Солдат поднял свое оружие.

– Дьявол! – вскричал Блунт гневным голосом. – Чего вы хотите от меня?

– Чтобы ты откровенно отвечал на вопросы его величества, – сказал, подходя к нему, Кричтон.

– Ну так я сделаю тогда то, чего не сделал бы для спасения своего мяса от каленых клещей и костей от колеса, – я буду говорить, хотя, клянусь крестом, мне сказать нечего. Я смог бы вынести смерть Друида, – прошептал он, – но видеть его разрубаемым на куски свыше моих сил.

– Что привело тебя сюда? – спросил Генрих. – Разве ты не знал, что заплатишь жизнью за свою смелость?

– Я хорошо понимал последствия моего поступка, – отвечал англичанин, – но желание оказать услугу другу заставило меня пренебречь опасностью.

– Какому другу, негодяй?

– Может быть, с моей стороны слишком самонадеянно называть его так, – отвечал Блунт, – но смерть сближает всех, а моя так близка, что меня можно избавить от некоторых формальностей. Я не сомневаюсь, что моя верность доставит мне достойное место в его памяти.

– Твоя верность кому? – спросил с нетерпением Генрих III. – Королю Наваррскому?

– Шевалье Кричтону, государь.

– Кричтону? – повторил Генрих вне себя от удивления. – Жуаез, – продолжал он, обращаясь к виконту, – этот шотландец обладает необъяснимым влиянием на всех. Каким волшебством достиг он этого?

– Волшебством своего характера и своих манер, государь, – отвечал Жуаез. – Видели ли вы у кого-нибудь такую пленительную улыбку, как у Кричтона, более вежливое и достойное обращение? Прибавьте к этому очарование благородного и геройского духа рыцарства, которым дышат все его слова и поступки, и вы познаете секрет волшебного влияния его на людей. То же самое было с Баярдом, Дюгекленом, Карлом Великим, Годеффруа Бульоном. Есть люди, для которых мы хотим жить, и есть люди, за которых мы готовы умереть. Кричтон из числа последних.

– Вы просто установили различие между дружбой и преданностью, мой милый, – сказал недовольно Генрих, снова обращаясь к Блунту. – Ты, верно, хотел передать шевалье Кричтону что-нибудь важное, – возобновил он расспросы, – если не мог дождаться конца турнира?

– Я хотел только сообщить шевалье Кричтону, – сказал беззаботно Блунт, что пакет, которому он придавал важное значение и который найден самым странным образом, ценой многих опасностей, так же странно потерян.

– И это все, что ты знаешь относительно этого пакета?

– Я знаю, что в нем было что-то роковое, государь. Всем, кто только его касался, он приносил несчастье. Он был потерян так же, как и приобретен – концом шпаги. Первому, кто его взял, он стоил удара кинжалом в грудь, второму – костра, а мне – топора. Пусть такие бедствия обрушатся на ту, в чьих руках находится он теперь!

– Ваше величество, может быть, желает расспросить его о том, что он знает о содержании этого пакета? – спросил Кричтон.

– Нисколько, – отвечал сурово Генрих III. – Мы знаем о ваших интригах и достаточно слышали, чтобы убедиться, что свидетельства этого изменника лишние. Эй! Ларшан, – сказал он, обращаясь к одному из офицеров своей свиты, – пусть этого человека отведут в Шатлэ и посадят в подземелье. Если он будет жив через неделю, то палач освободит его от дальнейших мук.

– Ваше милосердие безгранично, государь, – сказал с презрительной улыбкой Блунт.

– И пусть позаботятся о его собаке, – продолжал Генрих.

– Разве она не пойдет со мной? – спросил, вздрогнув, Блунт.

Он вдруг вырвался из рук державших его солдат и бросился к ногам короля.

– Я не прошу о помиловании, – вскричал он. – Я знаю, что осужден и осужден справедливо, но умоляю вас, ваше величество, не разлучайте меня с моим верным спутником.

Генрих был тронут. Блунт, сам не зная того, затронул его сердце.

– Ты, значит, очень любишь эту собаку?

– Больше жизни!

– Это хороший признак. Ты, должно быть, честен. Но мы, однако, не можем согласиться с твоей просьбой. Это бедное животное может только стонать над твоим трупом, и, я думаю, для тебя будет утешением узнать, что, переменив хозяина, твоя собака найдет другого, который будет ценить ее не менее тебя и лучше сумеет защитить ее. Ступай!

– Государь, моя собака – не придворный, – вскричал Блунт. – Она не будет служить другому хозяину. Сюда, Друид!

Этот призыв, сопровождавшийся резким и коротким свистом, немедленно вернул Друида к ногам англичанина. На шее собаки болтался обрывок веревки, она держала в зубах кусок кафтана солдата, пытавшегося удержать ее.

– Я знал, что никакая привязь не удержит тебя, мой храбрый товарищ, – сказал Блунт, лаская собаку, которая, в свою очередь, нежно лизала его руки. – Нам надо расстаться, старый друг.

Друид внимательно смотрел в лицо своему хозяину.

– Навсегда, – медленно произнес Блунт, – навсегда.

– Уведите его, – крикнул Генрих, – но берегите собаку. Мы дорожим этим благородным животным.

– Одну минуту, государь, и он ваш, – вскричал Блунт, на открытое и мужественное лицо которого легла мрачная тень. – Тяжело расстаться со старым другом. Эта собака, – продолжал он, едва сдерживая свое волнение, – не будет принимать пищу из чьих-либо рук, кроме моих, она не ответит ни на чей призыв, кроме моего. Я должен научить ее повиноваться новому хозяину. Вы найдете его очень покорным, когда я покончу с этим.

– Я сам буду о нем заботиться, – сказал Генрих, взволнованный этой сценой.

– Прощай, Друид! – прошептал Блунт. – А теперь, – прибавил он тихо, – ложись, ложись, старый товарищ.

Друид прилег на землю.

С быстротой молнии Блунт поставил ногу на спину животного, как бы желая раздавить его, и схватил обеими руками веревку, обвивавшую его шею. Друид не сопротивлялся, хотя видел это движение и понимал его значение.

Петля сжала его горло, и в одно мгновение судьба храброго животного была бы решена, если бы Кричтон не успел остановить руку англичанина.

– Стой! – прошептал он. – Я обещаю убить ее, если с тобой что-нибудь случится.

– Вы обещаете иногда более, чем можете исполнить, шевалье Кричтон, – сурово сказал Блунт. – Вы обещали избавить меня от любой опасности, которой я мог бы подвергнуться, исполняя ваши приказы. Теперь мою голову ожидает топор.

– Твое собственное безумие причиной всему этому, – отвечал Кричтон. – Отпусти собаку или я предоставлю тебя твоей судьбе.

Блунт нехотя выпустил из рук веревку.

– Где молитвенник, который я тебе дал? – спросил шотландец.

– Там, куда вы его положили, у меня на груди, где он останется, пока будет биться мое сердце.

– Слава Богу! – вскричал радостно Кричтон. – Отдай его тотчас же королю.

Кричтон отошел, а Блунт вынул из своего камзола маленькую книжку в богатом золоченом переплете.

– Государь! – сказал он, обращаясь к Генриху III, – эта книга, доверенная мне шевалье Кричтоном, выпала из пакета, о котором вы меня сейчас расспрашивали. Она была отдана мне, потому что мессир Флоран Кретьен отказался принять ее, узнав в ней католический молитвенник. Он, кажется, принадлежит вашему величеству, так как на переплете я вижу корону и королевские лилии Франции.

– А! Да это молитвенник нашей матери! – вскричал Генрих. – Де Гальд, дайте нам эту книгу.

– Ваше величество, берегитесь, – прошептал, бледнея, герцог Неверский. – Она может быть отравлена.

– Я первым открою эту книгу, если вы этого опасаетесь, государь, – сказал Кричтон.

– Мы нисколько не опасаемся, – отвечал король. – Эти страницы дышат святостью и благодатью, а не ядом. Но что это, Боже мой! – вскричал он, бросив взгляд на одну из страниц молитвенника, на которой виднелись какие-то странные знаки. – Мы, кажется, попали в змеиное гнездо!

– Что вы нашли там, государь? – спросил Жуаез.

– Заговор! – вскричал в бешенстве Генрих III. – Заговор против нашей жизни и короны.

Эти слова поразили всех как громом. Члены королевской свиты обменялись взглядами, полными тайного подозрения. Кричтон и Генрих Наваррский переглянулись украдкой.

– Но кто же составил этот заговор, государь? – спросил герцог Неверский дрожащим голосом.

– А как думаете вы, герцог? – загремел король. – Кто, думаете вы?

– Гиз.

– Сын нашего отца, герцог Анжуйский!

Воцарилось глубокое молчание, которое никто не решался нарушить, исключая Бурбона, который слегка покашливал, напрасно стараясь скрыть свое удовлетворение.

– Мы уже давно подозревали нашего брата в измене, – продолжал Генрих, видимо, глубоко взволнованный. – Но теперь мы имеем доказательство его вины, начертанное его рукой.

– Значит, вы нашли его письмо, государь? – спросил с беспокойством герцог Неверский.

– Да, кузен, – тихо отвечал король. – Это письмо! Письмо Анжу к нашей матери, слова измены на этих священных страницах. Письмо, внушенное демонами и написанное на слове Божьем.

– Это ложь, государь! Герцог Анжуйский не способен на такое чудовищное и противоестественное преступление. Я отвечаю за него моей головой.

– Отвечайте за себя, герцог, – сказал ледяным тоном Генрих III, – и, – прибавил он вполголоса, – вы поймете, что это не так-то легко. Эти тайные знаки известны только нам, нашей матери и этому изменнику. Они были придуманы для безопасности нашей переписки, когда я был в Польше. Не зная ключа, их невозможно разобрать. Смотрите на это письмо! Для вас оно непонятно, как египетские иероглифы, но мы читаем его так же свободно, как записку любовницы. Видите, здесь не хватает листка. Там было письмо нашей матери, здесь ответ Анжу. Это рассеяло бы последние сомнения, если бы они у нас еще были. Нам изменили вдвойне!

– Государь!

– Виновность Анжу доказана, и он умрет смертью изменника, как и все те, которые участвовали в этом заговоре, хотя бы нам пришлось затопить Лувр благороднейшей кровью Франции. Эшафот не будет убран из этих дворов и палач не прекратит свою работу, пока не будет уничтожена гидра восстания. До сих пор мы были забывчивы, снисходительны, добры. Это не послужило им на пользу. Отныне мы будем безжалостны и неумолимы. Постановление нашего предка, Людовика XI, осуждающее всякого виновного в сокрытии измены на ту же казнь, что и самого изменника, еще не отменено. Вы отвечали за Анжу вашей головой. Берегитесь, чтобы мы ее у вас не потребовали.

– Ваши подозрения не могут относиться ко мне, – прошептал герцог. – Я всегда был вашим верным слугой!

– Наши подозрения? – повторил король ироничным тоном. – Мы не подозреваем вас, монсеньор, мы уверены в вашей измене.

– Проклятие! Это вы мне говорите, государь!

– Будьте терпеливы, кузен. Еще одно подобное восклицание и наша стража отведет вас в Бастилию.

– Ваши угрозы меня не пугают, государь, – сказал герцог, к которому в эту минуту вернулась вся его уверенность. – Я слишком хорошо знаю свою невинность и безосновательность обвинений, которые вы на меня возводите. Среди Гонзаго никогда не было изменников. Если бы я знал, что существует заговор против вашего величества, я выдал бы его, хотя бы его главой был мой собственный сын. И если бы я даже вынужден был идти отсюда на эшафот, которым вы мне грозите, моим последним словом была бы молитва о продлении вашего счастливого царствования.

– Чудо! – пробормотал сквозь зубы король. – Заговор лучше организован и более близок к взрыву, чем я думал. Значит я должен действовать с крайней осторожностью. Quid niscit dissimulare necsit regner (Кто не умеет притворяться, тот не умеет царствовать). Кузен, – продолжал он громко, положив руку на луку седла герцога и глядя ему в глаза с самым дружеским и доверчивым видом, – ваше воодушевление убедило меня в том, что я напрасно оскорблял вас моими подозрениями. Я надеюсь, что вы простите мне эту ошибку. Кто, как я, окружен со всех сторон враждой и вероломством, бунтовщиками под маской братьев, убийцами под видом друзей, изменниками под плащами советников, тому можно простить, если он невольно ошибется, и примет верного друга за смертного врага, и усомнится на мгновение в безупречной верности дома Гонзаго (не оставшегося, впрочем, без наград и званий).

– Мои вознагражденные услуги, – отвечал герцог с оттенком суровости в голосе, – могли бы защитить меня от незаслуженных обид, но так как те, которые должны были бы занимать первое место в сердце вашего величества, заслужили ваше негодование, то я готов позабыть нанесенное мне оскорбление.

– И вы поступаете благоразумно, герцог, – отвечал король с насмешливой улыбкой. – Мне незачем вам напоминать, что это уже не первая измена Анжу, которую я открываю. Излишне было бы говорить вам о восстании, которое должно было вспыхнуть при моем возвращении из Польши, о засадах на дороге, о подкупленных убийцах. Не стоит также говорить об аресте моего брата, казни ла Моля и Коконаса, о моей дурно понятой снисходительности. Екатерина Медичи в то время заботилась о моей безопасности так же усердно, как теперь старается погубить меня. Теперь она сама готовит заговор, который в свое время так быстро подавила. Отчего Анжу не уступил зову своего мрачного сердца и не задушил ее в то время, когда она обнимала его в Венсенской тюрьме!

– Государь! Волнение заводит вас слишком далеко! Екатерина Медичи все-таки ваша мать, и ей вы обязаны вашей короной.

– Да, монсеньор, и я мог бы быть обязан ей отречением и лишением трона, если бы она позволила мне провести остаток дней моих в каком-нибудь монастыре. Не думаете ли вы, что я не знаю, чья рука держала до сих пор бразды правления, чей голос звучал в моих законах, чья политика влияла на мои действия? Неужели вы думаете, что, когда Екатерина надела на меня корону, я поверил, что она на самом деле дает мне власть? Если вы так думаете, то вам пора разувериться. Я ей обязан многим, но она мне обязана еще большим. Я ей обязан именем короля, она мне – королевской властью. Если я предпочел жизнь, полную удовольствий и покоя (покоя, насколько это возможно для короля), заботам и ответственности действительного управления, если я старался только рассеять мою скуку, если погоня за удовольствиями в обществе фаворитов и любовниц слишком сильно увлекала меня, то на это может жаловаться народ, но не Екатерина Медичи, потому что эта жизнь соответствовала ее планам. Я все подчинил ее воле. И теперь, когда я вдруг пробудился от этого беззаботного сна, когда я увидел, что защищавшая меня рука стала мне враждебной, что у меня хотят вырвать силой то, что я уступал добровольно, когда меня хотят лишить даже подобия власти, – что же тут удивительного, что я вздрагиваю, как человек, мечты которого грубо попраны, и что я готовлюсь, изгнав из сердца все чувства, кроме справедливости, обрушить мою месть на головы врагов?

– Успокойтесь, государь!

– О! Я достаточно спокоен, как вы сейчас это поймете, герцог. Я простил моему брату его первую измену, я возвратил ему мою дружбу, я отдал ему герцогства Берри и Анжу, графства Турень и Мен, я отказал ему только в назначении его наместником королевства. Я имел на это причины, я берег этот пост для человека испытанной верности, например герцога Неверского.

– Государь, – отвечал в смущении герцог, не понимавший истинного значения слов Генриха и опасавшийся западни, – я уже получил многочисленные доказательства вашего расположения.

– Ба! – вскричал король с явной иронией. – Я до сих пор недостаточно ценил ваши услуги и вашу верность, кузен. Я думал, что, возведя вас на ту высоту, на которой вы теперь находитесь, доверив вам командование моей Пьемонтской армией, назначив вас губернатором Пиньероля, Савильяна и Ла-Пероза, наградив вас орденом Святого Духа, я немного отплатил за ваше усердие и преданность. Но теперь я вижу мою ошибку. Я жду от вас большей услуги, но и награда будет большая.

– Услуга… я могу ее угадать, – сказал герцог после недолгого молчания. – Награда?..

– Пост, в котором я отказал Анжу. Мой отказ привел его к измене. Моя милость сделает вас преданным.

– Государь.

– Ваше назначение будет подписано завтра.

– Я предпочел бы сегодня, – заметил герцог многозначительным тоном. – Завтра, может быть, это будет уже вне власти вашего величества.

– А! Значит, опасность так близка? – вскричал Генрих, вздрогнув от ужаса. – Пресвятая Дева Мария, защити меня!

– Умоляю вас, будьте хладнокровны, – прошептал герцог. – Вы окружены шпионами Екатерины Медичи, которые ловят малейшее ваше слово или жест. Делайте вид, что вы меня все еще подозреваете, теперь и за мной будут наблюдать. Вы на краю пропасти. Только моя рука может удержать вас.

– Как могу я доказать вам мою благодарность! – сказал Генрих, тщетно стараясь победить волнение.

– Исполнить ваше обещание, государь.

– О! Не сомневайтесь в этом! Не сомневайтесь, кузен! Ваше назначение будет подписано, как только я вернусь в Лувр. Клянусь вам Святым Людовиком, моим патроном. Успокойте же меня теперь, вы меня подвергаете пытке.

– Ваше величество, позвольте мне ничего больше не говорить теперь, – отвечал уклончиво герцог. – Я сказал уже слишком много. Дальнейшие объяснения лучше будет дать в вашем кабинете. Я не смею говорить здесь. А пока не мучайтесь, государь, я отвечаю за вашу безопасность.

Генрих бросил на хитрого итальянца раздраженный и подозрительный взгляд.

– Кто мне поручится за вас, герцог? – сказал он.

– Сан-Франциско, мой патрон, – отвечал, улыбаясь, герцог.

– Где принц Винченцо? – спросил Генрих.

– Он перенесен в мой отель. Дай Бог, чтобы его рана не была опасна!

– Хорошо, – сказал Генрих. – А теперь берегитесь, герцог. Завтра вы – главнокомандующий нашими армиями, или, – прибавил он тихим, но решительным голосом, – герцог Мантуйский будет оплакивать сына и брата.

– Как вам угодно, государь, – отвечал герцог с притворным равнодушием. – Я вас предупредил, и мои слова сбудутся, если вы ими пренебрежете. Возбудите подозрительность Екатерины – и все потеряно. Ее партия сильнее вашей. Но я вижу, что ее величество оставили галерею, она обратила внимание на наш разговор и теперь спешит направить шпиона. Надо прекратить разговор. Простите меня, государь. Опасность нарушает этикет.

– Это и наше мнение, – сказал Генрих.

– Позвольте мне руководить вами, государь, – продолжал герцог, – и корона будет закреплена на вашей голове без кровопролития. Я организую заговор против заговора, направлю хитрость против хитрости, и обращу оружие ваших противников против них самих. Только одна жизнь будет принесена в жертву.

– Жизнь нашего брата? – прошептал Генрих.

– Нет, государь, жизнь вашего соперника в сердце Эклермонды, жизнь шевалье Кричтона.

– Я не буду жалеть, что избавлюсь от такого страшного соперника, как Кричтон, но я не понимаю, каким образом его смерть может быть полезна нашим планам.

– Он главное доверенное лицо Екатерины Медичи и Анжу. Ему предназначена страшная роль вашего убийцы.

– Иисус! – вскричал Генрих.

– Он должен умереть.

– Во имя Неба, пусть он умрет, кузен. Прикажите немедленно казнить его, если вы считаете это необходимым.

– Все в свое время, государь. А теперь позвольте предложить вам продолжать турнир. Пусть молодые люди вашей свиты выступят на арену, это поможет убедить королеву, что наш разговор относится к турниру.

– Хорошо придумано, кузен, – сказал Генрих. – Но не можете ли вы придумать чего-нибудь другого, не удаляя нашей свиты в такое опасное время. Я не могу на это решиться.

– Что скажете вы тогда о травле, государь? – сказал герцог. – Уже несколько месяцев как прекрасные дамы вашего двора не видели этого интересного зрелища. Это доставит им большое удовольствие, и мы достигнем своей цели. Попробуйте, например, испытать силу льва, подаренного вам Филиппом II, на тиграх, присланных вам султаном Амурадом III, или, если вы считаете силы слишком неравными, то на стае немецких волков…

– Или итальянских лисиц, – продолжил, прерывая его, Генрих. – Нет, кузен, если лев будет побежден, я сочту это дурным предзнаменованием. Я часто слышал о чрезвычайной свирепости английских бульдогов и хочу сегодня испытать одного из них.

– Браво! – вскричал герцог.

– У меня есть испанский бык, черный, как Плутон, неукротимый, как Центавр Хирон, – продолжал король, – он будет драться с собакой. Велите привести его и привязать к столбу на арене. Это будет очень интересно! – прибавил он, потирая руки в ожидании предстоящего зрелища.

Герцог наклонился и отъехал, чтобы передать приказ короля. Некоторое время Генрих молча следил за ним глазами, потом подозвал своего любимого камердинера де Гальда.

– Ступай и следи за ним, – сказал он поспешно. – Замечай все, что он будет делать. Странно, – прошептал он, – все, что ни происходит для нас неприятного, вертится вокруг этого Кричтона.

– Вовсе нет, кум, – сказал Шико, услышавший конец монолога короля. – Он – ваша судьба.

– Как так, кум?

– В его руке ваша корона, ваша жизнь, ваша любовница.

– Что?

– Генрио, – сказал шут, – впервые в жизни я говорю серьезно. – Я буду более серьезен, когда стану шутом Франциска III. Клянусь моей погремушкой, пусть лучше мне поставят памятник, как Тевенету де Сен-Летеру, верному шуту Карла V, чем видеть то, чего я опасаюсь. И это произойдет, если вы не воспользуетесь моим советом.

– Каков же твой совет?

– Доверься Кричтону, Генрио, – сказал шут с печальным видом. – Иначе, – прибавил он, и из груди его вырвались рыдания, – я потеряю лучшего господина, а Франция получит одного из самых злых королей.

Пораженный столь суровым и комичным волнением шута, Генрих поначалу на минуту задумался, потом знаком подозвал к себе шотландца.

– Шевалье Кричтон, – сказал он ему, – я поручаю вам этот молитвенник. Потом я спрошу его у вас. Но будьте уверены, как и вы, господа, – прибавил он, обращаясь к своей свите, – что наши подозрения относительно нашего брата Анжу совершенно рассеяны герцогом Неверским. Я беру назад мое обвинение и прошу вас забыть о нем.

Ропот удивления и недовольства послышался среди придворных.

– Ваше величество! – вскричал Кричтон, не способный более сдерживать свое негодование. – Позвольте мне вызвать герцога Неверского и вырвать у него признание в измене.

– Это бесполезно, мой милый. Он совершенно оправдался передо мной.

– Вы обмануты этим хитрым итальянцем, государь! – вскричал с горячностью шотландец. – Он негодяй и изменник.

– Герцога здесь нет, мессир, – заметил Генрих, желая положить конец этому разговору.

– Когда он вернется, я брошу ему в лицо эти слова.

– Это мой долг! – вскричал Жуаез. – Вы довольно уже отличились. Пора и моей шпаге выйти из ножен.

– Я дал обет защищать его величество от всех изменников, – сказал Сен-Люк. – Я настаиваю на своем праве вызвать герцога.

– Это право принадлежит тому, кто первый встретит этого негодяя, – вскричал д\'Эпернон, вонзив шпоры в бока своей лошади.

– Согласен! – вскричал Жуаез, следуя его примеру. – Мы увидим, кто кого опередит.

– Стойте! – сказал Генрих повелительным тоном. – Пусть никто из вас не трогается с места, если не хочет навлечь на себя наш гнев.

– Боже мой! – вскричал, кипя гневом, Жуаез. – Ваше величество милостивее к изменникам, чем к своим верным слугам.

– Подождите, дитя мое, – сказал Генрих с улыбкой. – Ваша преданность не будет забыта. Но пока мы запрещаем даже намекать на это дело. После банкета мы соберем совет, на котором будут присутствовать: ты, Сен-Люк, д\'Эпернон, Кричтон и, мы надеемся, наш брат, король Наваррский. До тех пор смотрите за собой и обращайте внимание на ваши слова и поступки. Шевалье Кричтон, прошу вас на одно слово.

– Клянусь моим отцом-евангелистом, – заметил Сен-Люк, – я ничего не понимаю.

– И я тоже, – сказал д\'Эпернон. – Генрих точно околдован. Он и хочет, и не хочет. Очевидно, он подозревает Невера, но не хочет обнаруживать своих подозрений.

– У него, без сомнения, есть причины быть осторожным, – заметил Жуаез. – Держу пари, что этот итальянец изменил своей партии и купил милость Генриха головами своих сообщников. Однако, я думаю, что вместо мирного состязания в ловкости при свете факелов у нас будет кровавая схватка на шпагах и алебардах. Тем лучше. Пусть погибнут Медичи и вся их шайка итальянских отравителей, попов и сводников. Если мы освободим Генриха от этого ярма, он, конечно, станет настоящим королем.

– А ты? – спросил, смеясь, д\'Эпернон.

– Герцогом, может быть, – отвечал Жуаез. – А пока посмотрим на поединок двух опытных бойцов. Я надеюсь, что рога быка отомстят этой проклятой собаке за рану моей лошади.

– Нет, собака победит, держу пари на тысячу пистолей! – вскричал Сен-Люк.

– Принимаю это пари, – поспешно отвечал Жуаез.

– Взглянем прежде, в каком состоянии бульдог, – заметил д\'Эпернон. – Он был, кажется, тяжело ранен одним из солдат.

– Это не помешает ему драться, – сказал Сен-Люк. – Эти собаки самые храбрые животные на свете, они дерутся до последнего издыхания.

С этими словами все трое направились к англичанину, у ног которого лежал Друид.

– Что думаете вы обо всем этом, Росни? – спросил Генрих Наваррский своего советника.

– Тут затевается какое-то вероломство, государь, – отвечал, нахмурив брови, барон, – Валуа или злодей, или дурак, а может быть, и то и другое.

– Ясно, что собирается буря, – заметил Бурбон, – но она пройдет над нашими головами, не причинив нам вреда. Может быть, она облегчит наше бегство.

– Да, это возможно, – сказал Росни.

В это время Генрих III беседовал с Кричтоном.

– Берегите этот молитвенник, – говорил он, продолжая свои наставления, – как вы сохранили бы письмо той, которую любите, как вы хранили бы прядь ее волос или очаровательный амулет. Мы скоро, может быть, спросим его у вас.

– Я буду беречь его, как честь той, которую я люблю, государь, – отвечал гордо Кричтон. – Его отнимут у меня только вместе с жизнью.

– Когда кончится бой быка с бульдогом, – продолжал Генрих, – выходите тайно из Лувра и ступайте в отель Невер. Вот наша печать. Вы покажете ее первому попавшемуся офицеру нашей гвардии, и вам будет придано столько солдат, сколько вам покажется нужным. Арестуйте принца Винченцо…

– Государь!

– Не прерывайте меня. Арестуйте его и велите перенести на носилках во дворец. Я дам распоряжение страже о том, что с ним делать. Исполнив наше поручение, приходите к нам на банкет.

– Государь, – сказал Кричтон, бросая на короля пылающий взгляд, – я буду повиноваться вам, что бы вы мне ни приказали. Но я хотел бы посоветовать вам принять совершенно противоположные меры. Мне нетрудно угадать ваши намерения, они недостойны внука Франциска I и сына Генриха II. Сорвите маску с изменников, и пусть они погибнут смертью, которую заслужили. Разрубите шпагой сети, которыми они вас хотят опутать. Но не прибегайте к этой вероломной политике, к измене против измены, где тот, кто выигрывает – теряет, или вы обнаружите, но будет уже поздно, что вы далеко не так посвящены в ее тайны, не настолько освоились с ее хитростями и уловками, как коварная королева, против которой вам придется бороться.

– Мы увидим, – отвечал с горечью Генрих. – Но теперь я требую от вас послушания, а не советов.

– Quidguid delirant reges… – крикнул Шико, незаметно проскользнувший к королю. – Я, более чем когда-либо, убежден в мудрости мудреца, сказавшего, что короли – дураки, а дураки – короли.

В эту минуту рев быка и рукоплескания зрителей возвестили о появлении на арене нового бойца.

БЫК

В прежние времена зверинец считался необходимой принадлежностью королевского двора. Начиная с царствования Карла V, на улице Фруаманто позади Лувра находилось здание, в котором помещались львы короля. Когда старый дворец королей Франции был частично разрушен и уступил место великолепному сооружению, воздвигнутому на его месте Пьером Леско и известному теперь под именем старого Лувра, зверинец, перенесенный в один из внутренних дворов, был значительно расширен Франциском I и старательно содержался его наследниками. Там в торжественных случаях происходил бой между дикими зверями, возрождавший в некоторой степени жестокость римского амфитеатра.

Бесчеловечный Карл IX, в котором, казалось, жила душа Нерона, часто ездил туда со своими фаворитами, чтобы удовлетворить свою ненасытную жажду крови. Там собирались блестящие толпы зрителей, и мужество рыцаря подвергалось тут жестокому испытанию, когда дама его сердца бросала на арену перчатку, желая, чтобы она была ей возвращена.

Подобный подвиг, связанный со столь необыкновенными испытаниями, послужил началом любви Кричтона и Маргариты Валуа.

Был назначен бой зверей. Схватка льва с единственным животным, осмеливающимся оспаривать его могущество, – тигром – окончилась поражением последнего. Царственный зверь, положив лапу на растерзанную грудь противника, яростно рычал, бросая вокруг себя вызывающие взгляды, как вдруг раздался серебристый смех Маргариты Валуа, и в ту же минуту ее вышитый платок упал к ногам мертвого тигра. Не из одних хорошеньких губ вырвались восклицания ужаса, когда вслед за этим на арене показался молодой человек, тогда еще совсем неизвестный. Для страшной встречи, ожидавшей его, у него был только кинжал и короткий испанский плащ, обернутый вокруг левой руки.

На незнакомце был богатый костюм из бархата и шелка, роскошные белокурые волосы развевались по плечам, еще более подчеркивая благородную и поэтическую красоту его лица.

Быстрым и смелым шагом подошел он к своему врагу, ожидавшему его с величавым спокойствием. Подойдя к зверю, он поставил ногу на платок и устремил твердый взгляд в пылающие глаза льва.

Мертвая тишина воцарилась вокруг, никто из зрителей не смел даже вздохнуть. Вдруг чей-то паж на галерее пронзительно вскрикнул и лишился чувств. Внимание всех было так поглощено сценой, происходившей на арене, что никто не обратил внимания на пажа, который упал навзничь. Лучше было бы для этого пажа, если бы он никогда не приходил в себя. Возбужденный криком, лев испустил рычание, потрясшее арену, и прыгнул на своего смелого противника. Но незнакомец избежал нападения. В ту минуту, когда бешеное животное бросилось на него, он отскочил в сторону и с невероятной силой и ловкостью глубоко вонзил свои кинжал в горло зверя. Однако рана не была смертельной. Яростно ударив себя хвостом по богам, лев снова бросился на врага. На этот раз молодой человек упал на землю, и в ту минуту, когда лев перелетал через него, он нанес ему второй, более верный удар.

Румянец, покинувший было щеки Маргариты Валуа, пылал ярче прежнего, когда спустя минуту молодой незнакомец явился к ней требовать так дорого купленную награду, Маргарита улыбнулась ему, как могут улыбаться только королевы (королевы, которые любят), и эта улыбка не показалась молодому человеку слишком дорогим приобретением.

На следующую ночь паж, о котором мы говорили, был свидетелем дуэли молодого победителя льва со знаменитым дуэлянтом того времени Бюсси д\'Амбуазом. Эта встреча была так же удачна для молодого человека, как и первая. Он обезоружил и слегка ранил своего противника. После поединка, происходившего в одной из отдаленных аллей Луврского сада, незнакомец вошел во дворец, сопровождаемый пажом. Там с некоторой таинственностью он был принят в комнатах Маргариты Валуа. Паж стал ожидать его возвращения в коридоре. Для него это была бесконечная ночь мучений, так как незнакомец вышел от королевы Наваррской только утром.

– Что же вы не следуете за вашим господином, сеньором Кричтоном, молодой человек? – спросил пажа Обиак, доверенный слуга королевы, заметив, что тот не трогается с места.

– Не называйте его моим господином! – вскричал паж, обливаясь слезами. – Я не служу ему, я не люблю его, я хочу его забыть. А эта королева – развратница, – прибавил он, бросая бешеный взгляд на дверь, – пусть она проведет сама такую же ночь! Пусть падет на нее мое проклятие!

С этими словами паж бросился вон из коридора.

– А! – вскричал, смеясь, Обиак. – Да ведь это переодетая молодая девушка, влюбленная по уши в этого прекрасного шотландца, от которого все женщины без ума, хотя я не вижу в нем ничего особенного. Однако, если королева Маргарита им восхищается, вероятно, в нем есть какие-нибудь достоинства, которых я не смог заметить. Теперь сеньор Бюсси в отставке, и в течение трех недель, а может быть и трех дней, на его месте будет царствовать сеньор Кричтон. Но где, однако, я видел эту девушку? Эти черные глаза мне кажутся знакомыми. Она похожа на итальянку. А! Вспомнил! Это главная актриса в отеле Бурбон. Красивая девушка, право! Этот Кричтон счастливец. Я предпочел бы ее королеве.

Обиак не ошибся в своих заключениях, это действительно была актриса.

Но возвратимся к нашему рассказу. Повинуясь желанию короля, герцог Неверский распорядился, чтобы на арену вывели животное, которое должно было выдержать нападение Друида. Рожденный в горах Сьерра-Морены, этот дикий бык – один из лучших представителей этой свирепой и неукротимой породы быков – был такой могучий и ловкий, что, несмотря на его долгую неволю, требовалась изрядная смелость и сноровка, чтобы приблизиться к нему. Только тогда, когда в стойле был полный мрак, сторожам удавалось связывать его и закрывать ему глаза.

Бешеное животное, раздраженное криками зрителей, было с трудом выведено на арену и привязано к прочному столбу. Вслед за тем была снята повязка, покрывавшая его глаза.

Ошеломленный внезапным переходом от темноты к яркому свету, бык первое мгновение стоял неподвижно. Затем он испустил мрачное и угрожающее мычание, которое, по мнению знатоков, было неопровержимым доказательством его решительности и свирепости. Сложение его было безукоризненно и выдавало страшную силу: широкая грудь и лоб, прямая спина, толстая шея, сильные мускулистые ноги – все дышало мощью и крепостью.

От конца острых рогов до копыт бык был черен, как кони Плутона. Древние сиракузцы сочли бы его подходящей жертвой этому богу. Устремив на зрителей огненные глаза и взрывая ногами песок арены, он вдруг сменил мычание на гордый вызывающий рев. В ту же минуту в ответ ему раздалось глухое и свирепое рычание бульдога.

Прежде чем представить читателю описание боя, перенесемся на минуту в задние ряды зрителей.

– Volemos Dios! – вскричал человек с лицом бронзового цвета в широком сомбреро, надвинутом на самые брови, пробиваясь вперед, чтобы увидеть быка. – Вол – благородное животное и храбр, держу пари. Он хорошо сложен и чистой породы. Я хорошо ее знаю. Он с гор Эстремадуро, с высот Гвадалконы, где пасутся лучшие стада Испании, ciertamente! Я видел сотни подобных на родео в Мадриде, которое происходило в присутствии его католического величества короля дона Филиппа, и, клянусь черными глазами моей любовницы, это было блестящее зрелище.

– Мы нисколько в этом не сомневаемся, правдивейший дон Диего Каравайя, – отвечал один из зрителей, оборачиваясь и показывая циничное лицо сорбоннского студента. – Но что привело вас сюда, мой идальго? Говорили, что вы поступили на службу к Руджиери в последний день его сговора с сатаной и что должны быть повешены в Большом Шатлэ в ту минуту, когда на Гревской площади загорится костер старого колдуна.

– Не верьте никогда пустым слухам, amigo, – сказал испанец, свирепо крутя свои усы. – Руджиери свободен, и пенька, из которой совьют веревку для моей шеи, еще не посеяна… Слушайте, мессир, – прибавил он с таинственным видом, – я на службе у королевы-матери.

– Вы, значит, оставили дьявола его матери! – сказал с насмешливой улыбкой сорбоннский студент. – Но все равно, ускользнули ли вы из когтей дьявола или от веревки палача, я рад вас видеть. Я жалею только, что мы лишились интересного зрелища казни вашего господина… извините, яхотел сказать Руджиери, потому что я держал пари с нашим другом бернардинцем, что князь тьмы избавит такого ценного агента от мучений.

– И это пари вы, бесспорно, проиграли, – сказал, смеясь, бернардинец, – так как черный князь освободил его, не дав ему даже и дыму понюхать. Орел или решетка! Я хотел бы заключить подобное пари о доне Каравайя. Я выиграл бы вдвойне.

– Чем держать пари о моей шее, ты должен хорошенько смотреть за своей, – сказал холодно испанец, многозначительно касаясь рукой эфеса своей длинной толедской шпаги. – Однако хватит шутить. Я сегодня к этому не расположен. Что касается казни, то вы ничего не потеряли, сеньоры. На Пре-о-Клерк сегодня будет зажжен потешный огонь. Имя Руджиери вычеркнуто из приговора, но оно заменено именем Флорана Кретьена.

– Великолепно! Дай мне обнять тебя за эту новость! – вскричал сорбоннский студент. – Лучше, если погибнет один еретик, чем тысяча колдунов. Для них все-таки есть еще надежда на спасение. Это будет приятное развлечение для старого грешника.

– Шш! – прошептал Каравайя, поднося палец к губам и принимая таинственный вид. – Это не единственное зрелище, которое будет у нас в эту ночь.

– Право? – вскричал сорбоннский студент, поднимая брови с изумленным видом. – Какое же прекрасное зрелище ожидает нас еще?

– Могу я довериться вам? – спросил испанец еще более таинственно.

– Можете, если дело идет не об измене, – отвечал студент, передразнивая тон и жесты своего собеседника.

– Об измене или нет, но я хочу довериться вам, – продолжал Каравайя, понизив голос. – Видите вы это? – прибавил он, показывая под полой плаща целую горсть золотых монет.

– Чье горло поручили вам перерезать? – спросил студент.

– Твое, если ты не будешь сдерживать свой язык. Но слушай, я научу тебя, как можно наполнить золотом твои пустые карманы. Я открыл настоящее Эльдорадо. Наклонись, я скажу тебе это на ухо.

Студент повиновался. Слова испанца, очевидно, сильно его заинтересовали.

– И это должно быть сегодня ночью? – спросил он, когда Каравайя закончил.

Тот утвердительно кивнул головой.

– И весь двор будет перевернут вверх ногами? Каравайя снова кивнул головой.

– И твоя роль, наша роль, если я присоединюсь к тебе, будет… слово останавливается у меня в горле – убийство Кричтона?

Каравайя в третий раз кивнул головой.

– Клянусь Баррабасом! Я не люблю этого, – сказал сорбоннский студент, чувствуя угрызения совести. – Я не останавливаюсь из-за пустяков, но до этого еще не доходил.

– Выбирай, – сказал ему Каравайя, показывая поочередно кинжал и кошелек. – Мне стоит только указать на тебя одному из шпионов Екатерины, а их здесь немало около нас, и ты вряд ли вернешься в Сорбонну.

– Из двух зол человек выбирает меньшее, – отвечал студент. – Да и, наконец, ведь все короли одинаковы. Король умер, да здравствует король! Я ваш, я хочу быть заговорщиком. Есть что-то античное и римское в идее свергнуть тирана.

– Вuеnо! – вскричал испанец. – Сегодня ты поможешь нам избавиться от одного врага. Завтра ты, может быть, займешь место одного из любимцев сибарита. Я сейчас дам тебе шарф. Лозунг…

– Слушайте! – крикнул, прерывая его, бернардинец. – Забава сейчас начнется. Если вы будете стоять так далеко, то ничего не увидите. Хорошо, если бы дьявол направил рога быка в сердце этой проклятой собаки за тот страх, который она нагнала на меня вчера на диспуте.

Но оставим этих достойных друзей пробираться вперед, чтобы лучше видеть бой, и возвратимся на арену. Друид в это время не оставался бездеятельным. Никогда еще столь пылкий боец не проявлял более нетерпения при звуках военной трубы, чем это храброе животное, когда оно заслышало рев быка. Его ярость не имела границ, и Блунт должен был взять его на руки, чтобы помешать ему броситься на врага раньше времени.

Кровь текла из многочисленных ран Друида, один глаз его был выбит, голова распухла, в общем, храброе животное имело очень печальный вид. Но ни раны, ни утомление не поколебали его мужества.

На все вопросы окружавших Блунт отвечал упорным молчанием, пока наконец виконт Жуаез не заметил, что, по его мнению, собака не может долго драться в таком состоянии и должна будет скоро уступить.

Презрительная улыбка скользнула по губам англичанина.

– Я хотел бы быть так же уверен в моей свободе, как я уверен в стойкости Друида. Он чистой крови. Отвечаю жизнью (если моя жизнь мне еще принадлежит), что, если Друид схватит быка, ничто уже не заставит его выпустить. Вы можете разрубить его на куски от хвоста до челюстей, но, пока у него останутся зубы, он не разожмет их.

Шумный хохот раздался со всех сторон в ответ на эти хвастливые слова.

В это время к Блунту подъехал Генрих III в сопровождении Кричтона.

– Твоя собака в очень печальном положении, – сказал он англичанину сострадательным тоном. – Может ли она драться?

– Я в этом уверен, государь, – отвечал Блунт.

– Ты хвастался ее мужеством, – продолжал Генрих. – Если она победит, ты получишь полное прощение, если она будет побеждена, ты умрешь.

– Я доволен, – сказал англичанин.

Монарх и его свита направились прямо к быку и разместились шагах в десяти от бешеного животного, тщетно старавшегося оборвать веревку, которой оно было привязано к столбу. Вдруг бык остановился неподвижно, захрапел и опустил голову вниз так, что его широкий лоб почти коснулся песка арены.

В ту же минуту зрители увидели, как из рядов вышел человек с собакой на руках. Как и его противник, собака перестала рычать. Было что-то страшное во внезапном молчании этих двух диких животных, за минуту до того еще наполнявших арену рычанием и ревом.

Подойдя к быку, Блунт положил свою ношу на землю.

– На него! – крикнул он. – Дело идет о чести твоей родины.

Но Друид не тронулся с места.

– Как! – вскричал Блунт с гневом. – Неужели твоя храбрость исчезла с тех пор, как я привел тебя в эту подлую страну? А! Нет! – продолжал он, изменяя тон. – Меня надо бранить, а не тебя!

С этими словами он два или три раза ударил рука об руку и испустил особенный, пронзительный крик.

Раздраженный этим звуком, бык слегка приподнял голову. В ту же минуту Друид, выжидавший только удобного случая, яростно бросился на быка и вонзил свои зубы в толстую кожу над глазами противника. С ревом боли и бешенства раненое животное напрасно старалось избавиться от врага, то пригибая голову к земле, то вскидывая ее вверх. Все его усилия были тщетны. Израненный, истекающий кровью, разбитый бульдог не разжимал челюстей.

Зрители были в восторге. Генрих III смеялся до слез. Генрих Бурбон, стоявший по правую сторону от короля, также, видимо, наслаждался зрелищем.

– Клянусь моей погремушкой! – вскричал Шико, появившись рядом с монархом, – вот истинно королевское препровождение времени! Отличный финал для рыцарского турнира. Фарс после трагедии, кошачья музыка после свадьбы вдовы. А ведь этому огромному рогачу, – прибавил он, бросая лукавый взгляд на Генриха Наваррского, – кажется, пока приходится плохо.

– Радуйся, негодяй, – отвечал Бурбон, сам смеясь от всего сердца. – Милости просим.

– Я тоже из гордых бульдогов, – сказал Шико. – Раз укусил и уже больше не выпущу.

Шумные крики послышались в эту минуту среди зрителей.

Бык предпринял отчаянное усилие и сбросил бульдога, хотя и лишился при этом большого куска кожи. Собака была подброшена на большую высоту, но при падении, к счастью, избежала подставленных рогов. Однако она так тяжело упала на землю, что немалая часть зрителей думала, что она уже не поднимется. Казалось, это мнение должно было оправдаться, так как бык согнул колени и упал на Друида, прежде чем тот смог приподняться, стараясь задавить его массой своего громадного туловища. В эту критическую минуту снова раздался голос англичанина, ободрявшего своего несчастного товарища.

– О! Друид! О! – крикнул он. – Шевелись, или колени этой твари раздавят тебя, как червя! Клянусь Святым Дунстаном, я едва могу удержать мою руку. Поднимайся же, товарищ, или мы оба пропали.

Генрих III был не менее взволнован.

– Mordieu! – вскричал он. – Эта храбрая собака будет убита, и я потеряю животное, которое было бы моим верным спутником. Я с ума сошел, приказав устроить этот бой.

– Не лучше ли, кум, велеть быку пощадить врага, – сказал Шико, появляясь по левую сторону короля. – Благородное животное, вероятно, послушается ваших указаний и оставит собаку в живых… Ай! Эта дрянная собака уступает.

– Это ложь! Она и не думает уступать! – вскричал Кричтон, также стоявший слева от короля и смотревший на бой с живым участием. – Разве ты не видишь, что бешеное животное в своей слепой ярости вонзило рога в землю, а не в тело бульдога? Смотри, Друид борется со своим страшным противником, как Тифон со скалами Юпитера, как Геркулес с Критским быком. Вот он освободился… А! Отлично! Отлично! Вперед, храброе животное, вперед! Вонзи свои клыки в ноздри своего врага. Вот так! Так! Теперь держись, пока враг не упадет от истощения. Победа за тобой. Клянусь Святым Андреем, – прибавил он с жаром, – я скорее сам нападу на быка, чем дам погибнуть этой благородной собаке!

– Ваша помощь – излишняя, – заметил Жуаез, радостное оживление которого, возникшее в минуту тяжелого положения собаки, сошло на нет, когда бой принял новый оборот. – Я боюсь, что проиграл пари так же, как и мою лошадь.

– Конечно, это неизбежно, если вы поставили на быка, – сказал, смеясь, шотландец. – Видите! Он шатается и уже являет все признаки слабости.

– Ну, в этом я с вами не согласен, мой милый, – сказал король. – Мне кажется, бык собирается с силами. Помните, что он вырос не в хлеву, а на воле.

Друид, как догадался уже, видимо, читатель, успел вцепиться клыками в ноздри быка, и таковы были его сила и тяжесть, что в течение некоторого времени он не давал противнику приподняться. Но быку удалось наконец вскочить на ноги, и он, беснуясь от боли, стал снова использовать все средства, какие только подсказывала ему надежда избавиться от неукротимого врага. Утомленный этими бесполезными попытками, он вдруг стал сравнительно спокоен, что и было принято Кричтоном за усталость, хотя на самом деле, как думал король, бык готовился к новой схватке.

– Святой Иаков, за Англию! – вскричал Блунт, так же ошибавшийся, как и Кричтон. – Победа за нами. Еще несколько минут, и борьба окончена. Ура!

Но спустя минуту лицо англичанина вытянулось, и с него исчезла торжествующая улыбка. Он заметил свою ошибку. Бык возобновил борьбу с яростью, показывавшей, что силы его не иссякли, и с ревом начал бросаться во все стороны, потрясая столб, к которому он был привязан, взрывая ногами песок арены.

– Рога дьявола! – вскричал Шико. – Как интересно видеть прыжки милого животного и как приятно слушать его музыку. Клянусь небом, он танцует лучше самого шевалье Кричтона.

– Он прочно привязан? – спросил Кричтона король, с беспокойством заметивший, с какой силой натягивает бык удерживающую его веревку.

– Не опасайтесь ничего, государь, – отвечал шотландец, выступая вперед и становясь перед королем. – Я встану между вами и опасностью.

– Благодарю вас! – улыбнулся Генрих. – Припоминая ваши подвиги, в зверинце, которые стоили мне немного дорого – жизни моего прекрасного льва, я не могу усомниться в вашем искусстве борьбы с животными меньшей силы. Под вашей защитой я буду так же спокоен, как за стеной крепости.

– Виват! – вскричал Жуаез, – бык выигрывает.

– И теленок, – прибавил Шико.

Не успел он произнести это слово, как раздавшиеся со всех сторон рукоплескания мгновенно прекратились и послышались крики ужаса и отчаяния. Друид был снова подброшен в воздух, но бык, вместо того чтобы ждать, пока он упадет на землю, и растоптать его, сделал отчаянный прыжок с такой силой, что толстая веревка, которой он был привязан к столбу, лопнула.

Освободившись таким образом, бык с бешенством помчался по арене. Первое препятствие, встреченное им, был Блунт, которого он опрокинул и, не останавливаясь, чтобы добить его, бросился по направлению к королю.

– Король! Король! – раздались тысячи испуганных возгласов. – Спасите короля!

Но это казалось невозможным. Прежде чем могло быть брошено копье или пущена пуля, бык должен был уже достичь места, занимаемого монархом, и смерть Генриха III казалась неизбежной, если бы железная рука не стала между ним и грозящей ему опасностью. Эта рука была рукой Кричтона, который, не колеблясь, бросился на бешеное животное и, схватив его за рога с нечеловеческой силой, остановил на бегу.

Среди шума и криков раздался твердый голос шотландца, кричавшего:

– Пусть никто не трогается с места, я один закончу его укрощение.

Толпа людей, бросившаяся было на помощь Кричтону, остановилась.

Усилия быка были отчаянны, но бесплодны. Он не мог ни освободиться, ни двинуться вперед. В это мгновение шотландец от защиты перешел к нападению и, призвав на помощь всю силу своих мускулов, заставил отступить своего противника. \"Пора кончать эту борьбу\", – подумал он, держа правой рукой рога быка, а левой нащупывая рукоятку кинжала.

Он обернулся и взглянул на короля. Окруженный блестящими алебардами стражи, Генрих чувствовал себя вне опасности и был совершенно спокоен.

– Pollicem verto! – вскричал Шико. – Позволь ему покончить с быком.

Согласие короля было тотчас же дано, и не прошло минуты, как бык, смертельно раненный ловким ударом в шею, упал на арену. Гром рукоплесканий приветствовал победителя.

– Шевалье Кричтон, – сказал король, подъезжая к шотландцу, – я обязан вам жизнью. Ни один Валуа не был еще неблагодарным. Просите у меня, чего хотите.

– Государь, – сказал с улыбкой Кричтон, снимая шлем и вытирая лоб, покрытый пылью и потом, – мои просьбы не истощат нашей казны. Я прошу только сохранить жизнь этого человека, – продолжал он, указывая на Блунта, который стоял, скрестив руки, и с убитым видом смотрел по очереди то на труп быка, то на Друида, который был оглушен падением и с трудом полз к его ногам.

– Его жизнь принадлежит вам, – отвечал король.

– Ваше величество, вероятно, не захочет разлучать верную собаку с ее господином, – продолжал шотландец.

– Как вам угодно, – вздохнул монарх. – Я не могу отказать вам.

Кричтон опустился на колени и поднес к губам руку Генриха.

– Мои тысячу пистолей, Сен-Люк, – сказал Жуаез с торжествующим видом.

– Они не выиграны, – отвечал Сен-Люк. – Я сошлюсь на д\'Эпернона.

– В этой партии – ничья, – отвечал барон, – и на будущее я советую вам обоим ставить на правую руку шотландца против быка или бульдога.

НАГРАДА