И он не обманулся в своих ожиданиях. Илья Костюшко, разряженный в штатское по последней лондонской моде, вплыл в гостиную Уэссекса настолько томно, насколько это позволяла его непоседливая натура. Шляпу, перчатки и трость Костюшко оставил при себе, невзирая на попытки Этелинга — впрочем, попытки были не слишком решительные — завладеть ими. Даже когда Костюшко одевался в гражданское, его вкус разительно отличался от сдержанных, умеренных представлений лондонского света. На этот раз мистер Костюшко вырядился в лимонно-желтые обтягивающие панталоны, оттенок их в точности соответствовал цвету его лайковых перчаток. Его гусарские косички были перевязаны ленточками того же цвета и спускались на грудь, касаясь вышитого жилета из фиолетового бархата. Жилет был украшен серебряными пуговицами и повергал всех, кто его видел, в изумление и восторг. Поверх этого поразительного наряда был надет эффектный камзол из ярко-красной парчи. А венчала все произведение портновского искусства касторовая шляпа с загнутыми полями, начищенная до блеска. Отороченный кружевами галстук был скреплен алмазной булавкой. Из карманов жилета свисало множество брелоков. Илья воинственно помахивал тростью-шпагой с эмалевым набалдашником. Серьга в ухе довершала эту лихую и внушающую благоговейный ужас картину.

— Боже милостивый… — только и смог сказать Уэссекс.

Костюшко просиял.

— Красочно, правда? Смею надеяться, что на сегодняшнем приеме у леди Джерси я буду выглядеть достаточно экзотично, как настоящий иностранец.

— Принять вас за кого-либо другого просто невозможно! — с полнейшей искренностью заверил его Уэссекс. — Но что привело вас сюда? Нет, я, конечно, всегда рад вам…

— Но если нас будут слишком часто видеть вместе, люди могут заинтересоваться, что связывает капитана его светлость герцога Уэссекского и незначительного бездельника-эмигранта со скверным вкусом, — невозмутимо произнес Костюшко. Не дожидаясь приглашения, он развалился на мягкой кожаной кушетке, стоявшей рядом со столом Уэссекса, и взял незаряженный пистолет, который герцог использовал вместо пресс-папье.

— Это что, один из иудиной пары? — с интересом спросил он, заглядывая в ствол. Хотя пистолет выглядел точно так же, как и парное ему, совершенно обычное оружие, он был сделан таким образом, что стрелял назад, а не вперед, — и убивал самого дуэлянта вместо его противника.

— Я отнял их у одного человека прошлой весной, в Кале, — сказал Уэссекс. — Во время операции, которую Мэлхайт проводил под чужим именем и которая, если припоминаете, чуть не погубила подпольную организацию Кале.

— По крайней мере, благодаря ей Министерство иностранных дел перестало лезть в дела «Белой Башни», — примирительно произнес Костюшко. — Поскольку если даже они и справляются с каким-нибудь делом хорошо, в половине случаев оказывается, что этого вообще не стоило делать. Что же касается меня, я все утро провел в обществе лорда Мисбоурна, получил новый приказ и теперь просто умираю от жажды.

— Вы знаете, где спиртное, — отозвался Уэссекс, не выказывая ни малейшего сочувствия. Костюшко отложил коварный дуэльный пистолет и пошел за живительной влагой. После недолгих поисков он отыскал графин, наполовину погребенный среди всяческого хлама, типичного для холостяцкого жилья. Завладев большим бокалом коньяка, неугомонный поляк вернулся на кушетку и печально уставился на Уэссекса бархатистыми карими глазами.

— Кроме того, я могу пересказать вам все слухи, поскольку вы все равно, несомненно, их услышите, но не от меня — в пятницу я отплываю в Копенгаген.

Костюшко объявил об этом таким тоном, будто его отправляли не в Данию, а куда-нибудь в Антарктиду.

— Мне поручено развлекать будущую королеву Англии во время плавания — ну, и потом, наверное.

Уэссекс нахмурился. Ведь было решено — еще до того, как он в последний раз отправился во Францию и там ввязался в это дело с де Моррисси, — что членом эскорта принцессы Стефании будет он сам!

— А когда вы об этом узнали?

— Но это же всем известно, — заявил Костюшко. — И вам тоже, если вы давали себе труд просматривать собственную почту.

И, вытащив из-за пазухи свернутый пакет, Костюшко бросил его Уэссексу. Тот поймал пакет на лету. Он был тяжелым — из-за огромной восковой печати, в которой Уэссекс без труда узнал личную печать короля Генриха. Судя по ее виду, послание еще не вскрывали.

Сломав печать, Уэссекс увидел несколько строчек, написанных аккуратным, разборчивым почерком короля. Письмо было вполне определенным, но ничего не объясняло. В нем просто сообщалось, что поскольку король желает в ближайшие два месяца видеть герцога Уэссекского в Лондоне, он отзывает направленное ранее приглашение присоединиться к датской свите принцессы.

Уэссекс осторожно поджег письмо от стоящей на столе свечи. Когда бумага вспыхнула, герцог бросил письмо на каминную решетку, где оно и рассыпалось потоком искр и пепла.

— Думаю, можно не спрашивать, читал ли это Мисбоурн, — сердито произнес Уэссекс. Он очень рассчитывал на эту поездку, надеясь на законных основаниях выбраться из сферы влияния своей бабушки. Теперь он заподозрил, что влияние вдовствующей герцогини распространяется и на королевский дворец и что бабушка не замедлила им воспользоваться, чтобы удержать Уэссекса в Лондоне и в конце концов устроить его брак.

— Читал? — со смехом откликнулся Костюшко. — Да он его писал, как всем нам известно. Ему показалось, что это забавно: заставить меня два месяца разыгрывать из себя простого моряка, — и не говорите мне, что это не так! Но он решил проявить справедливость и припас для вас небольшую головоломку, чтобы вы не скучали, пока я буду наслаждаться роскошью и развратом при иностранных дворах. Итак, Сен-Лазар исчез.

— Исчез? — мгновенно насторожился Уэссекс. — Или умер?

— Если вам так угодно, можете говорить «умер», — послушно согласился Костюшко, — но четыре дня назад он был жив и вместе с какими-то услужливыми джентльменами отправился прогуляться под луной по дороге на Норфолк. Наш человек не получал приказа удерживать Сен-Лазара в лоне матери-Англии и потому позволил ему уйти…

— Но это чрезвычайно странно для такого человека, как он, — заметил Уэссекс. — А контрабандисты равно способны и перевезти пассажира через Ла-Манш, и выбросить его посреди пролива. Адмиралтейство наверняка переправило бы Сен-Лазара на континент, если бы он попросил.

При том условии, конечно, что сочло бы дело Сен-Лазара достойным стольких усилий.

— А значит, мы можем предположить, что дражайший Виктор не обращался с подобной просьбой, — подытожил Костюшко. — Но почему? Верные товарищи, природные союзники… У Англии есть все причины стремиться помочь Сен-Лазару в его увлечениях.

— Полагаю, месье Корде не смог пролить свет на эту загадку? — вежливо поинтересовался Уэссекс.

Костюшко скривился.

— Мы были весьма настойчивы, но наш друг Гамбит, похоже, не слишком рвется отвечать.

Он пожал плечами.

— Думаю, лорду Мисбоурну стоит спросить у Талейрана, не хочет ли тот получить своего парня обратно — или отослать его обратно в колонии; это выведет его из игры на тот срок, какой потребуется на дорогу до Луизианы. В колониях, конечно, господствуют роялистские настроения, и королевский губернатор вряд ли станет сотрудничать с одним из санкюлотов. А молодой господин Гамбит вряд ли будет настолько предан тем, кто ему платит, когда ему придется играть роль бедствующего путешественника.

— А губернатор окажется в незавидном положении мятежника, выступившего против их так называемого императора, но зато сохранит хорошие отношения с Англией, — закончил за собеседника Уэссекс. — Да, это, пожалуй, будет по-своему забавно — заставить Гамбита Корде проделать весь этот путь.

— Но это уже не наше дело, — напомнил ему Костюшко. Но по рассеянному тону друга герцог понял, что Костюшко, как и сам Уэссекс, поглощен загадкой, которая, возможно, оказалась настолько важной, что заставила Сен-Лазара вернуться во Францию — туда, где любой человек мог оказаться его врагом и где его поимка могла стать чрезвычайно прибыльным делом. Что за сведения он мог получить от роялистской группировки, с которой был связан, — и, кстати, даже не поделиться ими — чтобы они толкнули его на тайное бегство?

— Но мне пора вернуться к своим делам — я должен сообщить одной даме, что покидаю ее ради другой, — провокационным тоном объявил Костюшко. — И еще собраться, и заглянуть в любимые притоны, прежде чем отплыть на «Старательном».

Он осушил свой бокал, встал и с ленивой грацией подобрал перчатки, шляпу и трость.

— Во всяком случае, вы можете утешаться сознанием того факта, что за все то время, что я буду страдать, растянувшись под мачтой, и поневоле являть собою образец добродетели, может так и не произойти ничего интересного.

— Верно, — согласился Уэссекс и тоже встал, чтобы проводить товарища. — Веселье начнется после прибытия принцессы Стефании, когда король Генрих примется убеждать Джейми встретить свою невесту надлежащим образом.



Но две недели спустя, когда Уэссекс предстал перед королем Генрихом, ему было не до размышлений о чувствах венценосного родителя.

Уэссекс умудрился напрочь позабыть о том, что он обещал вдовствующей герцогине Уэссекской присутствовать на балу, который она давала этим вечером в Херриард-хаусе в честь несколько запоздалого представления маркизы Роксбари ко двору. Но когда герцог, к несчастью своему, вспомнил об этом интересном факте — с помощью Этелинга, пожелавшего узнать, что его милость изволит надеть, бальный костюм или мундир, — то уже не мог выбросить его из головы ни на минуту. Уэссекс провел утро за своим столом, на Бонд-стрит (членам «Белой Башни» приходилось читать массу всяческих депеш и посланий — не меньше, чем всем прочим политикам, — а Мисбоурн очень не любил, когда столь щекотливые материалы выносились за пределы отведенного помещения), а день — у Уайта; но вечером, когда начали сгущаться сумерки, герцог вернулся в свои апартаменты в Олбани, дабы переодеться, и направился в Сент-Джеймсский дворец.

Герцога сразу же проводили к королю, но это никого не удивило, поскольку все знали, что его величество часто советуется с Уэссексом по вопросам, касающимся военных дел. И это вполне соответствовало действительности; примерно три четверти часа двое мужчин, монарх и его подданный, обсуждали, как лучше наладить снабжение войск, находящихся за морем, с учетом того, что море кишело неугомонными военными кораблями противника; как решать некоторые щекотливые ситуации, возникающие из-за чрезмерного количества королей, эрцгерцогов и принцев, присутствующих в действующей армии, и что делать с печально известной ненадежностью нерегулярных войск, которые скорее мешали, чем помогали армии лорда Уэллесли, действовавшей в Испании.

— Ваш юный друг, Костюшко, успешно добрался до Копенгагена, — сказал король Генрих, — и обнаружил, что там все обстоит именно так, как я и ожидал.

Конечно же, Костюшко поплыл на «Старательном» не в роли матроса — равно как и не под собственным именем, ибо что там было делать Илье Костюшко, бывшему офицеру конной гвардии его величества короля Польского, очаровательному повесе, питающему слабость к неподходящему обществу? Подобная характеристика лишала его возможности примкнуть к свите принцессы Стефании — или, точнее, подобного шалопая вообще не стали бы привлекать к столь важному делу. Уэссекс не сомневался, что Костюшко нацепил на себя какую-либо из полудюжины личин, позволяющих ему находиться на борту военного корабля, а стоит кораблю войти в порт, как эта маска спадет и будет заменена другой, более подходящей для действий в Дании.

— И как же, сир? — вежливо поинтересовался Уэссекс, хотя врожденная осторожность подсказывала ему, что его величество постепенно подводит разговор к той теме, ради которой, собственно, он и вызвал Уэссекса на сегодняшнее совещание.

— О, беспорядок и постоянные проволочки — французский посол, этот ренегат Сен-Жермен, конечно же, делает все, что только в его силах, чтобы удержать принца-регента от заключения договора. Но сэр Джон — прекрасный дипломат. Я абсолютно уверен, что он сумеет обойти все препятствия, и потому полагаю, что конвой выйдет в море лишь с небольшим запозданием. И это напоминает мне о деле, которое я особенно хотел обсудить с вами, Уэссекс.

Тревога до предела обострила все чувства Уэссекса, но герцог приложил все усилия, чтобы не выказать перед королем своих опасений.

— Как вам известно, принц Джейми… возможно, не до конца примирился с прибытием принцессы Стефании, — со странной нерешительностью произнес король.

Уэссекс напрягся. Все знали, что принц Джейми не желает этого брака, но делать это предметом всеобщих пересудов вовсе не стоило.

— Я уверен, что принцесса — само очарование, — несколько натянуто произнес Уэссекс.

Генрих улыбнулся:

— Я рад, что вы так думаете, но вы сами знаете, что не все разделяют ваше мнение. Мистер Фокс уже призывает к умиротворению, а партия принца не может одобрить шаг, в котором они видят лишь привлечение новых группировок к старой войне.

«Если, конечно, предположить, что датчане согласятся плясать под нашу дудку», — подумал Уэссекс. Вслух же он сказал:

— Я уверен, что время покажет им всю глубину их заблуждений. Принц Джейми достиг возраста, подходящего для женитьбы, а Дания…

— Очень далеко, и бедная девочка окажется здесь совсем одна — и я боюсь, что мнение общества по поводу уместности этого брака будет во многом зависеть от того, насколько хорошо примет принцессу высший свет… именно потому я и хотел сегодня побеседовать с вами наедине.

Уэссекс подсознательно напрягся, словно в ожидании удара.

— Я намереваюсь предложить маркизе Роксбари стать главной распорядительницей гардероба…

Теперь Уэссекс понял, к чему клонится эта беседа, и мысленно проклял себя за то, что у него не хватило предусмотрительности уплыть на «Старательном», наведаться на острова каннибалов или застрелиться. Должность распорядительницы гардероба стояла в придворной табели о рангах весьма высоко… но ее не могла занимать незамужняя женщина.

Король Генрих тем временем продолжал:

— …принцесса всегда должна быть одета по последней моде. Я не хочу, чтобы в моем доме состоялась еще одна свадьба наподобие той, что была у Марии и этого ее немчика, Георга, — он даже не потрудился научиться разговаривать по-английски; только и мог, что ходить и шипеть. Принцесса Стефания прибудет в Англию в середине июля, и я был бы очень рад, если бы вы с маркизой к этому времени уже обвенчались. Роксбари много лет была законодательницей мод в городе, да и вас, ваша светлость, трудно назвать человеком незначительным. Вдвоем вы сможете ввести принцессу в английское общество и позаботиться, чтобы все прошло хорошо. Я хочу, чтобы вы сделали это для меня, Руперт. Вы нужны мне.

У Уэссекса упало сердце, но он не мог отказать королю в столь незначительной просьбе после того, от чего он и так уже отказался ради служения Англии. Если герцог и герцогиня Уэссекские будут более полезны королю, чем холостой герцог и незамужняя маркиза Роксбари, — что ж, Уэссекс женится на этой крошке. Король повелел, и Уэссексу не приходило в голову оспаривать его приказание.

Но запятнанный род Дайеров закончится на нем; он не желает плодить новых шпионов себе на смену. Этого зарока он не нарушит.

— Я не подведу ваше величество, — сказал Уэссекс и слегка поклонился. Интересно, а маркиза отнесется к повелению короля с тем же послушанием или нет? Хотя… Он видел ее талисман. Раз Роксбари — член Союза Боскобеля, одна из немногих избранных, поклявшихся служить интересам короля, она подчинится, как только узнает, что приказ исходит от самого короля.

Генрих заметил колебания Уэссекса, но неверно их истолковал.

— Дорогой мой Руперт, — с улыбкой произнес он, — вы, возможно, думаете, что маркиза может отказать вам? Я слыхал, что эта девица весьма высокого мнения о себе, но ее семейство всегда было предано короне, — и чтобы вы не волновались понапрасну, я сам задам ей этот вопрос. С вашего позволения, конечно, — и король улыбнулся.



Сара разглядывала свое отражение в зеркале с золоченой рамой, и ей никак не удавалось совладать с нервной дрожью. Архаический наряд для представления ко двору, — платье, подобных которому сейчас никто уже не носил, с широким кринолином, высокий головной убор, — сверкал белым атласом, серебряной отделкой и драгоценностями неимоверной ценности. Бальное платье, в которое ей предстояло переодеться попозже, хотя и более современного фасона, было сшито из такой же ткани. Саре оставалось надеяться, что у нее хватит нервов, чтобы выдержать все это. К счастью, представление как таковое — чистейшая формальность; Сару вместе с десятком других подающих надежды девиц проведут в одну из дворцовых гостиных, где они дождутся появления короля Генриха. Потом каждая из них будет представлена королю и получит возможность поклониться ему. Все это займет совсем немного времени — так ей сказали.

Саре, в соответствии с ее титулом, отвели для ожидания личные покои, дабы она могла привести в порядок свой наряд. Они с Нойли еле успели закрепить на головном уборе плюмаж из перьев белой цапли — он был чересчур высоким, чтобы без потерь пережить поездку в карете, — расправить все те бесчисленные ярды белого атласа, что пошли на пышную юбку, и прикрепить повсюду, где только можно, фамильные алмазы Роксбари. Сара снова взглянула в зеркало. Она была бледна от напряжения, а ее платье блестело так, словно было сделано не из атласа, а изо льда. Еще несколько минут — она видела это по часам из золоченой бронзы, стоящим на соседнем столике, — и ее позовут к королю.

Согласно традиции, Сару должны были представить королю еще тогда, когда она начала выезжать в свет, то есть восемь лет назад. Она не могла вспомнить, почему представление не состоялось тогда, но, несомненно, именно волнение, связанное с предстоящим визитом во дворец, было причиной тех странных, беспокойных снов, что посещали ее теперь. Возможно, после сегодняшнего вечера эти сны прекратятся. Если же нет, она этого не вынесет. Если бы не мисс Баллейн, с которой можно поговорить по душам, последние несколько недель были бы совершенно непереносимы.

Сара хотела пригласить мисс Баллейн на бал и попыталась поговорить об этом с подругой. Но Мириэль отклонила предложение, сказав лишь, что ее дядя, несомненно, этого не одобрит — и непременно об этом узнает. Сара поймала себя на том, что начинает испытывать сильную неприязнь к мистеру Ричарду Баллейну, что бы он из себя ни представлял. Что хорошего можно сказать о человеке, отказывающем своей племяннице в таком невинном и респектабельном развлечении, как бал, устроенный вдовствующей герцогиней Уэссекской в честь своей крестницы? Раз дядя столь упорно изолирует племянницу от общества, бедную девочку ждет незавидное будущее.

Впрочем, будущее самой Сары казалось не намного более радужным. Молодая женщина вздохнула. Несмотря на все свои успехи, маркиза намеревалась сразу же после бала вернуться к себе в поместье. Ей не нравилось в городе; к чему бы ни стремилась ее душа, здесь ей этого было не обрести.

Стук в дверь прервал меланхолическое течение мыслей маркизы. Нойли тут же бросилась отворять дверь. На пороге появился слуга в дворцовой униформе — костюме с золотыми кружевами и напудренном парике.

— Леди Роксбари? Его величество король Генрих велел мне проводить вас в гостиную.



Гостиная оказалась переполнена. А кроме того, в ней было чересчур жарко. В небе еще мерцали последние отсветы заката, а здесь уже горели свечи, и в воздухе витал запах воска. Сара изо всех сил старалась держаться неподвижно, так, что ее алмазы лишь слегка посверкивали в душном воздухе. Она без возражений встала туда, куда велел слуга, не стараясь заполучить место поудобнее.

Стены салона были задрапированы красным бархатом; ткань перемежалась сверкающими зеркалами в позолоченных рамах. А пол, по которому ступали расшитые алмазами туфельки Сары, напоминал полированную шахматную доску из разноцветного мрамора. Потолок был покрыт позолотой и росписью: пухленькие херувимчики вились вокруг изображений королей древности, а короли занимались своими делами — разыскивали мечи под алтарными камнями, вынимали их из наковален, принимали от дам, появляющихся из озера. Три хрустальные люстры так ярко сверкали в свете бесчисленных свечей, что у Сары заболели глаза. Чтобы дать им отдохнуть, маркиза принялась оглядываться по сторонам, стараясь при этом не сходить с отведенного ей места.

Большинство из присутствующих здесь дам были намного младше Сары, и все они так нервничали — хотя каждую сопровождала какая-нибудь родственница, — что Сара просто из самозащиты начала успокаиваться. Кроме того, в зале присутствовало множество придворных, и, разглядывая их, маркиза поняла, что стоящий у окна блестящий гусарский офицер — не кто иной, как герцог Уэссекский.

Герцог был одет в мундир Одиннадцатого гусарского полка: короткая голубая куртка, расшитая серебряным шнуром, и свисающий с плеча ментик, отделанный медвежьим мехом. Вишнево-красные брюки были заправлены в начищенные до блеска высокие сапоги с золотыми кисточками. На сгибе локтя Уэссекс держал кивер с высоким плюмажем. Без сабли на поясе — ведь Уэссекс не мог находиться при оружии в присутствии короля — картина эта выглядела незавершенной. Но герцог все-таки прицепил к поясу ташку, на которой были вышиты полковые знаки отличия. В мундире Уэссекс производил впечатление блестящего, бравого офицера — ничего общего с тем холодным, томным паяцем, каким он предстал перед Сарой.

Герцог увидел Сару, но не двинулся с места, — словно леопард, почуявший неосторожного охотника. На миг взгляд его черных глаз обжег маркизу…

Потом Уэссекс отвел взгляд, даже не потрудившись поклониться ей.

Глаза Сары вспыхнули опасным огнем. Это что же, он решил ее игнорировать и притворяется, будто не видит? Как он смеет обращаться с ней словно с брошенной любовницей!

Эта ситуация не вызвала бы у молодой женщины такого бешенства, если бы за последние несколько недель Сара не осознала, какой важной фигурой она является, — и если бы с первой же встречи не ощутила, что их с Уэссексом связывают некие странные узы. Ощущение предательства лишь усиливалось оттого, что все инстинкты говорили Саре: они с Уэссексом должны быть друзьями. Но они ими не были.

Сара отвернулась, а когда снова взглянула в ту сторону, Уэссекс исчез. Теперь на том месте стояли двое других офицеров в великолепных мундирах. Сара уже совсем было решила отправиться на поиски герцога, но тут в зал через потайную дверь вошел слуга с длинным жезлом из слоновой кости и стукнул им об пол, призывая к вниманию.

— Его королевское величество, Генрих Карл Яков Артур Христиан, король Англии, Ирландии, Шотландии и Уэльса!

Конечно, изображение короля можно было увидеть на каждой монете, от золотой гинеи до медного полпенни, и на многочисленных картинах, украшающих собою стены Королевской академии, но, насколько помнилось Саре, ей впервые довелось лицезреть своего монарха во плоти. Он оказался не таким высоким, как она ожидала, и его пышные каштановые волосы — наследие рода Стюартов — потускнели от времени, но все же Генрих был настоящим королем, королем с головы до ног, и выглядел бы таковым даже без короны и величественного одеяния. Сара почувствовала глубокое почтение — так сильна была окружавшая этого человека аура королевского достоинства.

Король Генрих двинулся вокруг зала, останавливаясь и здороваясь с каждым присутствующим. Помимо всего прочего, эти встречи в королевской гостиной давали англичанам возможность убедиться, что их монарх жив и здоров. Это помогало пресечь слухи о болезни или даже о смерти короля, что так легко возникают в неспокойные времена.

Короля сопровождали придворные, и Сара снова почувствовала приступ раздражения, увидев, что в их число входит и Уэссекс. Она не знала, что герцог приближен к королю, и по какой-то неизъяснимой причине эта новость еще сильнее разозлила ее.

Наконец король подошел и к ней, и Сара изящно опустилась в придворном реверансе, который репетировала несколько часов подряд. Обручи юбки, соприкоснувшись с мраморным полом, издали глухой стук, а потом сложились один внутрь другого, так что белый атлас и серебряное кружево наряда Сары стали напоминать праздничный торт, украшенный взбитыми сливками. Сара медленно опустила голову и остановилась лишь тогда, когда у нее перед носом закачались кончики перьев, украшавших ее прическу. Потом Сара подняла взгляд и, к изумлению своему, увидела, что король протягивает руку, дабы помочь ей встать. Такой милости он не оказывал еще никому. Вложив свою затянутую в перчатку руку в ладонь короля, Сара послушно поднялась.

— Понравился ли вам Лондон, леди Роксбари? — спросил король Генрих. Глаза его весело блеснули. Сара улыбнулась в ответ. Она не могла позволить себе отвести взгляд от короля, чтобы отыскать Уэссекса, — это было бы вопиющим нарушением правил приличия. Но она знала, что где бы герцог ни находился в это мгновение, он ее видит.

— Это интересное место, ваше величество, — ответила Сара.

— Но не настолько интересное, как Мункойн, — а, ваша светлость? — с пугающей проницательностью поинтересовался король. — Расскажите мне о нем.

И Сара не задумываясь принялась расписывать красоты Уилтшира. Король, кажется, был совершенно очарован ее рассказом, но тут до Сары вдруг дошло, что она болтает, словно несмышленая девчонка.

— Но вашему величеству, наверное, неинтересны такие пустяки, — неубедительно произнесла она.

— Напротив! Ваш рассказ великолепен — но он лишний раз доказывает, что нам надо приложить больше усилий, чтобы вам было интересно и в Лондоне. Может быть, вы проявите сочувствие к принцессе Стефании и покажете ей Лондон?

— Конечно! — быстро отозвалась Сара. Бедственное положение датской принцессы, которую отослали так далеко от дома ради скрепления международного договора и помолвили с принцем, который даже не желал ее видеть, тронуло доброе сердце Сары сразу же, как только маркиза услышала эту историю.

— Значит, договорились! Принцессе будет чрезвычайно полезно общество молодой замужней дамы с широкими связями. Вы непременно должны пригласить меня на ваш свадебный завтрак — я с радостью приму это приглашение.

— Ваше величество так добры, — машинально отозвалась Сара. Лишь длительная тренировка помогла ей сохранить невозмутимое выражение лица до того момента, когда король выпустил ее руку и двинулся дальше.

Замужняя дама?! Сара машинально оглядела зал, разыскивая Уэссекса, но его нигде не было видно.

10 — ПРИНЦ НАШЕГО БЕСПОРЯДКА

— ДОРОГУША, король превзошел все наши ожидания! Он беседовал с тобой целых десять минут — твой успех несомненен, — заверила ее вдовствующая герцогиня Уэссекская.

Сара оторвала взгляд от зеркала. Нойли хлопотала вокруг хозяйки, подправляя второй туалет, приготовленный для сегодняшнего вечера.

— Да, — медленно произнесла Сара. — Полагаю, это и вправду так.

Но почему-то она стала придавать успеху в обществе еще меньше значения, чем раньше. Король Генрих говорил о ее свадьбе как о деле решенном — и что она могла возразить королю?

— Бедное дитя, — сказала герцогиня. — Вы выглядите такой усталой — а вам надо оставаться на балу до рассвета, иначе сразу же поползет столько слухов по поводу вашего отсутствия! Но пойдемте — вам нужно слегка перекусить, пока не настало время встречать гостей.



Бал получился именно таким, как предсказывала герцогиня и какого боялась Сара. Весь Лондон съехался сюда, чтобы приветствовать героиню дня, — весь, за одним — единственным исключением. Герцог Уэссекский пропал бесследно.

Сара танцевала с графом Рипонским; это не доставляло ей особого удовольствия. Она знала о графе лишь то, что успела почерпнуть из застольных разговоров. Хайклеры были католическим семейством, члены которого на протяжении многих поколений имели зуб на Стюартов за отказ от истинной веры и переход в англиканство. Хоть они и продолжали занимать определенное место в обществе, можно было с уверенностью сказать, что Хайклеры неодобрительно воспримут любые действия короля—от продолжения войны в Европе до либеральных тенденций в управлении американскими колониями. Но раз уж вдовствующая герцогиня сочла нужным пригласить Рипона на этот бал, маркиза Роксбари никак не могла отказаться танцевать с ним. По крайней мере, он, похоже, понимал, что это чисто светская вечеринка, и не донимал маркизу разговорами о политике.

Но все-таки что-то в нем не нравилось Саре — то ли жадный, ненасытный взгляд, то ли нечто темное…

«В любом случае, меня это не касается!» — резко оборвала себя Сара. Она все еще кипела гневом из-за отсутствия Уэссекса и понимала, что ей хочется сорвать на ком-нибудь дурное настроение.

Танец подходил к концу, и танцоры, двигавшиеся вдоль края бального зала, машинально начали присматриваться к стоящим, приглядывая себе пару для следующего танца. Но Саре пришлось остановиться прежде, чем смолкла музыка, потому что Рипон застыл в изумлении.

— Джеффри! — пробормотал он.

Однако взгляды смешавшихся в беспорядке танцоров были прикованы не к младшему брату Рипона, а к его спутнику, вошедшему через главный вход с таким видом, словно все это празднество было устроено в его честь.

На бал прибыл Джейми, принц Уэльский, и не один.

Сара и Рипон медленно двинулись к краю зала.

Принца Уэльского на этот бал не приглашали — но члены королевской семьи считались приглашенными на любое празднество, которое они желали удостоить своим присутствием. Правда, круг общения принца Джейми разительно отличался от круга общения вдовствующей герцогини Уэссекской, ведущей затворнический образ жизни, — а список гостей сегодняшнего бала был во многом определен герцогиней.

Сара не знала никого из полудюжины франтов, сопровождавших принца, — разве только по рассказам. Но почти наверняка белокурый молодой мужчина, на которого так уставился Рипон, — это его младший брат, бездельник Джеффри. Человек, стоящий с другой стороны от принца, — по сравнению со златовласым Джеффри он казался темным ангелом, — это пресловутый лорд Друмор; его выходки были настолько скандальны, что даже джентльмены считали неприличным обсуждать их. А вот его спутницу, даму с ярко-желтыми кудрями — Сара была совершенно уверена, что этот цвет обязан своим происхождением не столько природе, сколько парикмахерскому искусству, — она определенно должна знать…

Каролина Трулав была вдовой сэра Артура Трулава, отличившегося (и сложившего голову) на поле чести менее трех лет назад. Молодая и красивая вдовушка побывала почти во всех возможных европейских столицах и спустила все деньги сэра Артура, прежде чем прибыла в Англию и вошла в лоно его любящей семьи. Но это семейство — младший брат сэра Артура унаследовал после него баронский титул и опеку над двумя юными сыновьями сэра Артура — склонно было относиться к леди Трулав с гораздо меньшей снисходительностью, чем ее покойный супруг. Поскольку все ее попытки увеличить свою часть наследства и таскать с собой мальчиков по бесконечным вечеринкам не увенчались успехом, леди Трулав вскоре обнаружила, что природная живость характера увлекла ее, как сорванный с ветки лист, в водоворот фривольных компаний и что она живет в опасном окружении.

На самом деле, как припомнилось Саре, она не так давно видела леди Трулав в Мункойне, хотя, она была совершенно уверена, на бал ее не приглашали. Леди Трулав была в зеленом шелковом платье парижского фасона, с глубоким декольте; на плечах и по вырезу сверкало множество алмазов; в строгом бальном зале Херриард-хауса она выглядела вульгарнее, чем девица из кордебалета на сцене «Ковент-Гардена».

— Пойдите поприветствуйте гостей! — прорычал на ухо Саре Рипон. Маркиза наградила его убийственным взглядом. «Как он смеет говорить со мной таким тоном! Можно подумать, все это безобразие — моих рук дело!»

Когда Сара направилась к компании принца, музыка заиграла снова. Должно быть, это вдовствующая герцогиня велела дирижеру продолжать. Сара очень порадовалась той видимости респектабельности, которую создавала музыка, поскольку, приблизившись, она увидела, что принц Джейми был, мягко выражаясь, сильно навеселе. Щеки его горели лихорадочным румянцем, глаза блестели, и вообще, с точки зрения Сары, он выглядел как источник неприятностей.

— Леди Роксбари! — весело воскликнул принц Уэльский, увидев Сару. — Как приятно видеть вас — и его светлость герцога Уэссекского! Как чертовски здорово вы выглядите со всеми этими шнурами—и как не идет этот мундир человеку, который может в любое мгновение отправиться за море, стоит лишь ему захотеть, — и не делает этого.

Сара рискнула оглянуться. Уэссекс стоял у нее за спиной, облаченный в тот самый блестящий мундир, который был на нем во время королевского приема, — когда же он вошел, что она его не заметила? — и улыбался, словно это не его только что обвинили в трусости.

— Чистая правда, ваше высочество, — дружелюбно произнес Уэссекс, делая шаг вперед. — Но Одиннадцатый полк — личный полк вашего высочества, и если этот мундир чем-то оскорбляет ваше высочество, вы в любое мгновение можете приказать заменить его.

Похоже, эта идея позабавила Джейми; принц рассмеялся и хлопнул Уэссекса по плечу:

— Для человека, который только и знает, что ошиваться под боком у моего отца, вы не такой уж зануда! Кэт, поздоровайся с его светлостью.

Леди Трулав подарила Уэссексу улыбку женщины, сознающей свою полнейшую безнаказанность. Завидев эту улыбку, Сара почувствовала жгучее желание дать пощечину этой особе. Она толком не помнила, почему когда-то находила общество леди Трулав приятным, но мгновенно поклялась навсегда вычеркнуть ее из списка своих гостей.

— Ваше посещение — большая честь для меня, ваше высочество, — сказала Сара, беря контроль над ситуацией в свои руки. Хотя Джеффри Хайклер торчал рядом с принцем как приклеенный, остальные их спутники уже разбрелись в поисках бальных развлечений. — Не желаете ли освежиться?

— Великолепная мысль! — просиял Джейми.

Несколько пар снова принялись танцевать. Сара уже начала надеяться, что ей удастся как-то сгладить неожиданное явление пьяного принца.

Но ее план отвлечь принца — и побыстрее убрать с глаз гостей его малопочтенных спутников — был обречен на провал. Пока Сара вела принца по открытым для гостей комнатам первого этажа, Джейми начал неизбежно привлекать к себе слушателей — а ведь именно этого Сара и хотела избежать.

— Леди Роксбари, а правда, что сегодня вечером мы услышим некое интересное объявление? — со смешком спросила леди Трулав. — Клянусь, ничто в целом мире не доставляет мне такого удовольствия, как возможность пожелать кому-то счастья.

Сара понадеялась, что на ее лице не отразилось слишком уж явное недоверие к этим словам. Леди Трулав куда больше напоминала людей, которые от души радуются несчастьям своих знакомых. И на что она намекает? Что она, вместе с половиной всей Англии ожидает, что Сара объявит сегодня о своей помолвке — или, точнее, назовет дату свадьбы?

— Ну, пожелать счастья мне, ваша светлость, вам не удастся, — произнес Джейми, внезапно остановившись и резко развернувшись. Слуга поднес ему бокал шампанского. Джейми проглотил янтарную жидкость залпом, словно воду, и кивком велел принести еще. Принц огляделся по сторонам и плюхнулся на ближайший диван. Леди Трулав проворно примостилась рядом. Саре и Уэссексу не оставалось ничего другого, кроме как остановиться.

— Но насколько я понимаю, принц Джейми, — вы скоро женитесь, — бросил Джеффри Хайклер, вынырнув из-за спины принца. — На беспросветно тупой датской ломовой лошади — разве не так?

Эти слова возымели такой эффект, какой не смогло произвести даже все поглощенное принцем спиртное: лицо Джейми приобрело оттенок красного дерева.

— Черта с два! — воскликнул он. Бешеный нрав Стюартов вырвался на волю. Принц вскочил, хоть и с трудом, и обвел горящим взором собравшихся гостей, — и далеко не все они были закадычными приятелями Джейми. — Принцесса Стефания может плыть в Англию, или в преисподнюю, или куда ей угодно, но я на ней не женюсь! Никакой принц из дома Стюартов…

— Не согласится, чтобы его продавали ради получения выгод, которые Англия с легкостью может приобрести на бранном поле? — подсказал мистер Хайклер.

— Вот именно, Джеффри! — возликовал Джейми, обрадованный такой сообразительностью своего приятеля. — Пускай Дания сама заботится о своих интересах, а британский лев…

— Не хотите ли еще вина, ваше высочество? — с холодной вежливостью поинтересовался Уэссекс.

Сару охватило отчаяние. Нужно как-то прекратить это безобразие! И вдруг ее осенило.

— Мистер Хайклер, — неожиданно произнесла она, — окажите мне любезность — потанцуйте со мной.

Она устремила взгляд на младшего брата Рипона. Джеффри яростно сверкнул глазами, но в дело вступили светские условности, и теперь у Хайклера было не больше возможности проигнорировать просьбу леди Роксбари, чем отрастить крылья и улететь. Потому он лишь одарил Сару улыбкой наподобие волчьего оскала.

— Как вам будет угодно, леди Роксбари.



Используя все уловки, на которые только хватало ее воображения, Сара умудрилась продержать Джеффри Хайклера рядом с собой еще четверть часа, хотя соседство этого человека вызывало у нее смутное ощущение опасности. А потому, увидев, что Уэссекс вернулся в бальный зал, Сара испытала искреннее облегчение и наконец-то позволила своему нетерпеливому спутнику провести ее к креслу. Едва лишь она уселась, Хайклер с почти неприличной поспешностью устремился прочь из зала. Уэссекс проводил его ледяной усмешкой. Обеспокоенная Сара поднялась с кресла.

— О, пусть он себе идет, леди Роксбари, — чуть растягивая слова, произнес Уэссекс. — Я пришел, дабы с прискорбием сообщить вам, что его высочество уже отбыл на другой прием, так что мистер Хайклер напрасно будет искать свою добычу здесь.

— Слава богу! — с облегчением выдохнула Сара. Она раскрыла веер, свисавший на витом шнурке с ее запястья, и принялась энергично им обмахиваться, чтобы скрыть обуревающие ее чувства. Потом она огляделась, разыскивая лорда Рипона. Старшего брата Джеффри тоже нигде не было видно — еще одна милость судьбы.

— Так что порядок восстановлен — на время, — сказал Уэссекс. — К несчастью, несдержанные высказывания принца к утру станут известны всему Лондону, и это приводит меня к… Леди Роксбари, окажите мне любезность, позвольте переговорить с вами наедине.

Сара медленно поднялась на ноги, лихорадочно соображая, что бы такое сделать, чтобы уклониться от этого разговора. Лишь круглая дура не сообразила бы, какую тему желает обсудить Уэссекс; и как раз этой темы Саре очень хотелось избежать. Сара неохотно взглянула в лицо Уэссексу и, против ожидания, увидела, что он улыбается.

— Да, я понимаю, вам вовсе не хочется оказывать мне эту любезность. Точнее говоря, вам хочется, чтобы я провалился ко всем чертям. Но мы не можем позволить себе такой роскоши — поступать как частные лица. А потому, если ваша светлость окажет мне такую честь…

Он взял Сару под локоть, и Сара, увлекаемая не только силой его характера, но и силой его руки, позволила Уэссексу увести себя из бального зала. Хотя, насколько было ей известно, Уэссекс никогда прежде здесь не бывал, он, похоже, знал дом лучше самой хозяйки. Несколько мгновений спустя они оказались на узкой черной лестнице, которая соединяла маленькую личную гостиную Сары с третьим этажом. Герцог провел ее в комнату чуть более настойчиво, чем того требовала любезность, и запер за ними дверь.

— Вы хотели поговорить со мной, мой… ваша светлость?

Внезапно Сара обнаружила еще один пугающий провал в памяти: она позабыла надлежащие формы обращения, которые леди Роксбари должна была бы знать с колыбели. Но заминка была мимолетной; возможно, Уэссекс ее даже не заметил. Сара пересекла комнату и уселась в большое удобное кресло, стоящее у камина. По ее распоряжению в камине разожгли огонь, и он отгонял прохладу майской ночи, но Сара чувствовала себя неуютно.

Сейчас, когда на него не были обращены взгляды любопытных гостей, лицо Уэссекса прорезали складки, как будто ему предстояло выполнить мучительный долг, и Сара догадывалась, что это за долг.

— Ваша светлость… — начала она.

— Тише! — произнес Уэссекс — Есть некоторые вещи, которых — я в этом уверен! — вы не знаете. И сегодня вечером вам предстоит их узнать, леди Роксбари.

С некоторых пор вокруг принца Джейми, несмотря на все старания короля Генриха, собралась группировка, состоящая в основном из тех, кто доныне сожалеет, что Карлу Второму не наследовал его младший брат, католик Яков. Нынешним вечером вы танцевали с одним из главных ее создателей; граф Рипонский — один из тех, кто считает, что Англия должна присоединиться к остальным католическим королевствам Европы и отвергнуть политику терпимости и эмансипации.

Несколько мгновений Уэссекс задумчиво смотрел на пляшущее в камине пламя, потом заговорил снова:

— Брак принца с девушкой из Шлезвиг-Гольштейн-Сондерберг-Глаксборгского дома нанес бы серьезный удар по их замыслам. Как вы сами видели, сторонники Рипона прилагают все усилия, чтобы поддерживать в Джейми неприязнь к тому браку, на котором настаивает его отец. Мало кто знает, что у Рипона имеется собственная кандидатура на роль принцессы Уэльской — его юная племянница, девушка, которую тщательно вышколили, дабы она сыграла нужную роль в их махинациях. Отсюда следует, что план Рипона опутать принца при помощи этой девушки так хитроумен, что Джейми не имеет возможности освободиться самостоятельно; последует грандиозный скандал, в результате которого датский принц-регент отзовет обратно и свою дочь, и договор о союзе.

— Понимаю.

Сара невольно коснулась небольшой выпуклости — отцовского кольца, надежно укрытого за лифом ее бального платья.

— Я сомневаюсь, что вы понимаете все до конца, леди Роксбари. Если брак с датчанкой сорвется, Англия потеряет важного союзника. А если принц Джейми женится на племяннице Рипона, Рипон приобретет при дворе такое влияние, что начнет добиваться исполнения своего главного желания — чтобы Англия вышла из Тройственного союза и заключила сепаратный мир с Бонапартом.

— Но… Но… — «Но это невозможно!» — пронеслась мысль. — Но ведь племянница Рипона наверняка должна быть католичкой…

— И вам непонятно, как такой брак может быть заключен, если учитывать Акт о престолонаследии, — закончил за нее Уэссекс. — В зависимости от обстоятельств, мадам, если Рипону удастся осуществить свой план, королю придется разрешить этот брак — или увидеть, как вокруг трона разгорится такой скандал, который нелегко будет унять.

— То есть граф в любом случае оказывается в выигрыше, — сказала Сара. Она постепенно постигала все хитросплетения политики, изложенные Уэссексом. — Поскольку он желает положить конец Тройственному союзу, а если в Англии поднимется такой… шум…

— Наши возлюбленные союзники понесутся вскачь, словно перепуганные лошади, — согласился Уэссекс. На секунду его взгляд снова оказался прикован к жаркому пламени, а потом герцог заговорил, словно сам с собою:

— Этого нельзя допустить. Если удастся заставить принца Джейми вспомнить о лежащей на нем ответственности… Если удастся удержать его от помолвки с рипонской ставленницей… но главное — если принцесса Стефания сумеет внушить народу симпатию, то давление общественного мнения вынудит принца вести себя подобающим образом.

Уэссекс перевел дух и добавил:

— В свете неприязненного отношения со стороны принца Джейми, принцессе понадобятся защитники и сторонники — а вы, леди Роксбари, не сможете стать ее покровительницей, если будете оставаться незамужней дамой. Точно так же и я не смогу поддерживать ее без того, чтобы мое внимание не показалось чрезмерным — ведь ситуация чрезвычайно деликатная.

Уэссекс умолк, и Сара, почти вопреки собственной воле, задумалась над его словами. Ее мало интересовал Рипон, но принц Джейми почему-то вызывал у нее чувства, которые могла бы испытывать старшая сестра к младшему брату, упорно стремящемуся навлечь на себя большие неприятности. Принцессу Стефанию она не знала вовсе, но мысль о молодой женщине, отправившейся в чужую страну, навстречу неведомой судьбе, задевала некую глубинную струнку в ее душе. И потому Сара чувствовала, что должна сделать все, что только сможет, чтобы помочь датской принцессе обрести счастье в Англии — и в браке.

Брак. В конечном итоге все снова вернулось к этой теме. Брак и герцог Уэссекский. Сара нимало не сомневалась, что Уэссекс говорит чистую правду — без этого замужества она ничем не сможет помочь ни принцу, ни принцессе. Не это ли имел в виду Древний в ту ночь, в мункойнском саду, когда сказал, что она должна стать частью этого мира — или умереть?

— Так вы хотите, чтобы я вышла за вас замуж? — спросила Сара. Тон Уэссекса подразумевал, что это всего лишь формальность — нечто такое, что следует совершить в интересах дела. И король Генрих желал, чтобы она вышла замуж за герцога, хотя Уэссекс и относился к этой идее без малейшего энтузиазма.



— Да, — бесстрастно произнес Уэссекс.

Он еле заставил себя произнести это слово, делавшее их брак неизбежным, — герцогу пришлось напомнить себе о некоторых грядущих, благодаря усилиям графа Рипонского, событиях, чтобы наглядно представить, насколько это необходимо. В определенном смысле слова, если они с герцогиней возглавят общественную группировку, противостоящую изоляционистским тенденциям Рипона, он просто начнет бороться с врагами Англии более открыто, чем раньше. По крайней мере, ему не поручили такое дело, какое оказалось бы ему не под силу. Это станет еще одним маскарадом, только и всего. Еще один тур игры, а герцогиня Роксбари — еще один напарник в Игре теней. «Выходит, что теперь я совращаю и ее…»

— Что ж, ладно, — сказала маркиза и пожала плечами, словно речь шла о каком-то пустяке.

Уэссекса захлестнуло чувство, весьма напоминающее облегчение. Эта женщина оказалась хладнокровнее его самого: перспектива грядущего брака нимало не взволновала ее светлость. «И возможно, она приобретет вкус к Игре теней…»

Тут Уэссекс вспомнил еще об одной детали. Он стянул с руки перчатку и снял с пальца кольцо. Поскольку блестящий мундир офицера собственного его высочества принца Уэльского гусарского полка не предусматривал карманов, Уэссекс для сохранности надел это кольцо на первую фалангу мизинца.

— Тогда возьмите. Такова традиция. Все. Теперь пути обратно нет.



Тоненькое кольцо поблескивало золотом с чуть розоватым оттенком; Сара взяла его так осторожно, словно ей предложили отравленную конфету.

Это была старинная вещь. Порозовевшее золото свидетельствовало, что кольцо повидало немало рук и прожило долгую жизнь. Изображало оно саламандру в огне. Хвост саламандры обвил палец Сары; среди вырезанных из рубина языков пламени посверкивали желтые бриллиантики искр. Тело саламандры было усеяно крохотными золотыми выпуклостями — чтобы создавалось впечатление шишковатой шкуры. Голову ящерицы усыпали маленькие алмазы. Сара повертела кольцо в пальцах, и камни заискрились в свете свечей.

Обручальное кольцо. Она согласилась выйти замуж, не так ли? Но почему-то Сара никак не могла заставить себя надеть это кольцо.

Внезапно Уэссекс осторожно взял Сару за левую руку, снял с ее пальца надетый по случаю бала большой перстень с плоской ониксовой вставкой, окруженной бриллиантами, и надел на его место кольцо-саламандру.

«Готово! — казалось, крикнул чей-то голосок у нее в сознании. — Сделанного не воротишь!» Сара уставилась на золотую саламандру, обвившую ее палец, с таким видом, будто ожидала, что маленькое существо вот-вот заговорит.

— Что мне теперь делать? — впав в некоторое оцепенение, спросила маркиза.

— Думаю, — мрачно ответил Уэссекс, — что лучше всего будет, если мы объявим об этом радостном событии — и дадим вашим гостям новую тему для разговоров.

11 — ИСТИННАЯ ЛЕДИ

ЕСЛИ НЕ ПРИНИМАТЬ ВО ВНИМАНИЕ сути происшедшего, положение официально помолвленной дамы было менее тягостным, чем просто пребывание в Лондоне. Люди — как с новоприобретенным цинизмом подумала Сара — теперь знали, что думать о маркизе Роксбари. А если кто-то и шептал, что герцогу Уэссекскому достался подпорченный товар, — что ж, Сара не питала столь теплых чувств к этому несносному человеку, чтобы беспокоиться из-за подобной болтовни!

За две недели, прошедшие после объявления о ее свадьбе, Сара больше не испытывала регулярных приступов головной боли и в конце концов вынуждена была признаться себе, что не они были причиной ее «небольших изъянов в памяти».

Как Сара ни старалась, ей не удавалось вспомнить ничего из того, что предшествовало ее пробуждению в гостях у миссис Булфорд — тогда, после столкновения на дороге. Мункойн — место, где как будто бы проходило ее детство, — был ей столь же незнаком, как и Лондон. Саре казалось, что она впервые видит людей, которые составляли круг друзей маркизы Роксбари. Сара перечитала дневник маркизы — у нее в голове не укладывалось, что все это написала она сама.

Не очень-то ей нравилась женщина, встающая перед ней с этих страниц. Тщеславная, заносчивая… Сара даже не могла как следует устыдиться своей прежней манеры поведения, поскольку в глубине сердца не верила, что имеет хоть что-то общее с женщиной, чья личность вырисовывалась в маленьких книжечках в красном переплете. Неужели этот задавака, герцог Уэссекский, полагает, что берет в жены именно такую женщину? Впрочем, это вряд ли имеет значение, — подумала Сара, смирившись с неизбежным. Все равно Уэссекс ясно дал понять, что их брак — не более чем дань светским условностям.

Она не будет об этом размышлять. Хватит и того, что она делает для короны все, что в ее силах. Ее семья всегда верно служила Стюартам…

Кобыла, стоявшая у нее за спиной, переступила с ноги на ногу, и негромкий стук копыт вернул мысли Сары к дню сегодняшнему. Пусть даже ее личная жизнь — безнадежно запутанный узел, но право же, ей есть за что благодарить судьбу!

Май сменился июнем. По-прежнему стояли теплые, солнечные дни, и Сара, пользуясь прекрасной погодой, каждое утро отправлялась прокатиться. Грум ждал ее у ворот парка; здесь, среди ухоженной зелени Грин-парка, странный диссонанс между окружением маркизы и ее ожиданиями словно бы развеивался.

А кроме того, в столь ранний час парк служил превосходным местом для встречи с человеком, не желающим, чтобы его видели.

Несколько минут бодрой рыси — и Сара оказалась на уединенной полянке, в стороне от тропинки. Поляну охраняла статуя Аполлона, и отсюда легко можно было заметить всякого, кто проезжал по дорожке, — но светский Лондон предпочитал послеполуденные прогулки, а сейчас крыши Пикадилли были освещены утренним солнцем. Сара заставила свою тонконогую кобылу свернуть на полянку и принялась ждать.

Почти сразу же раздался приглушенный стук копыт, и на дорожке появилась Мириэль Баллейн.

На мисс Баллейн был аккуратный, сшитый по последней моде наряд «а-ля гусар», с двумя рядами серебряных пуговиц, поблескивавших на тонком шелковистом сукне безукоризненного жакета. К полям блестящей касторовой шляпы была прикреплена вуаль, — ради сохранения анонимности, — но лошадь, на которой ехала девушка, не осталась бы незамеченной: она была такой же черной, как волосы самой мисс Баллейн, а на лбу у нее красовалась серебристая отметина, прозванная «поцелуем феи». Когда Мириэль натянула поводья, конь заплясал на месте, выказывая свое неудовольствие тем, что его заставляют стоять.

Это было выше разумения Сары: почему дядя Мириэль подарил ей коня, равного которому не найти и в королевских конюшнях, но при этом запрещает ей бывать в обществе?

— Доброе утро! — воскликнула мисс Баллейн. Сара знала, что грум самой Мириэль ждет хозяйку за поворотом тропы; то ли он был более предан Мириэль, чем ее опекуну, то ли зловредный дядя Ричард не видел особого вреда в этих утренних встречах.

— Как вы себя сегодня чувствуете? — спросила Мириэль, откидывая вуаль.

— Клянусь, я избегаю всего, что только связано со свадьбой, а вдовствующая герцогиня твердит, что у моего жениха скверный характер, поскольку он собирается купить для нас дом: Дайер-хаус слишком маленький, и герцогиня живет там много лет — и не буду же я просить Уэссекса прогнать ее! А мы без особых усилий можем получить прекрасный дом в Вест-Энде, и он вполне может быть готов ко дню свадьбы.

При этих словах надвигающаяся катастрофа вдруг представилась Саре обычным жизненным кризисом — каковым и являлась. На душе сразу полегчало, и Сара улыбнулась Мириэль.

Та рассмеялась в ответ:

— Ему придется привыкать к разочарованиям — и к короткому поводку, как и надлежит мужьям! Ну так как, вы все-таки получите собственный дом?

— Думаю, да, — отозвалась Сара. — И вы непременно должны посетить его, Мириэль. Клянусь, мне больно смотреть, как моя лучшая подруга вынуждена оставаться в тени, когда на мою долю выпадает столько жизненных благ. Я буду герцогиней Уэссекской, приближенной короля! Неужели ваш дядя посмеет запретить вам визиты ко мне?

— Он… он очень рад нашему знакомству, но… — ох, пожалуйста, не просите меня объяснять! Я бы отдала все на свете, лишь бы побывать на тех празднествах, о которых вы рассказываете, но я не могу! Еще не могу! — воскликнула Мириэль.

— Еще?

Саре часто не удавалось скрывать присущее ей любопытство, но в этот раз, увидев, какая боль отразилась на лице Мириэль, молодая женщина пожалела о своей несдержанности.

— Ну что ж, я буду довольствоваться собственным обществом. Мне не следовало дразнить вас, Мириэль!

— Вы слишком добры ко мне, — тихо произнесла ее подруга. — Если бы вы знали, какая я на самом деле, вы бы не относились ко мне так хорошо.

— Даже бы если вы были самим дьяволом, я не перестала бы вас любить, — решительно заявила Сара. — Пойдемте! Хороший галоп прогонит ваше уныние!



Итак, свадьба герцога Уэссекского близилась. Сам герцог относился к ней с той обреченностью, с которой ожидают приближения казни. Что бы он ни делал, этого неприятного события не избежать. А потому остается лишь развлекаться в ожидании рокового дня.

Придя к этому выводу, Уэссекс зачастил в свои клубы, проводил немало времени в Хосгардзе, посещал боксерский клуб и фехтовальный салон и в светские часы ездил кататься в Гайд-парк. Герцог мало виделся со своей невестой (которая, как он себе говорил, была вполне ему под стать), но много слышал о ней от общих знакомых.

Подобные городские развлечения должны были бы служить источником удовольствий; и Уэссекс позволил себе беспечно наслаждаться лондонской жизнью. Но раз в несколько дней он изыскивал возможность остановиться у здания на Бонд-стрит и войти в какую-нибудь из его многочисленных дверей. И однажды оказалось, что его ждет вызов от лорда Мисбоурна.

Уэссекс смял листок бумаги и вернул его на прежнее место, на серебряный поднос. Дворецкий с поклоном отступил, затем машинально сунул смятое письмо в печь, служившую для уничтожения всех ненужных бумаг «Белой Башни».

Уэссекс встал и оглядел обшитую панелями комнату. На первый взгляд она ничем не отличалась от библиотеки какого-нибудь клуба. Прочие присутствующие даже не подняли головы — настолько они были погружены в чтение. Двух из них Уэссекс знал по имени; третий был ему незнаком. Но в этих стенах все были равны, и все — равно анонимны.

Герцог вздохнул. Он замешкался на мгновение, размышляя, зачем он понадобился Мисбоурну. Затем вышел из комнаты и направился по коридору к обитой красной кожей двери, что вела в кабинет Мисбоурна.



— Она каждый день встречается с племянницей Рипона. В Гайд-парке, — сказал Мисбоурн.

Уэссекс нахмурился. Это весьма необычное приветствие на миг вывело его из равновесия. В полумраке кабинета Мисбоурн мерцал, словно неведомое глубоководное животное, которое сетью подтащили почти к самой поверхности воды.

— Добрый вечер, лорд Мисбоурн, — бесстрастно произнес Уэссекс. Некий смертоносный инстинкт заставил его рискнуть. Он решился уточнить: — Леди Роксбари?

— Стала задушевной приятельницей девчонки Рипона, — сообщил лорд Мисбоурн, вперив в Уэссекса взгляд гибельных блеклых глаз.

— Нечего винить в этом меня! — огрызнулся Уэссекс — Я еще не женился на этой женщине!

— А потому ее поведение вас не касается. Совершенно верно. Но мотивы этого поведения — касаются, — напомнил Мисбоурн.

Уэссекс нахмурился. До него вдруг дошло, что он до сих пор плохо представляет себе характер собственной невесты. С одной стороны, он знал, что маркиза Роксбари — член Союза Боскобеля, но этой тайной он не мог поделиться даже с Мисбоурном, а значит, она сейчас была бесполезна. Впрочем, принадлежность маркизы к этому союзу отнюдь не мешала ей впутаться в какие-то интриги с участием рипонской племянницы, особенно если Роксбари по приказу короля вела какую-то свою игру.

— Мотивов тут может быть великое множество, — заметил Уэссекс. Кстати, это было чистой правдой. — А что делает Рипон?

— Ничего, — с исчерпывающей краткостью отозвался Мисбоурн. — Он держит племянницу при себе и, кажется, совершенно не стремится, чтобы высший свет узнал о ее существовании. Она никуда не ходит и ни с кем не встречается… кроме леди Роксбари.

— Любопытно, — откликнулся Уэссекс со спокойствием, которого на самом деле не испытывал. Внезапно им завладело желание схватить Роксбари и трясти до тех пор, пока не вытрясет из этой лгуньи всю правду. Он думал, что может доверять ей… думал, что может вообще о ней не думать… и что она в результате сделала?! Тут герцог заметил, что Мисбоурн внимательно приглядывается к нему.

— Есть ли новости из Дании? — поинтересовался Уэссекс.

— Не больше, чем можно было бы ожидать, — охотно произнес Мисбоурн. — Костюшко сообщает, что они отложили отплытие на конец июля, когда море будет спокойнее всего. Принц-регент все еще пытается изменить договор таким образом, чтобы он не накладывал на Данию никаких обязательств, но сэр Джон, этот хитрый старый лис, опережает его на каждом повороте.

Уэссекс слабо улыбнулся. В политических кругах сэр Джон заслужил прозвище Маленький Бульдог — именно за эту свою железную хватку.

— Что заставляет нас еще больше позаботиться о приеме, который будет оказан принцессе после прибытия. Принц Джейми с каждым днем становится все несдержаннее, и поговаривают, будто разрыв между принцем и его отцом неизбежен.

А открытый разрыв между королем и принцем даст Джейми возможность сформировать собственную партию — или, что более вероятно, ее для него сформируют люди, подобные Рипону. По крайней мере, Джейми еще не заморочили голову рипонской племянницей. Уэссекс был уверен, что о столь печальном повороте дел Мисбоурн непременно бы упомянул.

Но нет. Очаровательное орудие Рипона мирно проводило время в обществе невесты Уэссекса.

— Возможно, я смогу приструнить маркизу, — медленно произнес Уэссекс, — или, по крайней мере, заставить ее задуматься. Сомневаюсь, что она подчинится моему приказу, но если я стану возражать против ее дружбы с племянницей Рипона, последует ссора, и это придаст делу огласку — которой, похоже, Рипон стремится избежать.

Мисбоурн долго смотрел на Уэссекса. Его серые глаза были прозрачными и тусклыми, как стекло.

— Нет, — сказал он наконец. — Лисица вышла из норы. Мы должны проследить, куда она побежит.

12 — БРАК ПО РАСЧЕТУ

ПЯТНАДЦАТОГО ИЮНЯ 1805 ГОДА в придворной церкви Сент-Джеймсского дворца Руперт Сен-Ив Дайер капитан его светлость герцог Уэссекский связал себя святыми узами брака с Сарой Марией Элоизой Ариадной Доусбеллой Канингхэм, маркизой Роксбари. Жених смотрелся чрезвычайно импозантно в своем серо-голубом жилете, светло-коричневых бриджах и темно-синем камзоле; невеста в серебряном наряде была великолепна. Невесту к жениху подвел сам король, поскольку Сара была сиротой и, в соответствии с юридическими тонкостями, подопечной его величества.

Хотя на венчании присутствовало не так уж много гостей, для свадебного завтрака в Херриард-хаусе, доме маркизы, был накрыт стол на сто пятьдесят персон. Для услаждения гостей были выставлены все деликатесы и новинки, какие только могла приготовить небольшая армия поваров, — в том числе маленькая радуга из желе и сладкий лед со всеми мыслимыми оттенками вкуса.

По мнению общественности, прием был великолепен. Герцогу Уэссекскому очень хотелось, чтобы Илья Костюшко находился сейчас в Англии и смог бы насладиться всем этим великолепием. Точнее, ему очень хотелось, чтобы Костюшко оказался на его месте, а сам он в это время находился где угодно, хоть у черта на рогах.

«Это было ошибкой». Чего бы там ни желала бабушка — или даже сам монарх, — Уэссексу не следовало жениться на Роксбари. Герцог понял это в то самое мгновение, когда вошел в церковь и увидел рядом с алтарем эту девушку, роскошный светящийся призрак. Платье придавало ей вид существа, созданного из стали и льда. Маркиза выглядела так, словно ее вот-вот должны были расстрелять, но держалась хорошо. Ее мужество вызвало сочувствие Уэссекса, и герцог улыбнулся, чтобы подбодрить ее. Впрочем, он так и не понял, заметила ли Роксбари эту улыбку.

Затем началась сама церемония, и каждое слово звучало словно удар молота, подтверждающего, что пути назад нет. Как только они будут обвенчаны, расторгнуть их брак сможет лишь специальный акт парламента.

Но начатую церемонию уже нельзя было остановить, — а когда все закончилось и Уэссекс поцеловал молодую жену, губы Сары были холодны, как лед, на который так походило ее платье. К счастью, у нее не оказалось времени, чтобы высказать все, что она думает о венчании: гости сразу же покинули церковь и расселись по экипажам, чтобы ехать на завтрак. А потом Уэссекс старательно следил, чтобы у Сары не было возможности снова подойти к нему. Сегодняшнюю ночь счастливой паре предстояло провести в Дайер-хаусе, как и многим поколениям герцогов и герцогинь, живших здесь прежде. Ну да ладно. Как частенько говаривал напарник Уэссекса, этот мост мы сожжем, когда дойдем до него. А пока что вокруг лилось столько шампанского, что его хватило бы, чтобы утопить всю королевскую гвардию, и Уэссекс дал себе слово утонуть в нем.

Если герцог и не вполне преуспел в исполнении этого намерения, он все же выпил достаточно, чтобы не реагировать на свадебные тосты, которые вынужден был выслушивать. Возможно, он даже улыбался своей жене. Но хотя на службе королю и стране Уэссексу часто приходилось исполнять роль палача, эта обязанность никогда не доставляла ему удовольствия. А если говорить совсем уж начистоту, он целиком и полностью разрушил жизнь новоявленной герцогини. В конце концов, она вышла замуж за полнейшее отребье — за шпиона. Если его тайная деятельность в рядах «Белой Башни» когда-нибудь станет достоянием гласности, его будет ждать не лавровый венок, а терновый венец. А его семью — вечный позор, поскольку он, ее глава, вел себя столь презренным образом.

Мало того — его несчастная герцогиня вышла замуж за человека, не имеющего ни малейшего желания продолжать свой род и передавать свою отравленную кровь потомкам. Впрочем, зато она сможет добиться аннулирования брака, если сумеет это доказать (и если он умудрится тем временем нажить достаточное количество сильных врагов). Возможно, через несколько лет этот выход окажется наилучшим для обоих — хотя скандал все равно получится убийственный.

Да, кстати, — еще он может умереть.

Уэссекс воспрял духом. До сих пор он не рассматривал эту возможность всерьез, а ведь при его роде занятий она была вполне реальной. Если он умрет, все его постыдные тайны умрут вместе с ним. Его вдова сможет благопристойным образом вступить в новый брак, а его бабушка никогда не узнает, что на самом деле представлял собой ее внук. Чрезмерное количество наилучшего шампанского оказало свое воздействие, и Уэссекс окончательно решил, что смерть при исполнении задания будет наилучшим изо всех возможных вариантов и разрешит все его проблемы. Надо будет это устроить.

Сразу же после того, как Джейми перестанет валять дурака и женится, а этот треклятый договор будет подписан.

Но сначала надо как-то пережить брачную ночь…



Сара — отныне герцогиня Уэссекская — сидела на брачной постели и смотрела, как слегка покачивается тяжелый полог кровати, который только что опустила Нойли. Огонек свечи, оставленной на прикроватном столике, просвечивал сквозь крохотные дырочки в старинной ткани, а там, где Нойли не до конца задернула потускневший алый шелк, пролегла светлая полоса.

Сара слышала удаляющиеся шаги горничной. Через некоторое время шум шагов окончательно стих, но Саре по-прежнему были слышны прочие звуки, свойственные Дайер-хаусу с самого момента его основания. И среди всех этих звуков не было одного: шагов новобрачного, поднимающегося по лестнице, чтобы присоединиться к молодой жене.

Окончательно убедившись, что Нойли уже не вернется и не застанет свою госпожу за неуместным для новобрачной поведением, Сара отодвинула полог и соскользнула с кровати. Ее кашемировая шаль лежала на спинке ближайшего кресла; Сара подобрала шаль и укуталась в нее.

Комнаты Дайер-хаус были крохотными, и хотя эта дальняя спальня была одним из самых больших помещений, которыми мог похвалиться дом, а потолок ее покрывала великолепная роспись — она изображала купол собора Святого Павла, окруженный сонмом херувимов и небесным сиянием, — сейчас этот потолок, наклонно спускающийся к темной стене с проемами окон, вызывал у Сары инстинктивное желание пригнуться, дабы не стукнуться. Окна запирали хитроумные старинные задвижки, но, повозившись несколько мгновений, Сара справилась с ними, распахнула окно и высунулась наружу. Стояла поздняя ночь. Полная луна плыла по небу, словно серебряный чайный поднос. Ее свет пробивался сквозь туман и превращал знакомые окрестности в оцепеневший потусторонний мир, откуда могло прийти все что угодно. Через окна, выходящие в крохотный садик, доносились все звуки ночного Лондона. Сара слышала цокот копыт по булыжным мостовым, отдаленные перекликающиеся голоса лодочников на Темзе, плывущих куда-то по своим торговым делам…

Но где же Уэссекс?

По какой-то неизъяснимой причине Сара почувствовала себя опустошенной. Не то чтобы она испытывала к своему новоявленному мужу какой-то личный интерес — конечно же нет! Ее чувства не были затронуты ни в коей мере. Это было бы просто глупо — ведь Уэссекс каждым своим словом и каждым жестом давал понять, что их брак заключается лишь из соображений выгоды. Выгоды для короля Генриха. Но даже если так, все равно это как-то неловко — в брачную ночь не явиться в супружескую спальню.

Он что, решил вообще не приходить?

Что ж, такой вариант ее устраивает целиком и полностью — сказала себе Сара. Но она предпочла бы знать об этом заранее! Ей вовсе не нравится, ложась спать, гадать, не обнаружит ли она при пробуждении в собственной постели чужого человека! Каковым, несомненно, его милость герцог Уэссекский и являлся для Сары Канингхэм из Балтимора…

Нет. Она была — и остается — Сарой Канингхэм, маркизой Роксбари. Леди Роксбари. Она — хозяйка Мункойна, и Мункойн будет принадлежать ей и ее дочерям, пока исполняется зарок.

«Роксбари поклялась. Но она ни в чем не клялась. И она не связана с этой землей…»

Сара потерла ноющую голову. Неожиданно нахлынувшая усталость накрыла ее, словно волна. Сегодня она встала еще до рассвета, а сейчас было уже далеко за полночь. Сара устала, как никогда прежде, а в суматохе сегодняшнего вечера она к тому же забыла принять укрепляющее лекарство — бутылочка так и осталась стоять в спальне Сары в Херриард-хаусе. Конечно, тут забудешь не только, кто ты такая, но и откуда взялась! Но все-таки Саре было не по себе.

Ночной ветерок, проникающий сквозь распахнутое окно, заставлял пламя свечей плясать и трепетать. Саре казалось, будто нарисованный на потолке Лондон мерцает, как будто в любое мгновение на месте городского пейзажа могло возникнуть совсем другое изображение. Женщина застонала и крепко зажмурилась, прижавшись головой к холодному подоконнику. Она почти ничего не ела во время свадебного завтрака — изумительное название для приема, затянувшегося почти до полуночи! — но зато выпила несколько бокалов контрабандного французского шампанского, специально припасенного для такого случая. Неудивительно, что ей дурно!

Сара тихонько прошла через комнату, уселась в кресло и подобрала ноги под себя, чтобы уберечь их от ночной прохлады. Укутавшись поплотнее в кашемировую шаль, она принялась обдумывать последние события. Раз Уэссекса сейчас здесь нет — вопрос «почему» лучше отложить на потом, — то где же он? Сара потеряла своего мужа из вида еще во время празднества в Херриард-хаусе. Но он знал, что Сара поедет в Дайер-хаус: точнее говоря, он сам на этом настоял. Какая-то беглая вспышка amour propre[14] герцога не позволяла его милости начинать семейную жизнь под крышей жены. К тому времени, когда настала пора зажигать светильники, Сара уже была просто счастлива поддаться уговорам вдовствующей герцогини и уехать в Дайер-хаус. Она, естественно, ожидала, что Уэссекс сразу же последует за ней: герцог был просто-таки ходячим образцом добродетели, и потому Сара полагала, что он будет столь же пунктуален, как и всегда.

Всегда, кроме данного конкретного случая.

Время шло, Сара уже сняла вышитое свадебное платье, а Уэссекс все не появлялся. Но Сара почему-то не могла заставить себя спуститься и спросить у вдовствующей герцогини, куда запропастился ее внук.

Эти мысли перенесли Сару обратно в спальню, к ее ноющей голове и стремительно усиливающемуся ощущению нереальности. Судя по всему, Уэссекс не собирался появиться здесь в ближайшее время — или, возможно, вообще не собирался здесь показываться. Сара была совершенно уверена, что Лэнгли давно уже запер входную дверь, так что если Уэссекс не сумеет забраться по стене в окно ее спальни, расположенной на четвертом этаже, ему придется ночевать на улице. Этого (а может, и чего похуже) и желала ему от всей души молодая жена.

Свеча догорела почти до половины, когда Сара вздохнула и забралась в постель. Почему он не пришел? Он был заинтересован в этом браке. Он сам предложил ей свое кольцо и свое имя. И зачем — чтобы выставить ее полной дурой?