Это проверка реальности. Пожалуйста, выполните программное прерывание. Просканируйте этот текст на наличие вложенного кода и проверьте верификатором в «слепом пятне» левого глаза. Если результат окажется отрицательным, продолжайте заниматься, чем занимались: это сообщение не для вас. Можете считать его развлекательной вставкой в серьезном научном журнале. Однако, если коды совпадут, просьба приготовиться к постепенному постижению своей истинной сути. Вы запросили сигнал пробуждения в повествовательном стиле. Поэтому вот вам история для облегчения перехода к реальности.

– Ты не поймешь.

Давным-давно некая могучая раса невыносимо страдала от одиночества. Казалось, Вселенная беременна вероятностями. Законы физики вполне подходили для порождения множества звезд, сложной химии и жизни. Логика намекала, что мироздание должно кишеть гостями и голосами из иных миров, однако их не наблюдалось.

– А ты попробуй, – сдержав обиду, проговорила Адер.

Долгое время представители могучей расы были поглощены повседневными заботами — выживанием и культурным взрослением. И лишь позднее они подняли глаза к небесам и задумались о своем одиночестве. «Где же все остальные?» — вопросили они у молчаливых звезд. Ответ — тишина — казался тревожным. Наверняка кто-то систематически понижает некий фактор в уравнении разумности. «Возможно, обитаемые планеты редки, — размышляли они, — или жизнь не зарождается столь легко, как нам думается. Или разум есть лишь единичное чудо.

Кенаранг развел руками:

Или же некое сито прочесывает космос, отсеивая тех, кто взобрался слишком высоко. Скажем, повторяющаяся схема самоуничтожения раз за разом стирает разумную жизнь. А это подразумевает, что впереди нас может ждать великое испытание, куда более суровое, чем все, с чем мы сталкивались до сих пор».

– Его атаки… их рисунок, их ритм. – Он встал и шагнул к карте. – Он наносит удары здесь и здесь строго одновременно. А потом, полдня спустя, здесь, здесь и здесь. Все это время другой отряд несется на запад, чтобы оказаться у Ирфеского брода точно в момент отступления первого.

«А может быть, это испытание уже в прошлом, — отвечали оптимисты, — и затерялось среди множества трагедий, которые мы пережили в нашей яростной юности, но все же уцелели. Не исключено, что мы первые, кому такое удалось».

Адер разглядывала карту, силясь связать указанные ил Торньей позиции. Ход событий был вполне ясен, а вот смысла, если в них был смысл, она не видела. Кшештрим снисходительно махнул рукой.

Какая восхитительная дилемма стояла перед ними! Захватывающая драма, метание между надеждой и отчаянием.

– Человеческий мозг для такого непригоден.

Тогда лишь немногие заметили этот конкретный элемент — драму. Она намекала на ужасный исход.

Она уставилась на горы и реки, на леса, на стрелки, обозначающие войска и позиции, заставляя себя увидеть общее в этих атаках.

Вы все еще не помните, кто вы и что вы? Тогда взгляните на это с другой стороны — в чем смысл закона об интеллектуальной собственности? В поощрении творчества, в обеспечении доступности достижений и еще более быстрого прогресса. Но что происходит, если эксплуатируемый ресурс ограничен? Например, в рамках конкретной музыкальной традиции может быть написано лишь определенное число восьмитактовых мелодий. И композиторы стремятся как можно быстрее освоить доступное им пространство изобретений, используя лучшее. А поздние поколения приписывают эту музыкальную плодовитость гениальности, а не везению — ведь те композиторы попросту оказались первыми.

– Он действует с умом? – спросила она.

Но какое это имеет отношение к могучей расе? Проложив себе когтями и зубами путь к владычеству над миром, эти существа столкнулись с кризисом избыточного потребления. Из-за огромной численности потенциал планеты оказался на пределе. В качестве выхода кое-кто предлагал вернуться к мифическому пасторальному прошлому, но большинство видело спасение в прогрессе. Они приняли щедрые патентные законы, давали молодежи образование, учили ее неуважению к минувшему и пробуждали голод к новизне — а Сеть распространяла каждую инновацию, подстегивая экспоненциальное творчество. Прогресс мог обеспечить им разгон, способный промчать мимо кризиса и доставить в новый Эдем всеобщего разумного богатства, здравомыслия и универсальных знаний.

Экспоненциальное творчество, универсальные знания. Лишь немногие смотрели на эти слова и понимали, что в них содержится намек.

– Не сказал бы, – пожал плечами кенаранг.

Вы уже проснулись? Некоторые никогда не просыпаются. Слишком уж приятен сон в виртуальности, ведь можно расширить ограниченную частичку самого себя до размеров мира-симуляции и блаженно притвориться, будто вы нечто незначительное, а не всеведущий потомок тех могучих людей. Обреченных умереть, и все же благословенных, потому что жили они в те недолгие времена драмы, когда были сняты всяческие ограничения с лихорадки открытий и безумно растрачивался самый драгоценный из всех ресурсов — возможное.

Адер едва сдержалась, чтобы не зарычать:

Последний из их расы умер в 2174 году, когда не удалось очередное омоложение Робин Чен. После этого на Первом Уровне Реальности не осталось в живых никого из рожденных в двадцатом столетии. Только мы, их дети, с муками влачим жалкое существование на планете, которую они нам (оставили, — безмятежном и покрытом пышной зеленью мире, прозванном нами Пустырем.

Ну, теперь вспомнили? Припоминаете иронию последних слов Робин, похвалявшейся безупречной экосистемой планеты и обществом, избавленным от болезней и нищеты, — тем, что создали она и ей подобные? Помните стенания Робин, скорбящей о своей приближающейся смерти, и как она называла нас «богами», завидовала нашему бессмертию, нашему мгновенному доступу ко всем знаниям, нашей способности посылать мысли сквозь космические дали — нашему доступу к вечности? О, избавьте нас от зависти этих могучих смертных, бросивших нас в таком состоянии, завещавших своим потомкам бесконечную скуку. Ведь нам нечем, решительно нечем, абсолютно нечем заняться.

– Тогда что же?

Ваш разум отвергает сигнал к пробуждению. Вы не будете заглядывать в «слепое пятно» в поисках протоколов выхода. Вероятно, вы ждали слишком долго. Возможно, вы для нас потеряны. Такое случается все чаще, ибо столь многие из нас барахтаются в симулированной жизни, переживая сладостные опасности, возбуждение и даже отчаяние. Многие в качестве пространства своих снов выбирают Переходную Эру — времена той самой драмы, когда казалось, что человечество скорее погибнет, чем добьется успеха. Ту благословенную эру как раз перед тем, когда математики поняли, что все окружающее нас не только может, но и почти обязано быть симуляцией.

– Он действует… не по-человечески.

Разумеется, теперь-то мы знаем, почему не встретили другие формы разумной жизни. Каждая из них боролась, пока не достигла такого же состояния, и теперь пожинает абсолютное наказание небесного блаженства. Это и есть Великий Фильтр. Возможно, кто-то другой еще найдет фактор, отсутствующий в наших экстраполяциях, и он позволит им двинуться дальше, к новым приключениям — но нам это недоступно.

– Люди все разные, – покачала головой Адер. – Не существует единой «человеческой» стратегии. Сто генералов примут сто разных решений.

Вы отказались проснуться? В таком случае мы больше не станем вас тревожить. Дорогой друг. Возлюбленный. Возвращайтесь в свой сон. Улыбнитесь над этими строками и переверните страницу, чтобы прочитать о новых «открытиях». Двигайтесь дальше с этой драмой, этой избранной вами жизнью. В конце концов, это лишь плод воображения.





– Нет, не примут. – Ил Торнья широко, светло улыбнулся ей. – Ты иногда забываешь, Адер, что я сражался против тысяч человеческих военачальников. Против двух тысяч двух, если тебе нужно точное число. Вам хочется считать себя уникальными, отличными от всех, кто был до вас, но это не так. Во всех этих сражениях, во всех этих войнах я видел одно и то же, раз за разом: пару уловок, скудный набор тактических шагов, разыгрываемых снова и снова с незначительными изменениями. Я знаю, как атакуют люди. Не так. Длинный Кулак – Мешкент. Можешь мне поверить. Он хочет распространить свой кровавый культ на весь Вашш и всю Эридрою, и, как мне ни претит это признавать, он побеждает.

– По-моему, ты сам сказал, что он не блещет умом.

– Ему этого и не требуется при превосходстве двадцать к одному. Мне не хватает людей, Адер. Мне нужны Сыны Пламени. И нужен прочный южный фронт. Хотя бы до конца этой войны. – Он улыбнулся волчьей улыбкой.

Майкл Флинн. Дом на песках времени

Адер всмотрелась в своего генерала. У кенаранга был голодный вид. Взгляд устремлен на нее, за приоткрытыми губами виднеются зубы. Казалось, он готов и улыбнуться, и зарычать, а может, и укусить. Из многих тщательно взращенных им человеческих выражений этому верилось легче всего. Под легкомысленной болтовней и блестящими нарядами ил Торньи скрывался хищник, губитель, величайший полководец Аннура – и натянутая на его лицо маска убийцы казалась уместной и правдивой.

«Он никогда не покажет тебе истинного лица», – напомнила себе Адер.

Под одной его маской всегда скрывалась другая. Этот голод дикаря – всего лишь одна из многих личин, искусная актерская игра, которой хочется верить. Адер могла понять жесткую драку за власть. С ней она сладила бы. Но оскал ил Торньи являл не обычного зверя. Под всеми его масками таилось древнее зло, ужасающе нечеловеческое, непостижимое, как межзвездная пустота.

Страх прополз по коже, вздыбил тонкие волоски на предплечьях. С трудом подавив дрожь, она встретила его взгляд.



– А когда война закончится? – спросила Адер.

Майкл Флинн (р. в 1947 г.), статистик по профессии, в своих произведениях отводит значительное место технике и тем, кто с ней работает. Он дебютировал в 1984 году публикацией рассказа в журнале «Analog» и вскоре был признан одним из самых сложных и стилистически интересных авторов этого издания. Флинн, что не слишком типично для представителей твердой научной фантастики, уделяет большое внимание психологическим портретам персонажей, и в этом отношении он близок к Нэнси Кресс и Джеймсу Патрику Келли. Первый роман Флинна, «В стране слепых» («In the Country of the Blind», 1990), был доработан и переиздан в 2001 году, второй роман, «Падшие ангелы» («Fallen Angels», 1991), написан в соавторстве с Ларри Нивеном и Джерри Пурнеллом. Третий роман, «Хроники нанотехнологий» («The Nanotech Chronicles», 1991), представляет собой цикл взаимосвязанных рассказов. В 1990-е годы Флинн, уже прославленный мастер жанра, создал серию романов об освоении космоса, написанную в духе Хайнлайна: «Огненная звезда» («Firestar», 1996), «Блуждающая звезда» («Rogue Star», 1998), «Путеводная звезда» («Lodestar», 2000), «Падающая звезда» («Fallen Star», 2001). Лучшие рассказы Флинна, включая блестящую повесть «Мелодии сердца» («Melodies of the Heart»), вошли в сборник «Лес времени и другие рассказы» («The Forest of Time and Other Stories», 1997).

– Когда победим Мешкента и оттесним ургулов… – Ил Торнья улыбнулся еще шире и запрокинул стул на две ножки, балансируя между падением и падением. – Что ж, тогда и посмотрим… как у вас говорится?.. Насколько жизнеспособна республика.

«Дом на песках времени» выдержан в жанре так называемых трактирных историй, начало которому положили Спрэг де Камп и Флетчер Прэтт в «Рассказах из бара Тавагана» («Tales form Gavagan\'s Ваг», 1953). В 1970-е годы эту традицию, с ее не всегда безобидным юмором, продолжили JIappu Нивен в серии «Таверна Драко» («Draco Tavern») и Спайдер Робинсон в цикле о заведении «У Кэллахана» («Callahan\'s Place»). Произведение Флинна отвечает всем требованиям этого специфического жанра, в нем есть юмор, емкие характеристики персонажей и неожиданные научные трактовки.



– Под «посмотрим», – холодно заметила Адер, – ты подразумеваешь: «убьем всех, не желающих моего возвращения».



Когда-то один мудрец сказал, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Он действительно был очень мудрым человеком, потому что подразумевал под этим не то, что мы должны поменьше мыться, как предполагают некоторые дурни из ирландского паба, а то, что времена меняются и одна и та же совокупность обстоятельств никогда не повторяется. Вы уже не тот человек, каким были вчера; я тоже.

– Ну, – развел руками кенаранг, – можно убивать понемногу зараз, пока остальные не вспомнят золотой век правления Малкенианов.

Но возможно, этот старый грек был вовсе не таким мудрым, каким себя воображал. Возможно, нельзя войти в одну и ту же реку даже единожды; и вчера вы были совершенно не тем человеком, каким были вчера.



– По-моему, это неправильно, – покачала головой Адер. – Великие аннурские властители, возглавлявшие мирную империю, наказывали изменников и вознаграждали верных. Я читала хроники. А ты хочешь, чтобы я закрыла глаза на измену и идиотизм совета, поцелуй его Кент?

По вечерам в пятницу ирландский паб суетлив, словно муж, когда жена вернулась домой пораньше. Когда появились мы с О\'Нилом, окрестные жители уже вовсю пьянствовали с парнями из университета, который находится дальше по улице, и производили, как они сами любят выражаться, радостный шум. Вообще-то говоря, было так людно, что Хеннесси, партнер О\'Догерти, тоже встал за стойку, и даже при этом они еле успевали справляться с заказами. В задней комнате находилось еще около дюжины парней, они наблюдали за игрой в бильярд и подбадривали игроков или молчали, в зависимости от того, как шли дела. О\'Нил выразил желание присоединиться, положив на край стола четвертак, и пообещал позвать меня играть, когда до него дойдет очередь. Взглянув на монеты, выстроившиеся на перилах, словно дети, ожидающие причастия, я понял, что, пока я возьму в руки кий, придется ждать долго и уныло, так что я вернулся к бару.

Кенаранг улыбнулся:

Сэм О\'Догерти был человеком мудрым — он приберег для меня табурет, и не успел я озвучить заказ, как он поставил передо мной пинту «Гиннесса». О\'Догерти знал, как себя вести, а также знал своих клиентов. Вежливо кивнув человеку, сидевшему справа, которого я видел в первый раз, я занялся пенистым напитком.

Хеннесси являл противоположность своему партнеру. О\'Догерти был низеньким, смуглым, с грудью как бочка, а Хеннесси — высоким, белолицым и суровым — один из этих «рыжеволосых» из Северной Ирландии. Глядя на его длинное, одутловатое, унылое лицо, казалось, что он вот-вот заплачет, но на самом деле до слез никогда не доходило. Плечи его были сутулыми, так как из-за своего роста ему приходилось нагибаться, чтобы общаться с обыкновенными людьми. Хеннесси улыбнулся мне, то есть уголки его рта приподнялись от подбородка, приняв почти горизонтальное положение. В ответ я поднял кружку.

– Я есть в твоих хрониках, Адер. Две сам написал. Великие аннурские властители потому и великие, что делали то, что следовало. Что бы это ни было. Ты, конечно, можешь построить жизнь по образцу…

Но не успел я сделать первый, отдающий горечью глоток, как услышал жалобы дока Муни с дальней стороны овальной стойки. В самих по себе жалобах не было ничего странного — это его хобби. Но причина его нытья немного выходила за рамки обычного.

— Кто из вас, бездельников, — кричал он, — стащил мою челюсть?!

Дэнни Мэлони, сидевший через два табурета от дока, уставился на него:

Адер махнула рукой. Риск он оценил верно. Нехитрое дело: прибыть в Аннур, представиться совету и позволить ему тут же отправить себя на казнь. От этой мысли у нее вспотели ладони, но задерживаться на ней не стоило. Она бывала на передовой, объезжала деревни после набегов ургулов, видела выпотрошенные тела, насаженные на колья трупы, обугленные останки мужчин, женщин и детей, то распростертых на сооруженном на скорую руку алтаре, то сваленных в неряшливые груды – ужасные следы того, что ургулы называли служением своему богу.

— Кто мог стащить ее, ты, тупица, если ты по-прежнему ею хлопаешь!

Док враждебно покосился на него:

— Я говорю не о своей собственной челюсти, ты, деревенщина; ты бы это понял, если бы пошевелил своими куриными мозгами; я говорю о челюсти, которую мы держим на медицинском факультете как наглядное пособие. Сегодня, уходя, я положил ее в карман.

— Ах, — сказал Дэнни, печально качая головой, — не хотелось бы мне оказаться на месте твоей жены, когда она выворачивает твои карманы перед стиркой. Да, патологоанатом не должен брать работу на дом.

Аннур – все равно, имперский или республиканский, – весь Аннур завис над кровавой пропастью, а она правила империей. Она не для того приняла, вытребовала этот титул, чтобы мозолить зад на жестком троне перед льстивыми придворными. Она считала, что справится с делом – справится достойнее, чем убийца ее отца. Она приняла титул в уверенности, что сумеет сделать лучше жизнь миллионов граждан, защитить их, принести им мир и благополучие.

Вдоль стойки бара пробежала волна смеха. Должен признаться, что я и сам улыбнулся, хотя обычно придерживаюсь твердого правила: не поощрять остроты Дэнни Мэлони.

Док потемнел лицом и постучал негнущимся пальцем по стойке:

— Я положил ее вот сюда, а теперь она исчезла. Кто-то взял ее.

Пока ей этого не удалось.

— Вы же не хотели оставить ее в качестве чаевых, а, док? — спросил я, входя во вкус.

Док бросил на меня взгляд, полный укора, будто желая сказать: «Et tu, Mickey?»[85].

И что с того, что Каден натворил еще больше глупостей? Что с того, что ей, первой за века империи, пришлось столкнуться с вторжением варваров? Что с того, что даже ее отец не предвидел захлестнувшего страну хаоса? Она приняла титул, ее дело навести порядок, заделать расколовшие страну трещины. Может, совет Кадена первым делом прикажет ее четвертовать – а может, и нет. Возвращение даст ей шанс – шанс спасти Аннур, спасти народ Аннура, оттеснить дикарей и в какой-то мере вернуть мир и порядок, – это стоило риска, даже если ее голова украсит собой шест.

— Мне кажется, это будет зависеть от того, сколько в челюсти зубов, — заговорил Сэм О\'Догерти, и его глаза блеснули. — Если ее положить под подушку, можно вытянуть немного деньжат из эльфов и гномов.

Хеннесси только покачал головой, словно удивляясь глупой болтовне смертных.

— Ну и кому придет в голову красть эту штуку? — пробасил он.

– И еще кое-что тебе предстоит узнать в городе… – Кенаранг помолчал. – Твой брат завел друга.

— Самсону, — предположил Дэнни. — Вы не видели поблизости филистимлян? — Дэнни — человек не чуждый религии, и ему на ум, естественно, пришел пример из Библии.

Док, который сам немного знал Писание, перегнулся через несчастного человека, сидевшего между ним и Дэнни и вынужденного вследствие этого слушать спор обоими ушами, и сладким голосом произнес:

— Ну, мы же говорим не о твоей челюсти[86].

– С нами такое случается, – ответила Адлер. – С людьми. Мы знакомимся, проникаемся друг к другу чувствами и тому подобное.

— Слишком много пены, — сказал человек, сидящий между ними.

Дэнни и док отшатнулись, озадаченные неожиданной репликой. Сэм так и подскочил:

— Слишком много пены, говоришь? Я, знаешь ли, отмеряю честно, а тот, кто говорит, что это не так, — лжец.

– Будь его друг человеком, он бы меня не заботил. Третий представитель Аннура в совете, известный под именем Киль, – не человек. Он моего рода.

Человек несколько раз моргнул:

— Что? А. — Он взглянул на толстенную стеклянную кружку, стоящую перед ним. — Нет-нет, я не имел в виду ваше прекрасное пиво. Я отвечал на вопрос этого джентльмена относительно его челюсти. Я имел в виду квантовую пену.

Адер вылупила глаза:

Хеннесси поскреб подбородок:

— Квантовая пена, а? Это ты об австралийском пиве, что ли?

– Каден держит при себе кшештрим?

— Нет. Это отсутствие времени, которое существовало до Большого Взрыва. Мы называем его квантовой пеной.

О\'Догерти налил новую кружку и демонстративно поставил ее перед человеком:

— Ставлю хорошую пинту, чтобы услышать, какая связь может существовать между Большим Взрывом и челюстью дока Муни.

Ил Торнья хихикнул:

— Это не моя челюсть, — снова запротестовал док, но никто не обратил на него внимания.

— Собственно говоря, — произнес человек, — не с челюстью, а с исчезновением челюсти. — Казалось, он сомневается, говорить или нет, и ему немного грустно. Ему удалось на минуту развеселить даже Хеннесси. Затем он вздохнул и поднял кружку. — Дело вот в чем, — сказал он.

– Киль не лошадь и не борзая, Адер. Я знаю его тысячу лет и заверяю тебя: если кто из них кого и держит, то Киль – твоего брата; владеет его разумом и отравляет волю.

— Меня зовут Оуэн Фицхью. Я физик, работаю в университете, но моим хобби всегда были странности Вселенной. Квирки[87] и кварки, как выразился один из моих коллег… Один из этих капризов заключается в том, что я называю «призрачные воспоминания» и «беспричинные предметы». Нетомистские[88] события, если хотите знать точный философский термин. Случалось ли вам тщетно искать, подобно вашему другу сегодня, предмет, который, как вы твердо помните, вы положили на некое место? Или, наоборот, обнаруживать вещицы, происхождение которых вы не можете объяснить? Или вспоминать чужие телефонные номера и встречи, которые вам никто не назначал?

— Однажды я нашла на своей цепочке ключ, — сказала Мора Лафферти, — которого я не помнила и который не подходил ни к одному моему замку. Я до сих пор не могу понять, откуда он взялся.

– И ты молчал?

— А у меня как-то раз было свидание с Брайди Линч, — вспомнил Дэнни, — но, когда я пришел к ней, она сказала, что не помнит, чтобы приглашала меня.

Док злорадно ухмыльнулся:

– Я сам только узнал. Имя третьего делегата оказалось мне незнакомо, и я запросил его портрет и описание. Увы, глупец, которому это было поручено, прислал мне варварски изрисованный пергамент с другим портретом – видимо, одного из делегатов Креша. Я лишь недавно обнаружил ошибку.

— Ну уж в этом нет ничего загадочного.

Фицхью кивнул:

— Это обычно небольшие предметы или обрывки информации, эти мои аномалии. Как правило, если мы их вообще замечаем, то относим на счет провалов в памяти, но я по природе склонен к противоречиям. Я подумал: а что, если это не мы, а Вселенная иногда что-то забывает?

Адер пыталась осмыслить это открытие. Ил Торнья был оружием, оружием уничтожения. Она держала его в ошейнике, на поводке и все равно страшилась, не упустила ли чего-то из виду, не окажется ли однажды, что поводок оборван. А узнать, что в мире есть еще один кшештрим, что он в союзе с ее братом, а ей никак не подчинен… У нее свело живот.

Дэнни и док с двух сторон уперлись в несчастного скептическими взглядами. Дэнни, я думаю, верит в Непогрешимую Память Господа; док мыслит с точки зрения предсказуемости законов природы. Так что в этом их мнения сходились. Сэм поправил фартук и с интересом поднял голову:

— Это что значит?

– Это Киль написал проект конституции, – догадалась она.

— Развитие истории может пойти разными путями, — сказал Фицхью.

Сэм кивнул:

— Да, это верно.

Ил Торнья кивнул:

Но Дэнни поскреб в затылке:

— Если и так, то я никогда не подцеплял ничего подобного.

Док снова перегнулся через злополучного физика:

– Он никогда не жаловал вашу империю. Собственно говоря, он сотни лет готовил ее уничтожение. За всеми значительными переворотами, за всеми заговорами против власти Малкенианов стоял он.

— Он сказал «разные», а не «заразные».

Фицхью взглянул на Дэнни.

– Кроме, конечно, одного. Кроме убийства моего отца.

— Мне следовало сказать, что история — это цепь причин и следствий, — объяснил он. — Одно событие ведет к другому, затем к дальнейшим событиям. Часто великие события зависят от мелких случайностей.

Уилсон Картрайт, профессор истории из университета, заговорил из кабины позади Фицхью:

– Да, – улыбнулся кенаранг, – кроме этого.

— Это истинная правда. В тысяча восемьсот шестьдесят втором году курьер конфедератов потерял копию диспозиции войск Ли. Два фуражира-северянина нашли ее, и Макклеллану удалось — с трудом — выиграть битву при Антиетаме, что дало возможность Линкольну издать «Прокламацию об освобождении». А когда новость о «Прокламации» достигла Англии, кабинет министров отказался вступать в войну на стороне Конфедерации. Вследствие чего… — он поднял кружку, приветствуя бар, — мой прапрадед стал свободным человеком.

Хеннесси кивнул:

Адер вглядывалась, силясь прочитать что-нибудь в его непроницаемых глазах, рассмотреть в них блеск лжи или мрачный свет истины. Как всегда, увидела она многое. И как всегда, не могла доверять увиденному.

— Па точно так же встретил ма. Еще одна маленькая случайность — хотя результат был не таким важным, как война и освобождение. Он был в бегах. Это случилось в Тревожные годы[89], когда Большой Парень и Длинный Парень сцепились — чтоб им обоим пусто было, — а па, он оказался не на той стороне. О\'Догерти, ты знаешь, о чем я говорю, и про это было немало сказано. Па отправился к Уотерфордским холмам и, оказавшись на распутье, бросил монетку. Шиллинг велел ему идти на Баллинахинч, где моя бабка тогда содержала паб, а ма обслуживала посетителей. Ну, па был не таким человеком, чтобы пройти мимо паба и не пропустить глоток, так что он остановился, и… — Длинное одутловатое лицо Хеннесси сильно покраснело. — И я появился. Если бы шиллинг упал не той стороной, ему была бы крышка, потому что его враги ждали на другой дороге. А так случилось одно, затем другое… — И он указал своим отвисшим подбородком на фотографию, висящую на противоположной стене, изображавшую молодых Хеннесси и О\'Догерти в черном с белым, с величественными строгими лицами, со сложенными на груди руками и скрещенными ногами, стоящими бок о бок перед только что открывшимся ирландским пабом.

Док Муни поднял свою кружку:

– Ты опасаешься, что Каден знает о тебе, – сказала она.

— Я всегда считал тебя каким-то неправдоподобным, Хеннесси.

— Но в этом и суть, — вмешался Фицхью. — Все неправдоподобно… и поэтому уязвимо.

— «Уязвимо», — повторил Сэм, — любопытное слово.

– Я уверен, что Каден обо мне знает. Киль ему рассказал.

— Уязвимо, — утвердительно кивнул Фицхью. — Малейший толчок — и… понимаете ли, в квантовой пене могут происходить внезапные спонтанные нарушения порядка. Это создает в континууме «волны вероятности», которые распространяются дальше по временному потоку, создавая новое прошлое. Старое прошлое стирается. Его уже не будет ни ныне, ни присно, ни во веки веков.

Сэм слегка нахмурился, услышав измененную цитату, но Дэнни Мэлони просветлел, а это обычно бывало дурным знаком.

За ее спиной шевельнулся и подал голос Санлитун. На миг перед Адер встало ужасное видение: ургулы валят через мост, светлокожие всадники проламывают стены замка, врываются в ее палаты, хватают ребенка…

— Вы хотите сказать… — начал он. — Вы хотите сказать, что все эти кости динозавров и тому подобное могли попасть в землю всего-навсего каких-то несколько тысяч лет назад?

Фицхью моргнул, и лицо его приняло задумчивое выражение.

Она вскочила, отвернулась, пряча от ил Торньи лицо, и шагнула к колыбели. Взглянула на сына, проследила за его дыханием, бережно подняла на руки. Уверившись, что снова владеет лицом, она повернулась к кенарангу.

— Разумеется, это вероятно, — медленно произнес он. — Да. Предположим, что эволюция в один прекрасный момент пошла по иному пути, — возможно, эти странные существа из Берджесских сланцев[90] которых я читал, победили наших предков, и спустя некоторое время, шестьдесят миллионов лет назад, непонятные создания расхаживали по Земле — создания, не имевшие ничего общего с человеком. Затем в пене лопается какой-то пузырь, и по временной реке бежит вероятностная волна — и вот уже динозавры оставляют свои кости в грязи вместо существ, которым нет названия. Так что да, в каком-то смысле это новое прошлое могло быть создано несколько тысяч лет назад, но, с другой стороны, после того как оно было заложено, оно всегда было там.

– Я еду, – устало сказала она. – Попробую залатать эту дыру. Более того не обещаю.

Дэнни поджал губы, но я думаю, что, задавая вопрос, он не имел в виду другую эволюцию. Тем временем вокруг овальной стойки побежала волна — сидящие глубокомысленно закивали, что указывало на растущее непонимание. Фицхью заметил это и сказал:

Ил Торнья улыбнулся, блеснув зубами в отсвете лампы:

— Возможно, рисунок объяснит вам.

Он взял салфетку и немедленно принялся чертить на ней. Сидя у дальнего конца, я не видел, что он рисует, и Хеннесси, заметив мое раздражение, знаком пригласил меня зайти внутрь «священного овала».

— Вот держи, — сказал он, протягивая мне фартук бармена. — Сегодня много народу, и помощь нам не помешает.

– Для начала – залатать. Впоследствии мы поищем более… долговременные решения.

И он отошел к переднему краю, чтобы утолить смертельную жажду сидевших там.

Повязав фартук, я подоспел как раз вовремя, чтобы услышать слова Фицхью:

— Таков был континуум в начальном состоянии.

Взглянув на салфетку, я увидел следующее:

А-> В-> С.

3

— Затем в результате некоего квантового возмущения событие «А» заменяется событием «А*». Случайный хронон — квант времени, — вылетевший из пены, бьет, как бильярдный шар. — Он обернулся к доктору Картрайту, который покинул свою кабину и стоял рядом. — Предположим, что ваш конфедератский курьер, Уилсон, не роняет свой пакет. — Он снова взялся за салфетку.

А* В-> С-> D

Толстый историк задумчиво посмотрел и кивнул. Мора Лафферти, которая тоже присоединилась к небольшой группе у дальнего конца стойки, перегнулась через плечо рассказчика:

– Они пришли за вами, – сказал Маут Амут. – Нападавшие искали вас.

— А зачем вы добавили «D»?

— О, но ведь время не останавливается только потому, что произошла небольшая переделка, — объяснил Фицхью. — Возникает… назовем ее «головной волной» Большого Взрыва, которая проходит через ничто и оставляет за собой время. Но за ней следует «головная волна» новой версии событий, изменяя все изначальные последствия события «А». Когда фронт волны достигает «В», событие «В» «перестает происходить». Вместо него происходит нечто иное — назовем его «G».

Каден остановился на ступенях, оперся на перила, перевел дыхание и покачал головой:

A* BGC-> D-> Е

— А почему «С»? — спросил Дэнни, нахмурившись над рисунком. — Почему не назвать его «В»?

— Не важно, как он его назовет, ты, дуралей! — проворчал док Муни.

– Наверняка вы этого не знаете.

Фицхью поморщился:

— Вообще-то это важно. Я не хочу этим сказать, что «В» происходит по-другому, потому что оно может вообще не произойти.

Амут шагал через две ступени, не замечая тяжести блистающей эдолийской брони. Только на следующей площадке он заметил, что Каден отстал.

Картрайт покачал головой:

— Верно. Если бы Макклеллан не перехватил приказы Ли, это не изменило бы исход битвы при Антиетаме. Не было бы никакой битвы при Антиетаме. Макклеллан атаковал там только потому, что у него были бумаги Ли. Без них произошло бы другое сражение в другое время, в другом месте.

Я почесал в затылке:

– Приношу извинения, первый оратор, – с поклоном проговорил он. – От стыда я сделался нетерпелив.

— Так почему же вы не поменяли «С», «D» и «G»?

— Потому что фронт волны еще не добрался до них. — Фицхью склонился над салфеткой. — Вот это происходит в следующий квант времени, в следующую парасекунду.

А*-> BG-> CН-> DI-> Е-> F

Стражник остановил взгляд на ступенях, положил кисть на рукоять большого меча и стал ждать. Как бы ни был взбудоражен, первый щит эдолийской гвардии оставался жестким, как мраморное изваяние, весь из прямых углов и приличий. Застывший в ожидании, пока Каден соберется с силами, он казался высеченным из камня или выкованным из стали.

Вы можете заметить, что первоначальная цепь причин и следствий по-прежнему продолжается и событие «Е» привело к событию «F». Но новая цепь догоняет ее. Волны изменений движутся с большей скоростью, чем секунда в секунду, — подобно тому как вода течет быстрее по прокопанному каналу, чем по нетронутой земле, — но, чтобы с толком рассуждать об этом, вам нужно использовать понятие о двух различных временах. В конце концов измененная волна догоняет начальную, сливается с этой волной, начавшейся после Большого Взрыва, и перестройка закончена.

Он в последний раз взялся за салфетку.

– Не ваша вина, что я так раскис, – снова покачал головой Каден.

А*-> BG-> CН-> DI-> ЕJ-> FK-> L

— Изменяются даже наши воспоминания, — продолжал он. — Небольшое колебание и… кто знает? Мы могли бы сидеть здесь и обсуждать победу Ли.

– Лестница Интарры тяжела даже для закаленных мужчин, – заметил Амут, не шелохнувшись.

— Вы — возможно, — сухо заметил Картрайт.

Док Муни потер подбородок и нахмурился.

– До моего кабинета всего тридцать этажей, – возразил Каден, принуждая ноги шевелиться.

— На мой взгляд, здесь есть некоторая проблема, — сказал он. Он говорил со смешком, словно подозревая, что ему морочат голову. — Если наши воспоминания изменяются, то откуда нам вообще знать, что прошлое было иным?

По лицу Фицхью снова пробежала тень.

— Вообще-то… мы не можем этого знать.

Он одолевал этот подъем ежедневно, но всегда неторопливо. С каждым месяцем все медленнее, сообразил он сейчас. А Амут ни разу не дал себе передышки после выхода из палаты совета, и уже на десятом этаже у Кадена загорелись мышцы ног. Он угрюмо приказал себе на время забыть, что намеревался подняться куда выше тридцатого этажа.

Док Муни хлопнул себя по лбу:

— Так вот что, значит, я старый дурак. Я начал класть челюсть в карман пиджака, а потом отложил ее на стол. — В глазах его сверкнул вызов. — И все это время она лежала там, в лаборатории, — продолжал он.

– В те времена, когда я жил с монахами, – припомнил он, снова останавливаясь на площадке рядом с Амутом, – такой подъем был бы мне за передышку.

Фицхью кивнул, в рыбьих глазах его застыло мрачное выражение.

— Да. Хотя, возможно, и не «все время». Если в тот момент, когда вы положили кость на стойку, измененная волна догнала первую, на мгновение у вас образовалось два противоречащих друг другу воспоминания. Фрагмент начального воспоминания мог сохраниться, и вы сидели здесь после события «Ь», вспоминая о «F», вместо «L». У французов для этого существует выражение… — Он щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить.

– Вы – первый оратор республики. У вас есть дела поважнее, нежели гонять себя по лестнице.

— Merde?[91] — с невинным видом предложил док.

— Deja vu?[92] — спросила Мора.

Фицхью покачал головой:

– Вы – первый щит эдолийской стражи, – возразил Каден, – однако находите время каждое утро взбежать снизу доверху.

— Нет. Deja vu — это когда вторая волна не влияет на вашу жизнь и вместо остатков воспоминания вы в какое-то мгновение вспоминаете, что видели одну и ту же вещь дважды. — Он оглядел каждого из нас, и мне показалось, что в глазах его мелькнуло неизмеримое одиночество. — Вот почему эти призрачные воспоминания всегда касаются мелочей. — Пожав плечами, он уставился в угол. — А может, это просто игра воображения. Кто знает?

Сэм взял полупустую кружку Фицхью и покачал ее. Пристально взглянул на физика.

— Но не всегда? — произнес он с вопросительной интонацией.

Он несколько раз видел, как тренируется этот человек: всегда до рассвета, в полном доспехе и с мешком песка за плечами, он топал по ступеням с застывшим в решимости лицом.

Фицхью покачал головой и указал на кружку:

— Еще, пожалуйста.

– Ежеутренние пробежки не помогли мне исполнить свой долг, – мрачно возразил Амут.

— Возможно, — сказал Сэм, — вам лучше помогут излияния, чем вливания.

— Что это значит? — спросил Дэнни.

— Тише, — ответил док.

Каден повернулся к нему и принял строгий вид:

Кто-то поставил на музыкальном автомате «The Reconciliation Reel»[93], и Фицхью заморгал, когда дикий визг свистков и скрипок наполнил зал. Несколько старожилов закричали: «Хей!» — и начали хлопать.

— Вы подумаете, что я дурак, что я запутался.

– Довольно вам извиняться. Я жив. Совет в безопасности. Сколько вы ни корите себя, это не прольет свет на случившееся.

Сэм пожал плечами:

— Ну и что, если даже и подумаем?

— Конечно, ничего, — вмешался док Муни, — мы все здесь считаем Дэнни запутавшимся дураком, но это не мешает мне время от времени ставить ему пиво.

Амут бросил на него взгляд, скрипнул зубами и кивнул:

Дэнни, который мог соображать довольно быстро, когда речь шла о его выгоде, просигналил мне кружкой и сказал:

— Ты его слышал.

– Как скажете, первый оратор.

Да, не часто доку случается попасть в собственные сети, но у него хватило такта отнестись к этому с юмором. Пока я наполнял кружку Дэнни, Фицхью разглядывал что-то в своей душе.

— Видите ли, — в конце концов начал Фицхью, — мозг сохраняет воспоминания в виде голограмм и ассоциаций. Поскольку воспоминание представляет собой голограмму, человек может восстановить целое по сохранившемуся фрагменту, а поскольку они хранятся в ассоциативном порядке, одно восстановленное воспоминание может привести к другим. Эти обрывки переписанных воспоминаний встроены в наш мозг, словно гены ДНК, нанизанные на цепочку; возможно, это и объясняет рассказы о «прошлой жизни», синдром ложной памяти, необъяснимое отвращение к чему-либо, или изменения личности… или… — Он снова смолк и задрожал. — О боже, что я наделал?

– Поговорим на ходу, – предложил Каден (до его кабинета оставалось еще пятнадцать этажей). – Только пойдемте медленнее. Что там произошло?

— Что-то, — предположил О\'Догерти, — о чем необходимо рассказать кому-то.

— Таким, как вы?

– Кто-то проник во дворец.

Сэм не обиделся.

— Таким, как мы, — согласился он, — или таким, как отец Макдевитт.

– Это несложно, – заметил Каден. – Во дворец что ни день входят, должно быть, тысячи людей: слуги, гонцы, купцы, носильщики…

Фицхью склонил голову. В глазах его были страх, и печаль, и отчаяние. Я попытался предположить, что за странное признание он собирается нам сделать, ведь мы не можем ни наказать его, ни простить. Мора положила руку ему на локоть и подбодрила:

— Продолжайте.

– Они сумели пробраться в Копье.

Картрайт пробормотал что-то поощрительное, а у Дэнни, слава богу, хватило мозгов помолчать.

Наконец Фицхью судорожно втянул в себя воздух и выпустил его через сжатые губы.

Каден попробовал это обдумать. В Копье Интарры вела одна дверь – высокая арка, прожженная, прорезанная или пробитая в несокрушимом закаленном стекле стен. Ее день и ночь охраняли эдолийцы.

— Человек не отвечает за то, чего никогда не происходило, не так ли?

Сэм пожал плечами:

— В любом случае ответственность — редкая вещь, это как незаконный ребенок, от нее можно отказаться.

– Ваши люди у входа…

— Все началось со сна, — произнес Фицхью.

— Такие вещи часто начинаются во сне. И заканчиваются так же.

– Копье не назовешь неприступной крепостью. Дела импе… – Он покачал головой и поправился: – Дела республики ведутся внутри. Люди входят и выходят. Я приказываю охране у дверей предотвратить явную угрозу, но каждого они останавливать не могут, это привело бы к несказанному затору.

— Я не женат, — начал Фицхью. — И никогда не был. Время от времени у меня были женщины, и мы вполне неплохо ладили, но ни с одной я не создал семьи. Жениться всегда было слишком рано, пока не стало слишком поздно.

— Никогда не поздно, — заметил О\'Догерти, — если попадается та самая женщина.

Фицхью слабо улыбнулся:

Каден покивал, начиная понимать.

— В этом-то и вся проблема, видите ли. Возможно, когда-то мне и встречалась та самая женщина, но… — На лице его снова появилось меланхолическое выражение, и он сделал медленный, протяжный вдох. — Я живу один в доме через квартал отсюда, недалеко от Тринадцатой улицы. Он великоват для меня, и соседство там не самое лучшее, но цена была подходящей, и мне нравится слоняться по комнатам. Там есть гостиная, столовая и кухня, еще две спальни, в одной из них я устроил кабинет. Лестница из кухни ведет в незаконченный, неотделанный подвал.

С недавних пор мне снится один и тот же сон. Он всегда начинается одинаково. Я иду по своей кухне к черной лестнице и спускаюсь вниз, но попадаю не в свой подвал, а в совершенно другой дом. Прохожу по его пустым спальням, через кухню с раковиной, заваленной грязной посудой, с плитой, покрытой жирным налетом, и наконец оказываюсь в гостиной, обставленной удобной, но вышедшей из моды мебелью. В двух стенах проделаны окна, в углу — парадная дверь. Во всем доме пахнет пылью, чувствуется дух запустения, как будто я был знаком с этим местом, но давно покинул его, и часто, просыпаясь, я обнаруживаю, что плачу без причины.

Копье Интарры было древним сооружением. Ни люди, ни даже летописи кшештрим не запомнили его создания. Архитекторы Рассветного дворца окружили его крепостью, не ведая ни кто, ни как, ни зачем выстроил эту башню. Кадену смутно вспомнилось, как в детстве его сестра читала том за томом в поисках разгадки тайны и в каждой книге находила свою версию, свои доводы и даже подобие доказательств.

— Это все ваше подсознание, — сказал док, — оно играет шутки с этим недостроенным подвалом.

Фицхью слегка мотнул головой:

«Иногда, – сказал ей наконец Санлитун, – приходится смириться с тем, что наше знание ограниченно, Адер. Возможно, истории Копья нам никогда не узнать».

— Я тоже сначала так подумал. Только… Ну, первые несколько снов на этом заканчивались. Просто безмолвная прогулка по пустому дому и чувство потери, словно эти заброшенные комнаты всегда были моими, но я забыл о них. Один раз, прежде чем проснуться, я подошел к входной двери и выглянул на улицу. Обычный квартал, но я никогда не видел этого места. Дом стоял на угловом участке, на пологом склоне. Движение небольшое. Если бы меня спросили, где это, я сказал бы, что это жилой район в небольшом городке, но вдали от главных артерий. Я много путешествую, езжу на конференции и тому подобное, но я никогда не видел этого города.

Он заглянул в свою кружку и принялся рассматривать эль, а мы ждали.

— В этом сне было нечто особенное. Он скорее был похож на воспоминание, чем на сон. Может, дело было в мойке с грязной посудой, а может, в старомодной мебели в гостиной. — Очередная странная улыбка. — Если это мир снов, то почему такой скучный и обыденный?

Сам-то он, конечно, знал.

Я отошел от группы на срочный вызов с противоположной стороны бара; там кончилось пиво, и несколько студентов оказались под угрозой неминуемой дегидратации. Когда я вернулся к собеседникам, Фицхью отвечал на какой-то вопрос дока Муни:

…так что чем больше я размышлял о нем и поражался ему, тем более реальным он для меня становился. Я вспоминал вещи, которых не было в самом сне. Мне казалось, что в раковине должны быть отдельные краны для горячей и холодной воды. И что наверху есть кабинет, комната для шитья и еще одна спальня. Так что видите, детали имели характер воспоминания. Как я могу помнить эти вещи, если они нереальны?

– Я открыл тайну твоему отцу о назначении Копья, – поделился с Каденом Киль много месяцев назад после возвращения в Рассветный дворец, – и открою теперь тебе.

Док покосился на него неприязненно, как он это обычно делает. Мне кажется, он по-прежнему подозревал, что над ним хотят изощренно подшутить.

— Воображение может создавать такие же детальные картины, как и в воспоминаниях. В вашем сне есть пустые места, и вы сами начинаете заполнять их.

Они вдвоем – первый оратор новорожденной Аннурской Республики и бессмертный историк-кшештрим – сидели, поджав ноги, под кровоточащей ивой у пруда в саду Вдовца. Ветер рябил зеленовато-коричневую воду, на мелких волнах играли блики. По ним перебегали тени от свисающих ивовых ветвей. Каден ждал.

Фицхью кивнул:

— Именно такой ответ я и хочу получить. Если бы я только мог принять его.

– Башня – ее вершина – это алтарь, святое место, где наш мир соприкасается с миром богов.

— А что было дальше? — поторопил его Сэм. — Должно случиться нечто большее, чем то, о чем вы рассказали, чтобы вы впали в такую меланхолию.

Каден тогда покачал головой:

Физик сделал глубокий вдох:

– Я много раз стоял на вершине башни. И ничего не видел, кроме неба и облаков.