что это так подействует на него.

А удивление леди Роксбари лишь усилило его ощущение вины. Когда он вихрем влетел в ее спальню, маркиза Роксбари стояла, цепляясь за бархатный полог кровати, а ее муслиновая ночная рубашка пыталась соскользнуть с узких плеч. Волосы маркизы рассыпались по плечам, а в лице не было ни кровинки. Она казалась куда меньше, чем запомнилось Уэссексу, и выглядела очень уязвимой.

Нетерпеливо ожидая появления маркизы — а что ему еще оставалось делать, опять вламываться к ней в спальню? — Уэссекс услышал, как отворилась наружная дверь гостиной. В комнату вошла хрупкая старушка — впрочем, ее отличал тот властный вид, что бывает присущ лишь очень высокопоставленным слугам.

— Что вы здесь делаете, сэр? — вопросила старушка с яростью курицы, защищающей своего единственного цыпленка. Уэссекс заметил в дверном проеме двух крепких лакеев, явно надеявшихся, что тут понадобится их помощь.