— С нуля.

Но кому до этого было дело. «Bull Ring» стал новым местом встреч старых друзей, значит — все ходили туда.

— Тогда по штуке.

— Легко, — Борис поставил на стойку пустую рюмку, — а если я завтра не позвоню, значит — отбой, не надо. Пошли к Бультерьеру.

А самым центровым» местом был музыкальный магазин «Ringway Music», где торговали примерно тем же, чем и у Джорджа Клея. Все с виду крутые подростки тусовались у входа: курили сигареты, ели чипсы, обсуждали последние пластинки. «А значит, достаточно влиться в это движение, и все завертится» — подумал я. Поэтому написал объявление. А через несколько недель, ясное дело, ко мне пришел Гизер.

Бультерьер сидел у дальней стены с двумя высокими девушками в рыжих париках. Увидав Бориса, он сразу что-то коротко шепнул девушкам. Обиженно надув щечки, девушки встали и отошли к стойке.

Бультерьер был невообразимо толст и весел. Несколько минут он выражал свою радость от встречи с Борисом, потом начал рассказывать какой-то длинный анекдот и вдруг, не закончив, спросил:

— Калаши есть? Сто калашей нужно, позарез.

Этот Гизер был вовсе не таким простым парнем, как вы могли подумать. Во-первых, не сквернословил. Часами просиживал за книжками о китайской поэзии, читал о войнах древних греков и тому подобные, чертовски серьезные вещи. И не ел мяса. При мне попробовал его только раз, когда мы застряли в Бельгии и подыхали от голода. А на следующий день после хот-дога был в больнице. Ну, не лезло в него это мясо, а значит, старые добрые бутерброды с беконом были, скорее, не для него. Когда я с ним познакомился, он курил до херища травки. Когда мы приходили, скажем, в клуб, он сразу начинал наваливать о червоточинах в вибрации сознания и тому подобной бредятине. И что-то у него было не так с чувством юмора. Я всегда при нем кривлялся, испытывая на прочность его самообладание и нежелание смеяться, это меня распаляло еще больше и мы могли ржать часами.

— Есть. В Крыму. Цена обычная.

— Беру! Куда идти?

Гизер играл на ритм-гитаре в «Rare Breed» и выходило это у него весьма недурственно. Самое главное — он отлично вписывался в движняк со своим хаером а ля Христос и усиками Гая Фокса. Он мог позволить себе обалденные шмотки, этот Гизер. Окончив школу, получил настоящую работу стажера-бухгалтера на заводе. Платили там жалкие гроши, но и так он получал больше меня, несмотря на то, что был на год младше. И практически все спускал на тряпки.

Борис вырвал листок из записной книжки, написал телефон.

— Севастополь. Телефон запомни и потеряй. Сожги лучше. Спросишь Вадима, скажешь — от меня, забрать то, что я не взял. Ему ничего не давай, я уже заплатил. Все деньги — мне. Нормально?

— Не то слово!..

Если говорить о моде, для стиляги-Гизера не существовало понятия экстрима в одежде. На репетиции он приходил в желто-зеленых клешах и ботинках на серебряной платформе. Глядя на него, я спрашивал:

— Теперь у меня к тебе вопрос. Большие пушки. Ракеты. Нестандарт, по чертежам.

— Очень дорого.

— Золото и платина. Слитки без клейма. В диком количестве. А могу и просто деньгами…

— Какого хрена ты это напялил?

— Нет. Самое оно. Вертолетный завод под Казанью. Сделают все, у них денег нет. Только через начальство не суйся. Вот, дай твою книжицу.

И Бультерьер записал Борису в книжку номер телефона.

— Это сжигать не обязательно. Спросишь Александра Ильича. Сошлешься на меня, все объяснишь — не по телефону, разумеется. Видишь, как хорошо? Да, арбалеты нужны?

— Нет, вроде…

Но тут встрепенулся Хафизулла:

— Арбалеты? Какие?

По секрету скажу, я и сам в вопросах одежды не был консерватором. Рубахой мне служил верх от пижамы, а вместо ожерелья носил на шее бечевку с водопроводным краном от горячей воды. Говорю же вам, нужно было пофантазировать, чтобы выглядеть без денег как рок-звезда! Я должен был пораскинуть мозгами. И никогда не носил ботинок, даже зимой. Всякие разные спрашивали, из какой «Бурды» я черпаю вдохновение для своей одежды. А я им в ответ, я голодранец и никогда, бля, не моюсь.

— Пистолет, стрелы металлические, убой — двадцать пять метров.

— А прицельная дальность?

— Столько же… Да пойдем, взглянешь. У меня образец в багажнике.

Борис с Василием пытались возразить, но глаза Хафизуллы загорелись. Бультерьер с трудом выбрался из-за стола и, тяжело переваливаясь, пошел к выходу. Хафизулла — за ним. Борис и Василий — тоже.

Люди думали, что я сбежал с дурки. А глядя на Гизера, сразу же думали: «Держу пари, этот играет в группе». У него для этого было все. Парень был суперинтеллигентный, наверняка, мог бы открыть собственную фирму с табличкой на двери «Geezer Geezer Ltd». Но самое большое впечатление на меня произвели его тексты. Они были, в натуре, офигенными: впечатляющие тексты о войнах, супергероях, о черной магии и вообще о таких вещах, что в голове не помещалось. Когда впервые он мне их показал, я предложил:

Низкая спортивная машина Бультерьера стояла не в переулке, а за углом, в абсолютно темном дворе.

— Вот, — Бультерьер откинул багажник, посветил фонариком, — игрушечка.

Арбалет оказался совсем маленьким, такой легко помещается за пазухой. Хафизулла повертел его в руках, ловко взвел тетиву.

— Гизер, мы должны писать свои песни и использовать твои тексты. Они классные!

— Стрела есть?

Бультерьер протянул короткую алюминиевую стрелу со стальным наконечником.

Мы скорешились, я и Гизер. Никогда не забуду, как однажды весной или в начале лета 1968 года шатаемся по «Bull Ring», и тут, откуда не возьмись, перед нами вырастает патлатый блондин в невообразимо облегающих штанах и хлопает Гизера по плечу:

Хафизулла наложил стрелу.

— Во что бы попробовать?..

— Осторожно. Убьешь кого-нибудь.

— Нет. Дай-ка фонарик.

— Ёрш твой клеш, Гизер Батлер!

Хафизулла отошел вглубь двора, посветил фонариком на деревья.

— Вот, здесь, видишь — листок? У самого ствола? Иди сюда.

Тот поворачивается и говорит:

Бультерьер подошел.

— Ну?

— Роб! Как дела, старина?

— Буду стрелять от машины.

— Света не хватит. Фонарик слабый.

— Я без света.

— Э, ну знаешь. Могло быть и хуже.

— Че-го?!

Хафизулла побежал к машине. Бультерьер заторопился следом.

— Подожди, а то в меня попадешь. Потеряешь стрелу…

— Заплачу.

— Тогда давай.

— Роб, познакомься, это Оззи Зиг. Оззи, это Роберт Плант. Пел когда-то в «Band Of Joy».

Хафизулла послюнявил палец, поднял над головой, проверяя ветер. И выстрелил с бедра, вроде бы даже и не целясь.

— Пошли за стрелой.

— Пошли. Я слыхал, она в дерево воткнулась.

— Разумеется.

— Как же — говорю, узнавая лицо. — Видел тебя на каком-то концерте. Вокал зашибись, старичок.

Стрела торчала в стволе дерева, пробив посередине тот самый листок. Бультерьер присвистнул.

— Спасибо — Плант ослепляет нас своей очаровательной, во весь рот, улыбкой.

— Ну, ты…

— Арбалет хороший. Очень хороший.

— Хорошо. Чем занят сейчас? — интересуется Гизер.

Хафизулла еще раз взвел тетиву, спустил ее вхолостую, прислушиваясь к звуку. Снова повторил:

— Хм, раз об этом спросил, я получил работу.

— Хороший. Попрошу Бориса, пусть купит.

— Бери. Дарю.

Бультерьер хлопнул Хафизуллу по плечу. Вернулись к машине, где стояли Василий и Борис. Бультерьер чесал затылок, посмеивался.

— Это… Это класс! На!

Он полез в багажник и вытащил оттуда два колчана-браслета со стрелами.

— На. В каждом — по десять стрел, можно на руке носить, если ментов рядом нет. Ага, у тебя рукава широкие, давай прямо под рукав. Помочь?

— Сам. Спасибо.

— Клево. В какой группе?

Интересно, что бы там нащупал Бультерьер у Хафа под рукавом, подумал Василий. Ведь там уже и так целый арсенал.

— Во. Арбалет за пазуху. Главное — он у нас за оружие не считается. Найдут — конфисковать не смогут. Удобная вещь. Как тебя звать?

— Хафизулла.

— «The Yardbirds».

— Татарин? У меня много татар знакомых…

Василий ткнул Хафизуллу локтем в бок, но Хафизулла все равно ляпнул:

— Ого! Поздравляю, старина! Это уже что-то. А они часом не распались?

— Турок.

— По-русски здорово говоришь. А откуда ты? Я Турцию хорошо знаю.

— Да, но Джимми, помнишь гитариста Джимми Пэйджа, хочет продолжать, и басист тоже. У них есть контракты на выступления в Скандинавии, еще не время разбегаться.

— Он турок-месхетинец, — поспешно вставил Борис.

— А… Ну, удачной охоты. Пошли, выпьем. Чтобы у нас с Борей все срослось.

— Ну и классно! — говорит Гизер.

Бультерьер захлопнул багажник.

Кто-то входил в дверь гостиницы «Кубань», кто-то очень знакомый… Борис резко остановился. Но человек тоже вдруг остановился, и они с Борисом встретились взглядами.

— Хм. Правда я еще не определился подписаться мне на это или нет, — Плант пожимает плечами — Знаешь, у меня тут кое-что наклевывается: собрал свою команду.

— Освальд!

Освальд остался жив. Лысая голова его была забинтована, но, видимо, пуля Талгата только оцарапала череп.

— О! Клево! — спрашивает Гизер — Как называетесь?

Освальд испуганно отпрянул в темноту. Хафизулла выхватил из-за пазухи свой новый арбалет, но замешкался, пока тащил из колчана стрелу.

— Туго идет, шайтан!

— «Hobbstweedle».

Застрекотал мотор. У Освальда, оказывается, здесь стоял мотоцикл. Василий прицелился из пистолета, но Освальд уже свернул за угол.

— Борь, за ним?



— Нет. По дворам уйдет. Скорей домой! Буль, пока, у нас проблемы.

Бультерьер развел руками и поплелся назад, в Буфет, где его ждали две обиженные девушки в рыжих париках.

Позже, когда Плант удалился, спрашиваю у Гизера, мол, паренек совсем без башни:

Снова проносились за окнами темные туши домов, мелькали перекрестки, переулки выливались в проспекты, с проспектов Борис опять сворачивал в переулки и тихо чертыхался.

— Мы, значит, на минах плясали все это время. Освальд жив. В Буфет он ходил проверить, там ли я. Хорошо, мы были на улице, заметили его. А он — нас. Это плохо. Мы успели выехать от меня. Очень повезло. Но селедки уже там, ждут. Я уверен. Черт! Шайтан!

— Он что, в натуре, хочет похерить группу с Джимми Пэйджем ради какой-то «Хоббсхрени»?

— Свиные уши! — добавил Василий.

Борис остановил машину во дворе за два квартала от своего дома.

— Вроде, никто не следил. Я бы заметил. Теперь смотрите внимательно. И пошли.

Гизер пожимает плечами.

Подозрительных людей первым заметил Хафизулла. Собственно, и подозревать тут было нечего, все сразу ясно: черная кожа курток, мамелюкская прическа. Борис предупредил, что в Москве так могут выглядеть безобидные мальчишки. Но у безобидных мальчишек нет автоматов.

А у этих двоих автоматы были.

— Ну, может, он побаивается, что из этого ничего не выйдет. Но присоединится к ним, если сменят название. Под вывеской «The New Yardbirds» долго они не продержатся.

Вдали, шагов через сорок, Хафизулла углядел еще двоих. Видимо, люди Рыбака окружили дом.

— В подъезде тоже есть? — шепотом спросил Хафизулла у Бориса.

— Полагаю, даже много. А надо все сделать тихо.

— Во всяком случае, это звучит лучше, чем этот долбаный «Hobbstweedle».

— Так я — тихо.

— Что правда, то правда.

— А они — громко. Они очень шумные. Кто-то обязательно стрельбу подымет. И тогда надо квартиру менять…

— Не надо. Я через окно влезу. Дома веревка есть?

— Есть, но… А ты влезешь?

В обществе Гизера неоднократно попадались нам такие люди как Роберт Плант. Мне казалось, что Гизер знает всех. Он крутился среди клевых парней, ходил на классные вечеринки, употреблял правильные наркотики, водил дружбу с людьми, которые что-то значат. Я радовался тому, что принимаю в этом участие и привыкал к новой жизни. Нас тяготило только одно: наша группа «Rare Breed» была полным отстоем. По сравнению с нами, «Hobbstweedle» играли как «The Who». Когда я пришел в группу, говорилось, что «мы экспериментируем». У нас был улётный сценический реквизит и огни стробоскопов, как будто мы хотели стать вторыми «Пинк Флойдами». Очевидно, в этом не было ничего плохого — позже охотно делал себе химическую промывку мозгов под «Interstellar Overdrive» — но мы играли в другой лиге. «Pink Floyd» выступали для богатеньких деток из колледжа, а мы, бля, были их полной противоположностью. Во всяком случае, «Rare Breed» топталась на месте, о чем догадывались и я, и Гизер. Каждая репетиция — это бесконечный спор, в каком месте должно быть соло на бонгах. Хуже всего было то, что с нами играл типок по прозвищу «Кирпич», который косил под хиппаря из Сан-Франциско.

— Влезет, влезет, — подтвердил Василий, — только во дворе надо всех убрать, и очень тихо. Сделаешь, Хаф?

Хафизулла кивнул.

— «Кирпич» — мудак! — говорю я Гизеру.

В подворотне соседнего дома маячили две красные звездочки — огоньки сигарет. Самих людей не было видно. Хафизулла пальцем прикинул ветер, выдернул стрелу из колчана. Взвел тетиву на арбалете, наложил стрелу. Держа арбалет в одной руке, другой вытянул кинжал из ножен, спрятанных в складках пояса.

Стрела и кинжал полетели одновременно. Две красные звездочки неровно опали вниз — и погасли. Послышалось глухое короткое шуршание рухнувших тел. И стон.

Хафизулла бросился вперед. Стон оборвался. Хафизулла цокнул языком. Борис и Василий тоже пробежали в подворотню. Хафизулла стоял над двумя трупами в черных кожаных куртках. Кинжал он уже спрятал обратно в ножны, а стрелу снова наложил на взведенную тетиву.

— Один гуляет под окнами, еще пятеро — во дворе. Расставлены грамотно. А раз так, то там, где совсем темно, должно быть еще двое. И все друг друга видят. Значит, берите сигареты и курите. Издали они примут вас за своих. Я пошел.

— Ты чего? Он парень в поряде.

Василий и Борис нервно курили. Со двора не доносилось ни звука. Вдруг совсем рядом раздался незнакомый тихий голос:

— Вань, пусто? Ждать надоело, черт, взломали бы лучше дверь. Огня дай…

— Нет, «Кирпич» — мудак!

Зашедший в подворотню парень не успел понять, что произошло. Василий с Борисом ударили его одновременно. Борис склонился над упавшим телом, достал из своего кармана нож (тот самый, наверное, со следом от пули, решил Василий) и несколько раз погрузил лезвие парню в горло. Вытер лезвие о штаны трупа, спрятал нож.

Со стороны двора раздалось осторожное посвистывание. Хафизулла закончил. Он стоял под окнами первого этажа над трупом и заправлял стрелу в колчан.

— Расслабься, Оззи.

— Идин-ага, говорите, веревка есть?

— На кухне, белый шкафчик у окна. Там всякая снаряга. Есть и тросс, альпинистский. Его хватит. Лезешь?

— А куда?

— Гнать на хуй этого «Кирпича»!

— Прямо здесь. Балкон на шестом этаже. Дверь должна быть открыта. Не напугай никого, а то ваши еще стрельбу подымут…

Цепляясь за щели пежду кирпичами, Хафизулла начал ловко карабкаться на стену. Вот и первый балкон. Ловко вскочив на перильца, Хафизулла подпрыгнул и уцепился за следующий балкон, сразу подтянулся…

И так далее.

В квартире зажегся свет. На балкон вышла старушка, поглядела вниз. Потуже запахнула халат.

— Вороны, что ли… — пробормотала она. Закурила сигарету.

С остальными участниками группы у меня не было никаких трений. Но как только на сцене появлялся «Кирпич», меня переклинивало. Было ясно, что дальше так продолжаться не может. В конце концов, даже Гизер начал выходить из себя.

Пока старушка курила, Хафизулла неподвижно висел на руках под ее балконом. Но вот окурок полетел вниз, старушка вернулась к себе. Погасила свет. Хафизулла подождал еще минут пять и полез дальше. Четвертый этаж, пятый… Шестой.

Помахав рукой, Хафизулла скрылся в квартире. Шума не было. Свет тоже не зажигали, догадались, наверное, что не стоит. Через некоторое время Хафизулла снова появился на балконе. Закрепив конец тросса на перильцах, он скинул тросс вниз. Длины хватило.

Первой спустилась Ольга, быстро перебирая руками. За ней — три девушки. Несколько раз загремев копытами по чужим балконам, соскользнул Пурдзан. Мин-хан долго проверял тросс на прочность, зато спустился почти молниеносно. Хафизулла отцепил тросс, смотал его в тугую бухту, закинул на плечо и прикрепил к своей куртке. После чего начал спускаться тем же способом, каким поднимался. На этот раз, к счастью, старушка с третьего этажа не выходила на балкон покурить.

Единственное выступление, которое я запомнил с тех пор, вроде как с «Rare Breed», хотя могли играть и под другим названием и с другими людьми (составы менялись ежеминутно), состоялось на Рождество в пожарной части Бирмингема. Среди зрителей было двое пожарных, одно ведро и лестницы. Мы заработали на шестерых полпива с лимонадом. Однако то выступление имело для меня особое значение, впервые я ощутил на себе боязнь сцены. Ох, ё-моё, как я тогда срал в штаны! Сказать, что я нервничал перед концертом это все равно, что сказать, если рванет атомная бомба, то будет немного больно. Когда выходил на сцену, меня хватал долбаный паралич. Пот льется, во рту сушняк, как на мормонской свадьбе, ноги ватные, сердце херачит, руки трясутся — полный комплект. В натуре, думал, что обоссусь. Никогда в жизни этого не чувствовал. Чуть раньше, припоминаю, осушил бокальчик, чтобы немного остыть. Не помогло. Выпил бы и двадцать, если бы деньги были. Закончилось все тем, что я прохрипел несколько вещей, пока не навернулся динамик и мы оттуда свалили на хер. Папане об этом ничего не сказал, только снял рабочий динамик с радиолы, а туда поставил сгоревший.

Хафизулла мягко приземлился.

— Хороший тросс, Идин-ага. Возьмем с собой, можно? Или я его назад верну?

Пообещал себе, что куплю ему динамик, как только найду нормальную работу. И мне пришлось бы ее найти, потому что, судя по концерту в пожарной части, на музыкальном поприще я вряд ли чего-либо добьюсь. А несколько дней спустя решил навсегда завязать с вокалом. Помню разговор с Гизером в пабе.

— Не надо, — поспешно ответил Борис, — в смысле, возвращаться не надо. Пошли к машине.

Машина у Бориса была, конечно, большая, но девять человек в ней все равно поместились еле-еле. На заднем сидении уселись Хафизулла, Пурдзан и Мин-хан, а девушки — у них на коленях. Василий и Ольга втиснулись спереди, рядом с Борисом. Ольга не захотела садиться к Василию на колени, но сидели они так тесно, что Василий постоянно чувствовал левым боком ее теплый бок.

— Главное, ментам не попасться. Если что — всем женщинам по моей команде пригнуться.

— Хватит с меня, чувак, это пустая трата времени.

Но никаких помех по пути не было. Борис старался ехать по узким улочкам, редко пользуясь проспектами. На каком-то мосту впереди показался мотоцикл.

— Прибавь-ка, — тихо сказал Василий.

Борис помотал головой.

Гизер морщит лоб и разминает пальцы. А потом говорит приглушенным голосом:

— Да мало ли в Москве мотоциклов…

Но он и сам уже заметил белую повязку на голове мотоциклиста. Увеличил скорость…

На мотоцикле был Освальд!

— На работе предложили повышение. Буду третьим в бухгалтерии.

Борис даже зарычал:

— Удача! Держитесь крепче.

— Так значит все ясно, так ведь?

Освальд оглянулся. Оскалился, хотел свернуть — но свернуть с моста было некуда. Борис дернул руль, машина крылом толкнула мотоциклиста. Мотоцикл ударился в ограждение моста, Освальда вышибло из седла и он, кувыркаясь, полетел в темноту.

— Жаль, мост через реку, а то если бы через железную дорогу, то можно не беспокоиться.

— Выживет? — спросила Ольга.

— Живучий, сволочь. Ну, надеюсь, не всплывет. Хотя, говно всегда всплывает.

— Скажем так.

Машина мчалась по пустым улицам. Небо потеряло мутно-черный цвет, начало голубовато светлеть.

— Куда едем-то? — поинтересовался Василий.

Допили пиво, пожали руки и разошлись в разные стороны.

— К Мишке Карловацкому. Не знаю, что он скажет. Мы посреди ночи врываемся. Но ты, Вась, ему улитку покажешь — он за это нас простит.

— Пока, Гизер.

Длинный пятиэтажный дом, где жил Карловацкий, находился в глубине дворов. Дверь на четвертом этаже оказалась не заперта.

— Не спит. Хорошо. Заходим.

— Держись, Оззи Зиг.

В воздухе тяжело плавал сладкий дым от зажженых ароматических палочек. По стенам висели пестрые картинки — какие-то символы, кажется, индийские и дунганские, а также изображения различных богов, человекообразных и не совсем. Михаил Гаврилович Карловацкий стоял в глубине комнаты, склонившись над обнаженной дамой лет пятидесяти. Самому Карловацкому тоже было лет пятьдесят. Голый по пояс, абсолютно лысый, в длинной черной шелковой юбке он походил не столько на \"народного целителя\", сколько на дэва-людоеда из восточнотурецкой сказки. Это впечатление подкреплялось громадными мускулами, побольше, чем у Пурдзана, и радостно-плотоядной улыбкой.

Жертва, пятидесятилетняя дама, лежала на твердой широкой кушетке лицом вниз. Карловацкий заламывал ей руки за спину и приговаривал:

— Потерпи, Машка, сейчас, сейчас… Так, теперь сама гнись!



Дама выгнулась колесом и застонала.

— Еще добавь! Еще! — орал на нее Карловацкий. Потом сказал спокойно:

— Ну, все. Готово. Как радикулит?

Тук-тук.

— Прошел, — жалобно ответила дама. По ее морщинистым щекам пробежали сверху вниз две черные дорожки — слезы, смешанные с тушью.

Врет, наверное, тетка, решил Василий. Просто повторять боится.

Карловацкий накинул на даму халат. Оглянулся. Расплылся в своей плотоядной улыбке, показав ровный блестящий ряд искуственных металлических зубов.

— А, Боря, привет! Толпа — это с тобой?

— Со мной, — Борис развел руками, — ты извини, Миш, что поздно…

— Уже рано. Полпятого, я встал как раз, а тут Марию прихватило. Машка, давай на кухню, чайник там…

\"Машка\", охнув, поднялась с кушетки. Кивнула гостям, застегивая халат, и заспешила на кухню.

Открываю штору в гостиной и вижу на ступеньках странного длинноволосого парня с усами. Это что же, на фиг, дежа вю? Но нет. Несмотря на волосы и усы, это не Гизер. Выглядит скорее как бомжара. Рядом стоит еще один тип. Тоже с длинными волосами, над верхней губой усы размера кинг сайз. Чуть повыше и немного мне напоминает. Нет, это невозможно. Это не он. За ними во дворе стоит старый голубой «коммер» с большой ржавой дырой в крыле и едва различимой надписью на боку: «MYTHOLOGY».

— Проходите, залазьте туда.

Карловацкий отошел в сторону, пропуская гостей, и тут Василий понял, что он — хромой, причем хромой, скорее всего, от рождения. Из-под юбки выглядывали высохшие скрюченные подошвы босых ног.

— Джон! Ты откроешь дверь?!

Все расселись, кто на полу, кто на кушетке.

— Проблемы у нас, Миш, — повторил Борис и сказал по-турецки Пурдзану:

— Иду, иду!

— Смотай тряпки.

Со времени моего ухода из «Rare Breed» прошло несколько месяцев. Мне стукнул двадцатник и я оставил всякую надежду на то, что когда-нибудь стану певцом или вырвусь из Астона. Ну, есть у меня аппарат. Что с того? Ничего у меня не выйдет! Я убеждал себя в том, что нет смысла пробовать, все провалю — так же как провалил школу, работу, все, за что брался.

Пурдзан снял плащ, смотал тряпки с копыт и тюрбан с головы.

— Ого!.. — удивился Карловацкий. Но не испугался.

«Хорошенький из тебя певец! — повторял я себе — Да и на инструментах играть не умеешь. На что ты рассчитывал, парень?» Дом под номером 14 на Лодж Роуд превратился в Безнадёга-Сити. Я даже поговорил с мамой на предмет моего возвращения на завод «Лукас». Она должна была сказать, что из этого получится. Хозяина «Ringway Music» я попросил снять мое объявление. Оззи Зиг — что за дебильная кличка! Тут Гизер был прав. Поэтому я удивился, когда в девять вечера во вторник передо мной стояли два патлатых типа. Кореша Гизера? Что у них общего с «Rare Breed»? Ерунда какая-то!

— Это болезнь такая? Ты, брат, наверное, Бога ненавидишь, поэтому…

— Это его нормальный вид. И по-русски он не понимает.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук-тук.

— Ясно. А то я слыхал, как один мужик решил сдуру, что он — свинья. Так у него пальцы на руках и ногах срослись, стали, как копыта. И нос загнулся, типа пятачка. Может…

— Нет, — остановил Карловацкого Борис, — Пурдзан — правоверный мусульманин. Хорошо, что он тебя не понял, а то бы за свинью начал драться. Проблема другая. Я просто Пурдзана решил тебе показать, чтобы ты въехал: тут никаких шуток.

Открываю дверь. Неловкая пауза. В конце концов, тот, что пониже и бомжеватого вида, спрашивает:

— Понимаю.

— Вот. Смотри. Вась, покажи Мишке улитку. Не потерял?

И Василий протянул Карловацкому золотую улитку. Блики золотого света упали на лица нарисованных богов.

— Помнишь, Миш, я тебе говорил про Институт Сенеки?

— Да.

— Это ты, Оззи Зиг?

— А ты стал гнать про памирских улиток.

— Помню. Я такую видел на Памире. Залез на гору, там в пещере какой-то дед торчит, отшельник…

Не успел я ответить, как тот, что повыше наклонился и посмотрел на меня внимательно. Я мгновенно его узнал и остолбенел. Он тоже узнал меня и прорычал со злобой в голосе:

— Вы можете подниматься в горы? — удивился Василий.

— А что?

— А, твою так. Это ты.

Карловацкий рассмеялся.

— Ты не смотри, что я колченогий. Бегать не могу, это точно. А по горам — милое дело. Так вот, дед меня не прогнал. Мы с ним поговорили. Он мне картинку показал, вот такую. Я срисовал, как умел.

Глазам своим не верю. На пороге стоит Тони Айомми, красавчик из школы на Бирчфилд Роуд, на год старше меня — тот самый, который принес на Рождество в школу электрогитару и наделал столько шума, что учителя озверели. Не видел его пять лет, но немного слышал о нем. По окончании школы он стал в Астоне человеком-легендой, все дети его знали, и если хотели играть в группе, то только вместе с Тони. Увы, он был обо мне иного мнения.

Карловацкий порылся на книжных полках среди многочисленных папок и брошюр. Наконец, он вытащил клочок бумаги. А на клочке была нацарапана рыба — с четырьмя ногами, двумя руками и в шапке, похожей на византийский шлем.

— Пойдем, Билл! — говорит Тони бомжеватому. — Потеря времени, да и только.

— Вот, — сказал Карловацкий, — не знаю, что это. Дед говорил, что звать — Карсабала, вроде как бог путешествий. Не простых, а на золотом коне. И еще показал такую штуку, объяснил, как пользоваться. Он сам не пользовался, это только один раз можно сделать. Прикладываешь ее ко лбу и думаешь о том месте, куда тебе надо.

— А почему не пользовался-то? — поинтересовался Мин-хан.

— Подожди-ка! — отвечает Билл. — Что это за тип?

— А она на месте остается. Ты — там, а она — здесь. Мы с дедом много говорили, он мне предложил вместо него торчать. Он улетит, куда хочет, \"золотой конь\" мне останется. А я подумал: нахрена я там буду торчать? А взять ее с собой — так я же деду обещать должен, что никуда не уйду.

— Обмануть… — хмыкнул Хафизулла.

— Вот что я тебе скажу: никакой он не Оззи Зиг и никакой он не певец. Этого идиота зовут Оззи Осборн. Валим отсюда!

Карловацкий перестал улыбаться.

— Подождите минутку — встряю я в их разговор. — Откуда вы знаете этот адрес? Откуда слышали про Оззи Зига?

— Нельзя. Отшельника нельзя обманывать. Сам потом пожалеешь.

Мария принесла поднос с чашками и чайником.

— «Оззи Зиг ищет группу» — говорит Билл и пожимает плечами.

— О! Чаек! — обрадовался Карловацкий, — Борь, чайку давай…

Борис помотал головой. А Ольга с удовольствием присоединилась к Карловацкому.

— Дунганский отвар. Почему-то его больше любят в Империи. Михаил, так получается, что эти улитки — вроде чертей. Поймал черта, он твое желание выполняет. Не слишком это реально. Я не к тому… Мы сами, вообще-то, прибыли на ней. Но я все равно не понимаю.

— Чего тут понимать?

Карловацкий взял чашку и за один раз отхлебнул половину.

— Я же сказал им снять это чертово объявление еще несколько месяцев назад!

— Система простая. Как с обычными конями. Верхом ездила?

— Да, но…

— Ездила.

— Ну, иди, поговори с ними, еще сегодня там висело.

— Но лощадь надо приручить…

— А теперь представь, что это не лошадь, а черепаха. Очень пугливая. Она ползет не зачем-то, а от чего-то. И всего боится. Ты когда к ней лоб прикладываешь и думаешь о каком-то месте, она сразу тебя пугается — и оттуда ползет…

Ольга зажмурилась. Снова открыла глаза.

— В «Ringway Music»?

— Нет. Как она ползет оттуда, если она — здесь?

— Ага, вот это мне дед и объяснил. Она сразу всюду. Рождается и умирает она только где-то конкретно. Где ничего нет.

— Скорее, где нет порядка, — уточнил Василий.

— А где он есть? — скривился Карловацкий.

— На витрине.

— Но там его вообще нет. А люди живут, и сатиры…

— У нас тоже нет. И мы живем, да еще здорово!

Прикидываюсь равнодушнным.