Жерар Депардье

Другое. Автобиография

Временами я младенец, временами – монстр. Все, что между этими состояниями, не про меня. Все, что между ними, – тухлятина. Только младенец и монстр свободны. Они Другие.
Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

Печается с разрешения Le Cherche Midi и при содействии Lester Literary Agency & Associates



Gérard Depardieu

Ailleurs



Фотоматериалы предоставлены фотоагентством EAST NEWS Russia (фотография на обложке Daina Le Lardic/Isopix/East News)



© Le Cherche Midi, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020



Была середина ночи. Я лежал в постели и чувствовал себя так, словно вынырнул из очень плохого сна, только я не видел снов.

Я не спал.

У меня было мучительное ощущение, будто я в пустоте и мне не за что уцепиться.

Словно меня подвесили в воздухе.

Пол был далеко внизу, стены недосягаемы, не было ни одного предмета, за который я мог ухватиться.

У меня ничего не было.

Кроме тоски.

Не смертной тоски, не тоски по жизни, но тоски от пребывания в пустоте. Без возможности за что-то держаться. Без всякой возможности.

Это было страшно.

Я даже не мог дожидаться, когда проснусь, – ведь я не спал.

Я зачем-то зажег свет – и ничего не увидел.

Всего, что меня окружало, – стен, мебели, кровати – больше не существовало, ничто не имело смысла.

И тогда я подумал, что схожу с ума.

Я видел, что такое безумие. Безмерное страдание, такое же непередаваемое, как пустота.

Я помню последние слова Мориса Пиала[1]. Я пришел к нему, это был конец, жизнь в нем едва теплилась. В какой-то момент он очнулся. И еле слышно произнес: «Ах, Жерар, ты здесь… видишь, это такая малость». И снова впал в беспамятство. Как будто вернулся к самому себе. Прошептал напоследок: «Знаешь, надо быть осторожнее с женщинами». И все было кончено.

Он умер сразу после этих слов.

Тут было нечто подобное.

По мере того как мерзкое ощущение пустоты уходило, я подумал, что надо быть осторожнее с сумасшедшими. Люди, которых называют сумасшедшими, постоянно чувствуют то, что порой ощущаешь лишь ночью либо в какое-то краткое мгновение.

Что надо о них заботиться.

Отыскивать понятный им язык.

Что вовсе не благодаря лекарствам они обретают опору, за которую смогут держаться. Что им нужна связь. Связь, позволяющая прервать это бесконечное падение, погружение в страшные, нечеловеческие страдания.

Если подумать, такой сон без сна – это удача. У тебя остается кто-то, кто тебя слышит, дает тебе ориентиры. Я могу говорить об этом, я жил в таком состоянии тридцать лет.

Но если мы не станем это анализировать, что останется? Останется лишь ощущение головокружительного падения, которое и теперь меня преследует. Это пугающее падение. Когда все, чем ты обладаешь – или думаешь, что обладаешь, – исчезает, и ты лишаешься всякой опоры. Когда ты не обладаешь даже той способностью, которую именуют желанием.

Это ужасный момент, когда тебе кажется, будто сердце перевернуто вверх дном, да, вверх дном.

Это момент, когда, как пишет Петер Хандке[2], «внезапно мне приходит в голову, что я играю в то, чего не существует».

Я так с этим и живу, но не впадаю ни в отчаяние, ни в пессимизм. Это просто ясность.

Ясность жизни.

Эта боль столь же ужасна, сколь и необходима.

Следует помнить, что она всегда в нас, эта пустота, в самой глубине, в центре всего, прóпасть, где ничто не имеет значения и где ничто и никто уже не поможет.

Это чудовищное ощущение, которое мы таскаем с собой и которое может нас упразднить, – забывать о нем нам нельзя. Напротив, надо всегда удерживать его в памяти.

Это способ узнать о смерти.

Только ощущение пустоты позволяет нам быть вне смерти.

Жизнь может быть ужасающей. Она прекрасна лишь тогда, когда ею управляют. Когда мы используем ту движущую силу, которой обладаем и которая влечет нас вперед. Уводя от безумия, от этой живой смерти и перемещая в Другое.

Не позволяйте забирать свою жизнь, ее следует проживать в Другом, едва позволят обстоятельства. Это не бегство. Это способ выжить, убежать от адской машины, которая безостановочно движется вперед, чтобы раздавить нас.

Отправиться в Другое.

К чему-то, что чуждо здешнему безумию.

Безумию, что нас окружает.

Безумию внутри нас.

Отправиться туда, где можно проживать свою радость, не задаваясь вопросами. Там она и живет, наша радость: там, где вовсе не задаются вопросами.

О чем задумался? Ни о чем!

Снова невинный младенец.

Открытый всему и ни к чему не причастный.

Всегда отправляться на поиски новой радости в Другое, чтобы эта радость продолжалась.

Учиться забывать

Стараясь выжить, я научился жить.

Уже в чреве матери.

Она пыталась избавиться от меня спицей для вязанья.

Я боролся с этой угрозой и победил.

Выбрался из чрева, счастливый оттого, что остался жив.

С самого начала.

Счастлив тем, что выжил.

Это был, пожалуй, мой первый урок: за уколом спицы следует радость.

Помимо всего, что нам противостоит, есть еще Другое.

Я не злился за эти спицы на нее, мою маму, Лилетту.

Потому что всегда знал: это было не из-за меня. Из-за любовной истории ее отца с матерью моего отца. Когда я явился на свет, мама собиралась из-за этого уходить. Я стал ее путами. Предметом тревоги был не я, а эта невозможная, запретная история. С того момента, как я родился, меня больше не отвергали.

Лилетта, она часто повторяла: «Ты правильно сделал, что родился!»

Она говорила, что я как сорняк, что от меня невозможно избавиться.

Мне эти слова очень приятны, потому что они справедливы.

Верно, я как сорняк: расту везде и всюду.

Я так прожил всю мою жизнь.

И никакие гербициды не могут меня извести.



Я вырос быстрее остальных.

Глядя на фотографию школьного класса, где ты, дылда, выше всех на три головы, люди думают: «Но кто этот придурок? Сколько ему лет?»

А в маленьком провинциальном городке, если ты не такой, как все, перед твоим носом тут же захлопываются двери. Тем более если твой отец завел привычку спьяну валяться в канаве на деревенской площади.

Если ты нежеланный ребенок, если тебя отвергает добропорядочное общество, ты быстро можешь замкнуться в своей ненависти, в насилии, в несчастье. Это почти рефлекс.

Я мог бы разозлиться на весь свет, но этого не произошло.

Я всегда чувствовал, что поддаваться, злиться или пугать – не выход. Что не так добиваются признания.

Никогда не закрывался, оставался открытым, всегда улыбался.

Я был очень веселым ребенком. Внимательным, доступным, готовым слушать.

Готовым прислушиваться.

Любопытство и радость никогда меня не покидали.

Эта вера в жизнь.

Когда в школе мной вышибали дверь, я не принимал это близко к сердцу. Рядом всегда была собака, которая повсюду следовала за мной. С собакой мне было приятнее, чем с учителями. По крайней мере, пес был мне признателен, он видел, что я не желаю ему зла, я гладил его, а он вилял хвостом. Мы оба были счастливы. И этого было достаточно.

Я принимал жизнь по мере ее движения.

Я не вступил в банду. Я переходил от одних к другим, оставаясь одиночкой.

Одиночкой, который нуждался в других людях. И у меня уже было огромное желание Другого. Я общался с американцами, которые были в то время Другими в Шатору. У них были огромные машины, блестящие ботинки, от них приятно пахло мылом. В восемь лет я покупал у них сигареты и виски. Потом ехал к алжирцам, которые тоже были Другими в Шатору, чтобы предупредить их, когда узнавал, что намечается погром.

Еще я много времени проводил на вокзале. Мне нравилось смотреть на людей, которые куда-то уезжали, на тех, кто возвращался, и тех, кто их встречал. Глядя на эти лица, я сам становился путешественником. Иногда я брал билет на причал, чтобы сделать вид, что откуда-то возвращаюсь. Рисуясь, терялся в толпе, готовый что угодно кому угодно наплести.

Я целыми днями болтался на улице, постоянно зависал у кого-то дома, в любое время суток.

Не то чтобы я искал семью, – меня вело любопытство.

Дома никто обо мне не заботился. Поскольку все знали, что спицы меня не доконали, было ясно, что я все переживу. Так что меня просто оставили в покое.

Я никогда не видел в том неприятия, только доверие.

Свободу.

И всегда умел этим пользоваться.

Здесь, как и там, в Другом.



Я не доверяю образованию, как и любому виду обучения.

Ребенка надо любить и оставить в покое.

Быть любимым – единственное, что дает свободу, силу.

Образование может сделать тебя придурком, обременить.

Худший из всех путей – у тех, кого не любили, а лишь воспитывали.

Что до меня, мое воспитание можно назвать подзаборным. И это здорово. На помойке можно найти все что угодно.

Если тебя любили, у тебя достаточно сил воспитывать самого себя.

Быть другим.

Ребенок – всегда поэт.

Зло – это то, что противится нашим детским чувствам.

Все, что омрачает нашу поэзию.

Дети должны просто жить. Мы ничего не можем им навязать, мы ничего не должны им навязывать, тем более то, что нужно нам. Их сразу видно: детей, что пребывают в радости, и тех, кто целиком во власти родителей. Тех, кто живет своим настоящим, и тех, кому их настоящее не принадлежит.

Ребенок должен найти собственные ответы.

То есть отвергнуть родительские.

Все готовые ответы.

Это проза, которая только иссушает его поэзию.

Вопрос должен вести его к следующему вопросу. Как в Талмуде, этом великолепном букете вопросительных знаков.

Ребенок должен идти своим путем. Путем, который приведет его к самому себе.

Поэтому мы должны оставить его в покое.

Позволить ему разрушать тебя, – потому что, хочешь ты того или нет, твой ребенок тебя cломает. Во всяком случае, надо желать, чтобы у него получилось. И чем быстрее он тебя сломает, тем лучше, потому что тем быстрее в глубине души он тебя восстановит. На свой манер. С того времени, как обретет свое Другое.



Мой детский взгляд не изменился.

Возможно, белки немного пожелтели из-за ставшей более хрупкой печени, но это все.

У меня все то же желание узнавать, с теми же интересом и радостью.

Та же невинность младенца.

Тот же детский аппетит. Сегодня, как и вчера, мне по-прежнему хочется быть немного вне закона, то есть свободным. Взрослые всегда раздражают меня своими правилами и границами.

Я не верю в мудрость. Не верю в опыт. В капитал, который накапливался годами и который мог бы сделать нас лучше. Я не хочу ничего развивать. Не хочу считать как бухгалтер.

Что мне нравится, так это свежесть. Быть эфемерным.

В это мгновение и в следующее.

Если у меня и есть какой-либо талант, так это быть свободным.

Я не хочу рассуждать, никогда, – только открываться.

Открываться и принимать.

Часто говорят, что во мне есть колдовская, животная сила, особый нюх.

Я довольствуюсь тем, что наблюдаю за людьми, которые меня окружают, прислушиваюсь к ним.

Мне нравится жить, наблюдая за тем, как живут другие.

Оглядываясь по сторонам.

Оставаясь открытым.

Позволяя тянуться нити.

Обращаясь ко всем существам, чтобы вникнуть в бытие всего сущего.



Моя жизнь – всего лишь взгляд.

Я смотрю на окружающий мир и тех, кто в нем обитает.

Я наблюдаю другие процессы, другие времена.

Я есть то, что вижу и чем живу.

Эйзенштейн Сергей

Вместо того чтобы прислушиваться к себе, зацикливаться на своих трудностях, страхах и тревогах, я предпочитаю жить.

Автобиография

То есть слушать не только себя, но и кого-то еще.

Сергей Эйзенштейн

Того, кто сделает меня другим.

Автобиография

Если я останусь там, внутри себя, замкнутым, я стану похож на засыхающее без воды растение, завяну и умру.

Fisse, scrisso, amo...\".

Как бы хотелось исчерпать статью о себе столь же скупо--тремя словами.

Я всегда ненавидел все внутреннее, это напоминает мне Министерство внутренних дел. Я предпочитаю внешнее, других людей.

Сами слова при этом были бы, вероятно, иными, чем эти три, которыми резюмировал свой жизненный путь Стендаль.

Эти три слова -- по-русски: \"Жил, писал, любил\"--согласно завещанию Стендаля, должны. были служить эпитафией на его могиле.

У меня даже и дома нет, – просто проходной двор.

Правда, законченным я свой жизненный путь не полагаю. (И боюсь, что на нем предстоит еще немало хлопот.\')

Дом – это когда супружеская пара, дети. Или фамильный дом. А я всегда в разъездах. Без чемодана, без багажа.

А потому в три слова улягусь вряд ли.

Ни тут, ни там.

Но, конечно, три слова могли бы найтись и здесь.

Я никогда не останавливаюсь.

Для меня они были бы:

\"Жал, задумывался, увлекался\".

Остановиться – значит умереть, ввергнуться в старость, а так стареть я не хочу.

И пусть последующее послужит описанием того, чем жил, над чем задумывался и чем увлекался автор.

Когда я в движении и ничто меня не стесняет, я вновь чувствую удовольствие от жизни, от желания жить.

\"

АВТОБИОГРАФИЯ

Это не бегство, это вызов. Зов жизни.

Не могу похвастать происхождением.

Жизни, которая всегда так меня впечатляет.

Отец не рабочий.

Мать не из рабочей семьи.

Потому-то я и остался бродягой. Человеком, который просто проходит мимо.

Отец архитектор и инженер. Интеллигент. Своим, правда, трудом пробился в люди, добрался до чинов.

И который всегда отправляется в Другое.

Дед со стороны матери хоть и пришел босой в Питер, но не трудом пошел дальше,. а предпочел предприятием -- баржи гонял и сколотил дело. Помер. Бабка -- \"Васса Железнова\".

В Другое, которое идеально мне подходит.

И рос я безбедно и в достатке. Это имело и свою положительную сторону: изучение в совершенстве языков, гуманитарные впечатления от юности. Как это оказалось все нужным и полезным не только для себя, но -- сейчас очень остро чувствуешь -- и для других! (Нужны для юношества средние художественные! учебн[ые] заведения! [Это] моя мечта\")

Но вернусь к себе.



Итак, к семнадцатому году я представляю собой молодого человека интеллигентной] семьи, студента Инст [итута] гражд [анских] инженеров, вполне обеспеченного, судьбой не обездоленного, не обиженного.

Спицы в мамином животе, мне еще случается их ощущать.

И я не могу сказать, как любой рабочий и колхозник, что только Окт[ябрьская] революция дала [мне] все возможности к жизни.

Что же дала революция мне и через что я навеки кровно связан с Октябрем?

Эти уколы, – мне необходимо бежать от них, чтобы выжить. Моя необузданность, мои выходки, скитания… они всегда со мной, мои спицы. И каждый раз возвращается старый рефлекс – от них увернуться.

Революция дала мне в жизни самое для меня дорогое -- эти она сделала меня художником.

Если бы не революция, я бы никогда не \"расколотил\" традиции -- от отца к сыну -- в инженеры.

Увернуться от нарциссизма, который пытается запереть меня в себе.

Задатки, желания были, но только революц [ионный] вихрь дал мне основное -- свободу самоопределения.

Не задерживаться в этих состояниях, не ощущать их веса и уколов. Не оставаться в этом. Но предоставить себя – себе. Избавляясь от своих бесов, от жестокости, от неприятия, идя навстречу чему-то еще.

Ибо если самоопределение народов--одно из величайших достижений, то одно же из величайших достижений -- это доступность осуществления своего творчески-трудового идеала каждым человеком.

В буржуазном обществе этого нет. Там профессиональное рабство, зависимость. А особенно в так наз [ываемых] \"свободных\" профессиях.

Любви.

Не то у нас. Начиная с любого пионера, который точно может начертать себе пути своих идеалов, зная, что страна, партия в государство помогут ему всем; так и в любой, сложной, \"вольной\" профессии художника, писателя -- то же самое. Для социализма вы можете трудиться в той профессии, кою-:

Нельзя вступать в жизнь через насилие. Насилие упраздняет жизнь, оно все упраздняет.

рая вам особенно дорога, в которой вы и дать можете больше всего.

В критический момент (третий курс института) я вкушаю впервые эту свободу выбора своей судьбы, которая сейчас записана в параграфах прав трудящихся Конституции.

Любовь, напротив, это то, что позволяет забыть себя. Открыть себя другому, без остатка, отдаться, даже став уязвимым, плевать, это часть любви.

Происходит это в самый разгар гражданской войны.

Тогда я не говорю о Христовой любви, не принимаюсь скулить: «Почему ты меня бросаешь?» Нет, никто никогда никого не бросает. Всякий раз мы бросаем самих себя. И можем любить в одиночку, продолжать любить – или разлюбить.

В семнадцатом г [оду] я был призван в школу прапорщиков инженерных войск. [Она скоро] расформирована, а в феврале восемнадцатого г [ода1 я уже вступаю в военное строительство,-- [путь] от телефониста до техника и поммладпрораба.

Я никогда не обвиню кого-то в том, что меня бросили. Для любви мне никто не нужен. Никто, кроме меня, не может перестать любить, отпустить себя, начать обжираться, напиваться, орать.

Любопытно, .что [моя] художественная] деятельность начинается с РККА. Культработа в строительстве. (Комиссар пишет. Инженеры играют.)

Переход в Политуправление] Запфронта.

Путь к выживанию – никто не найдет его для меня.

Декоратор фронтов [ой] трупп[ы]. Елисеев. Агитпоезда. 1920-й [год]. Пузатый пан-паук, прокалываемый красноарм [ейским] штыком.

(Докололи сейчас!)

Чтобы ступить на него, надо начать уходить.

Выбор: в институт, в искусство?!

Уходить от себя.

Попадаю в Москву. В Акад[емию] Генштаба, по восточн[ым] языкам. :

Первый Рабочий театр Пролеткульта.

Уйти в Другое.

Приезжаю в театр \"вообще\". Но то, что театр был рабочим, оказалось не случайно. Из театра \"вообще\"--это становится революционным] театром.

Туда, где я снова могу принимать. Принимать и любить.

С этим же театром мы врастаем (1924) в первую киноработу -- \"Стачку\" (\"К диктатуре\") -- цикл картин по истории партии.

Обновиться, чтобы любить сызнова.

И если революция привела меня к искусству, то искусство целиком ввело в революцию. Углубление в историю партии и

революц [ионное] прошлое русского народа давало то идеологическое наполнение, без коего невозможно большое искусство...



И это второе, что дала мне революция,-- идейное наполнение для искусства.

В себе, как и в других, нужно любить все, что переливается через край, все, что выходит за пределы, все, что ускользает, все недостатки, слабости и ошибки.

Искусство подлинно, когда народ говорит устами художника.

И это удавалось.

Все это вещи, которые делают нас людьми.

То, чего не имеют художники в мире нигде.

Не стоит этого бояться.

Но наша страна дает художнику еще больше: она дает ему метод познания \"тайн\" своего искусства.

Углубление в каждую область не может не привести к ощущению ее диалектики. Но философское обобщение возможно, лишь [когда] базиру [ешься] на методе.

Вот почему я люблю изобилие, излишества, люблю трагедию, комедию, люблю идти до конца, даже если это нелепо, – и тем лучше, если это нелепо.

Встреча с методом.

Проблема выразительности актера.

Во всяком случае, я не верю в смешное, отношу это только к политикам.

Итак, советский строй дал мне еще и самое нужное: метод и твердую философскую базу для теоретических] исканий.

Мы никогда не бываем смешны.

Скоро надеюсь перейти в стадию нахождений.

Из дальнейших этапов интересна заграница.

Даже в наших худших проявлениях.

Заграница -- это как бы университет и зачет на выбор классовой позиции человека.

Смешна только власть. И ненавистна.

Видел все там -- от миллионера до нищего. Колониальную эксплуатацию Мексики, негров. Воочию -- буржуазный строй. Заграница может работать двояко. Предельная закалка.



\"Бежин луг\" упоминаю, ибо с ним связано одно из самых сильных переживаний творческой жизни.

Не только меня защитили, но и сам я творчески основательно защитился... * * *

Я не люблю власть, потому что не люблю ни командовать, ни подчиняться.

И вновь я на работе, несмотря на все козни.

Мы \"ответили\" \"Александром] Невским\".

Мерзость человеческая всегда начинается с жажды власти. Никакого выхода из этого не найти.

И вот вы видите, что советский строй:



1. Сделал меня художником.

2. Дал мне идейную на[полненность].

Чудо – это Другое.

3. Дал мне теоретическую] базу для научной работы.

Чудо – это жизнь.

4. И не дал мне пропасть в один из самых тяжелых творческих моментов моей биографии; в тот момент, когда человеку нужны и поддержка и доверие.

И я могу сказать, что мне, как и каждому. Советская власть дала все.

В жизни, где все открыто и все возможно.

Неужели же я останусь в долгу перед своей Родиной?!

Захватывающее, как свободное падение.

И как каждый из нас, я отдаю и отдам себя целиком нашей Родине, великому делу строительства коммунизма.

В ней никогда ничто не застывает. Жизнь – она движется, рычит, царапает, взрывается, она приходит и уходит.

Это дикое животное.

Власть все еще хочет принудить нас к оседлости.

Обездвижить.

Посадить в клетку.

Она хочет, чтобы мы всегда были равны себе.