Тридцать первого декабря двухтысячного года воровать он не собирался. И в чужую квартиру попал случайно.

Все из-за соседей. С ними Борька враждовал с малолетства. Те жили в квартире этажом ниже и вечно бегали к родителям жаловаться: дети топочут. Дети кричат. Окурки на их балкон швыряют — и бесполезно объяснять, что сверху еще три этажа. Хотя сам сосед, как и супруга его, — те еще перцы. Он бухал, жена пьяного в квартиру не пускала. Тот вытрезвлялся во дворе. Участковый считал его мирным, не тревожил. Сосед и правда не буянил. Но, когда под газом, доставал всех конкретно — особенно подростков любил жизни учить.

А супруга его в другом отличалась. Она хронически не умела парковаться. Когда в очередной раз цепляла заборчик или бордюр, народ не возражал. Но и вход в подъезд могла загородить, и машину чужую зацепить (честно признаться и заплатить за ремонт не предлагала, а видеокамер повсюду тогда еще не было). Борьке после доноса соседей пару раз изрядно влетало от отца, поэтому враждовал с упоением. И дохлую кошку под дверь приносил, и протухший квас в почтовый ящик выливал.

Однажды теплым осенним вечером пьяный сосед сладко спал на лавочке у подъезда. Борька с приятелем проходили мимо, увидели — на скамейке валяются ключи, вылетели, видно, из кармана. И пацаны не удержались: ключи забрали, а в карман от души навалили красной слизи из магазина приколов.

Когда мужик протрезвел, в очередной раз явился с претензией: будто бы видел — именно Борька ему одежду испортил. Подростку традиционно влетело от папаши. Но про ключи ничего сказано не было, и те так и остались валяться в ящике Борькиного школьного стола.

Однажды его приятель — с кем вместе лили слизь — спросил:

— Как думаешь, сменил этот перец замок?

— Наверно. Что ж он — дурак?

— А давай проверим.

Убедились, что никого дома нет, попробовали и обалдели — ключи подошли.

— Надо вернуть, — запоздало раскаялся Борька.

— Зачем? — удивился приятель.

— Ну а нам они на фига?

— Да хотя бы… Новый год скоро. А этот хрен уже всему двору растрезвонил: они в Таиланд едут. Под пальмой будут встречать. Сечешь?

— Нет.

— Мы ж собирались в парке бухать. А там холод, сыро. Менты могут докопаться. А тут, прикинь! Отпросимся гулять. Зайдем. Да и отметим культурно. В тепле.

Борис авантюры обожал, но эта по сердцу не пришлась. Звучало вроде безобидно — просто вроде как зайти и встретить праздник в чужой квартире. Но если кто увидит? Донесет? Отношения и без того накалены. А за вторжение вредные люди обязательно отомстят. Придумают: вещи из дома пропали. И будешь отвечать за то, что не делал.

— А если у него на охране квартира? — с надеждой спросил Борис.

— Если на охране, перед дверью должна мигать красная лампочка. А там ее нет, — уверенно сказал его более старший приятель.

Дружок учился в десятом классе, тоже любил пошкодить, в магазине то-другое стащить, но при этом учился неплохо, мечтал поступить на химический факультет. Объяснял: «Специальность перспективная. Хоть наркоту бодяжить буду, хоть в фармбизнес пойду».

Борька всегда уважал целеустремленных, да и интересно: друг показывал, как делать самопальные петарды, бодрящий чай готовил — сразу глаза на лоб и энергии через край. Поэтому на приключение все-таки согласился, и в девять вечера — до нового тысячелетия оставалось три часа — встретились в подъезде. Прошли на соседский этаж. Квартира расположена удачно — в дальнем углу. Дверь рядом деревянная, без глазка, а больше ниоткуда не просматривается.

Борька дергался, озирался. Друг вполголоса хихикнул:

— Не ссы!

Уверенно (будущий химик!) натянул латексные перчатки и вставил в замок ключ.

Проскользнули в квартиру. Приятель строил из себя опытного: свет включить не позволил, сначала шторы задернул.

Борис, хотя знал точно: соседи не появятся, все равно тревожился. А друг, наоборот, ликовал:

— Ты посмотри! Как будто нас ждал, стол накрыт!

В гостиной и правда — бутылка хорошего коньяку выставлена, бокалы. Крекеры. Сухофрукты.

— Празднуем? — приятель потянулся наливать.

— Подожди, — остановил Борька. — Помнишь, в новостях показывали? У мужика постоянно дачу грабили, и он на столе водку оставил? С крысиным ядом?

— А ты осторожный, — похвалил друг.

Отвернул у бутылки крышку горлышка, понюхал, пробормотал:

— Херасе. Миндалем пахнет. Понюхай.

— Да. Орешками, — согласился Борис.

— Вот гад! — приятель от возмущения аж осип. — Цианид где-то раскопал! Мы б щас за минуты сдохли!

— Он, видно, догадался, что это мы ключи сперли. И специально ждал нас. С гостинцами, — предположил Борька.

— Что будем делать? — щеки друга вспыхнули румянцем.

— Если бы мы померли, его в тюрьму. На шесть лет. Как того мужика с водкой, — блеснул познаниями Борис. И робко добавил: — Но пока только нас могут в тюрьму. Пошли, а? Не хочу здесь больше оставаться.

— А Новый год?

— Шампанское же приготовили. Давай в парке и выпьем. Как собирались.

— Ладно, — неохотно согласился друг. — Щас. Подожди. Хоть нагажу в квартире его.

Отправился в туалет. Борька нервно ходил по комнате, разглядывал безвкусный и давно устаревший хрусталь в горке. Лучше б обставил сосед квартиру нормально, чем деньги на Таиланд тратить.

Вышли. Заперли дверь. Отправились в парк. Борька хотел по пути выкинуть ключи в мусорку, но почему-то этого не сделал.

Бутылка шампанского хранилась в дупле трухлявого дерева. Достали, откупорили, отпраздновали. Без друзей и девчонок показалось скучновато — но больше никого на самостоятельное празднование родители не отпустили, а бежать никто не решился.

Когда возвращались обратно, рядом притормозила милицейская машина. Борис испугался: будут, что ли, на алкоголь проверять? Но по поводу запаха спиртного ни слова. Отвезли в отделение и там огорошили: кража. Есть свидетели. Предъявите личные вещи.

Ох как он пожалел, что не выбросил ключи! Но все-таки надеялся: отделаться хулиганством, незаконным проникновением в чужую квартиру. Про отравленный коньяк собирался рассказывать.

А из кармана у друга извлекли изрядную пачку долларов.

— Зачем ты их взял? — ахнул Борис.

— В смысле, зачем? — буркнул друг. — Вместе брали, вместе тратить собирались.

— Ты охренел? — его затопила ярость, бросился на приятеля.

Милиционеры растащили.

Так и получилось: только пару часов в новом тысячелетии успел на свободе побыть. И оказался за решеткой.

* * *

В камере их было четверо, все постарше, и остальные пацаны на Борькиного друга очень удивлялись:

— На фига он тебя-то сдал? За сговор больше дают.

Сам Борис, когда общался со следователями, все рассказывал честно: что враждовали с соседом давно и когда в его квартиру пришли, собирались просто выпить-похулиганить. В голову прийти не могло, что друг деньги возьмет:

— Он вроде в туалет только ходил.

Следователи разговаривали почти дружелюбно. День примерно на третий дали понять: преступление не тяжкое, с потерпевшим можно примириться, возместить моральный ущерб и дело отправить в архив. Но, ясное дело, не бесплатно.

На отца Борьке плевать, а перед матерью дико было стыдно. И понимал, конечно, что деньги — из беды его вытаскивать — ей придется доставать, папаня ни копейки не даст.

Когда пришла к нему на свидание, плакал, клялся:

— Мам! На работу пойду! Все тебе возмещу!

А она смотрела жалостливо, вздыхала:

— Какой ты у меня еще дурачок маленький…

После Рождества следователь сказал:

— Все на мази. В понедельник домой пойдешь.

Хохотнул, добавил:

— Знатные у тебя получились каникулы.

Но Борька особо не печалился, что праздники за решеткой провел. Люди вокруг оказались очень даже неплохие, опыт интересный. Даже кое с кем подружился. Собирался на зоне новых знакомых поддерживать — если говорить правильно, то «подогревать».

Но в понедельник его не отпустили. Как не выпустили и во вторник. А в среду следователь вызвал и велел мужаться:

— Беда у тебя в семье. Мама умерла.

* * *

У Лии в воспоминаниях эти десять дней зимних каникул — самые страшные в жизни. Мама постоянно плакала. Отец ходил с видом независимым, непреклонным. Несколько раз девочка подслушивала, как мама просила его найти деньги. Десять тысяч долларов. Ее одноклассница хвасталась, что у них только машина стоит пятьдесят.

Но отец отвечал одно:

— Никогда и ни за что.

Тогда мама начала уходить из дома. Возвращалась, приносила какие-то распечатанные листы.

— Что это? — спрашивала девочка.

— Кредит пытаюсь взять. Но мне не дают. Никогда на работала. А квартиру заложить нельзя — потому что дети прописаны.

— Давай я попрошу эти десять тысяч! У кого-нибудь из друзей!

— Кто ж тебе даст, — безнадежно вздыхала мама.

Но Лия попробовала — поговорить с родителями своей лучшей подружки. Получила вместо денег строгий наказ: в гости больше не приходить. Никогда.

Десятого января мама с утра снова ходила в банк и вернулась грустная. Но потом прилегла отдохнуть, а когда вышла из спальни, Лия заметила: у мамочки лицо свеженькое, глаза подрисованы, губы накрашены. Хотя прежде никогда, даже на Новый год, косметикой не пользовалась. Еще и вместо обычных брюк бесформенных надела платье — свое единственное.

— Ты куда? — потребовала дочь.

— На собеседование. — Торопливо отозвалась. — Хочу на работу попробовать устроиться.

Лия хотела спросить маму, где она может работать, если закончила только один курс института, и зачем для собеседования макияж. Но увидела в ее глазах столько решимости и горя, что даже маленьким своим еще сердчишком поняла: лучше рану не бередить. Поцеловала мамочку, шепнула:

— Я тебя очень люблю.

— И я тебя люблю, милая.

Отец пару дней назад отбыл в деревню — напоследок устроил страшный скандал, что жена отказалась с ним ехать. Лию, к счастью, не взял:

— Как я там с ней один справлюсь?

Мама сказала:

— Собеседование — это долго, я могу прийти поздно. Пожалуйста, веди себя хорошо.

Лия, чтобы хоть чем-то ее порадовать, немедленно кинулась в квартире убирать. Тряпка, пылесос, полы. Потом взялась картину для мамы рисовать — еще час. Дальше книжку читала. За окном давно стемнело, а мамы все нет.

И только в десять вечера в дверь позвонили. На пороге — опять милиционеры, но Лия их не испугалась.

Те переглянулись:

— Девочка, ты одна? Где родители?

— Папа уехал в деревню. Мама пошла на собеседование. А Боря, — сглотнула, — Боря пока в тюрьме, но он скоро вернется.

— Отцу как можно позвонить?

— Никак. Телефона в деревне нет.

— У тебя есть еще родственники?

— Нет. Но вы подождите. Мама сейчас придет.

— Видишь ли в чем дело… — пробормотал пожилой милиционер, — боюсь, что с мамой твоей случилась беда.

А дальше у Лии что-то вроде как с головой произошло. Помнила очень смутно: свой плач, перешедший в истерику, потом врачей, больницу.

Она не могла поверить, что мама умерла, — сколько ей ни пытались всунуть горькую пилюлю.

Но через три месяца щадящей детской психотерапии признать все-таки пришлось: не только мамы нет. Еще и Борьке помочь больше некому. Потому что отец своего принципиального решения так и не изменил.

* * *

Уже к семи вечера температура воздуха упала до минус пяти, но Федор Олегович к трудностям был готов. Вязанку сухих дров прихватил с собой. И на месте, пока не стемнело, успел веток подсобрать. Костер уютно расцвечивал ледяную тьму, в котелке булькала вода. Водопад Каракая-Су грохотал примерно в пятистах метрах.

Выйти в медитацию он планировал ровно в полночь. А пока что максимально утеплился, приготовил спальный мешок и юркнул в палатку. Прежде гордился, что умеет, словно Штирлиц, заснуть, когда нужно, но общение с нытиками из санатория «Мечта» на пользу не пошло. Наслушался о «стариковской бессоннице», и, поди ж ты, — его тоже накрыло. То холодно, то неудобно, то вроде как чей-то вой совсем близко от палатки. Вдруг дети вспомнились.

Судьба вора и хама Бориса его не интересовала. А за Лией приглядывал. Знал, что дочка работает здесь, в Целебноводске. И в нынешний свой приезд сходил однажды на вечерний променад к ее санаторию. Притворялся, будто выбирает продукты пчеловодства в ларьке напротив, а сам наблюдал через стекло витрины, как разбегаются по домам врачи и медсестрички. Оценил здоровый цвет лица дочери, осудил ее лишний вес и особенно электросамокат. Желание подойти, пообщаться подавил.

Женский контингент в «Мечте», где он отдыхал, постоянно трещал о внуках, правнуках, детях. Федор Олегович искренне изумлялся: как могут взрослые, цельные люди настолько растворяться в чужих жизнях? Тратить на наследников невеликие свои пенсии и совсем уже небольшое оставшееся время на этой планете?

Лично он категорически предпочитал: не распыляться на привязанности и чужие проблемы, а вместо этого развивать собственное тело и дух.

До восьми вечера откуда-то издалека еще доносились голоса, смех, гудки автомобилей. Дальше его логово накрыла тишина — кромешная и звенящая, как бывает только в горах.

Федор Олегович надеялся: лихих людей здесь нет, а хищников отпугнет костер, но отключиться-расслабиться никак не выходило. Однако заставил себя до одиннадцати вечера полежать, ибо покой тела даже при бодрствовании мозга все равно приводит к успокоению души.

В двадцать три ровно вышел из палатки. Расшевелил костер, съел заранее заготовленный вечерний рацион — курагу с орехами и зубчик чеснока, выпил травяного чая. Ночь обступила со всех сторон — величественная, холодная и манящая.

Федор Олегович взял йоговский коврик, включил фонарик и отправился по еле различимой тропе к финальной цели путешествия — водопаду Каракая-Су.

Нашел максимально ровное место — так, чтобы брызги не долетали, но махину видно, а сырость приятно холодила лицо. Расстелил коврик, тщательно проверил, чтоб под ним никаких неровностей. Устроился в позе полного лотоса. Пальцы сложил в джняна-мудру. Закрыл глаза. На часы не смотрел — и без хронометра знал, что полночь совсем близко.

Сумасшедшая энергия гор и воды захлестнула. Даже малейшего усилия делать не пришлось — мгновенно удалось погрузиться в собственный мир. В состоянии измененного сознания часто слышишь звуки, музыку, люди являются в виде контуров, полутеней, и когда чья-то рука коснулась плеча, Федор Олегович не удивился. Сейчас вселенная передаст послание. Надо только понять, какое именно.

Однако трясли слишком уж реально, и помимо воли он вышел из пограничного состояния, открыл глаза, обернулся. Чудится? Лия. Его дочь. В драматическом черном пальто. Волосы развеваются на ветру.

Как могла здесь оказаться? Или все-таки это видение — удивительно яркое, потому что он находится в месте силы?!

Но тут из тьмы выступил еще один человек. Мужчина. Сильный, широкоплечий. Внешне от строптивого дохляка-сына ничего. Но Федор Олегович узнал сразу. По глазам — пронзительным. Жалящим. Обвиняющим.

— Привет, папа, — доброжелательно произнесла дочь.

А сын перехватил его взгляд и с удовольствием добавил:

— Ссышь.

— Что вам тут надо?

— Не рад, что родные дети пришли навестить? — усмехнулся Борис.

Ох, как теперь раскаивался Федор Олегович, что оповестил весь свет о своих планах. И название места силы выболтал, и дату, когда планирует свою медитацию. Но кто подумать мог, что наследник идет по его стопам? Кто мог вообще подумать, что жалкий вор, ничтожество, алкоголик до сих пор жив?!

Он начал расплетать из «лотоса» ноги, чтобы подняться, но Борис грубо и сильно толкнул его обратно на ковер.

— Сиди уж, папуля.

— У меня здесь машина. И водитель. И в санатории знают, куда я поехал.

— А что ты так нервничаешь? — удивилась Лия.

Борис же злорадно добавил:

— «Уазик» твой уехал шесть часов назад. А в санатории тебя искать начнут в понедельник, не раньше.

Федор Олегович постарался, чтобы голос звучал твердо:

— Борис. Хватит театральщины. Что тебе надо? Давай говори.

— Окей, папуля. Хочу вместе с тобой один счастливый день вспомнить. Последний день тысячелетия. Ты не против?

И Федор Олегович сразу скукожился.

* * *

Двадцать два года назад

Долгими бессонными ночами в СИЗО Борису оставалось только вспоминать. И думать. Саднящую рану, мысли о погибшей маме (формально — мачехе) гнал, слишком больно. Чтоб загрузить мозг, отвлечься, пытался в уме двузначные числа перемножать. Вспоминал немногие стихи, что вдолбили в школе. И, конечно, бесконечно прокручивал в голове тот злосчастный день — тридцать первое декабря двухтысячного года.

Очень Борьку занимал вопрос: кто все-таки их сдал? Кому в новогоднюю ночь было дело до двух подростков?

На этаж к соседу они прокрались без лифта. У остальных квартир не светились — сразу проследовали в нужный закуток. Видеонаблюдение вряд ли имелось. Как еще их могли вычислить? Какая-то бдительная старуха подглядывала через щелку?

Милиционеры сказали четко: «У нас есть свидетели». Однако ж никакого опознания не проводили. И на прямой вопрос следователь не отвечал, темнил, хотя в целом был настроен дружелюбно.

С приятелем, кто втянул Борьку в эту историю, ему видеться не давали — развели по разным этажам. Однако он сумел передать дружку маляву. Ни в чем не упрекал — просил только одно: признаться, кому тот рассказывал о планах на Новый год?

Друг отозвался быстро. Клятвам его, конечно, большой веры нет, но отвечал вроде твердо. Что не дурак и никому не трепался.

А вот Боря стал вспоминать: сам-то не удержался, малолетней сестренке рассказал. Про ключи, о том, что теперь доступ в квартиру противного соседа имеется. О планах встречать там новое тысячелетие не говорил — но хвастался, что «собирается зажечь». Эх, зря. Лийка ведь девчонка совсем. Могла кому угодно проболтаться.

Но не мстить же ребенку. Сам дурак — не мог язык за зубами держать.

Борька до последнего надеялся: ему дадут условно. Но украденная сумма потянула на особо крупный размер, характеристику школа дала плохую, заступиться за парня оказалось некому, и ему влепили по максимуму — три года в детской воспитательной колонии. Про отравленный коньяк на столе суд даже слушать не захотел — счел информацией, не относящейся к делу.

За день до этапа его вызвал следователь. Попросил держаться, не терять себя. И наконец поведал, откуда стало известно о краже. Выехали в тот день опера по анонимному звонку. О только что состоявшемся преступлении сообщал мужчина. Взрослый. Из телефона-автомата на улице. Он уверял, что видел, как Борис Буянов с каким-то парнем вскрывает дверь в чужую квартиру.

«Вероятно, этот тип тебя прекрасно знал».

* * *

Лия дрожащим голосом пробормотала:

— Не может быть.

А Борька ласково улыбнулся:

— Это ведь ты меня сдал… дорогой папочка?

Федор Олегович молчал. Играл желваками.

Сын продолжал напирать:

— Ты меня терпеть не мог. И знал, что мы враждуем с соседом. И ключи от его квартиры я особо не прятал. И как мы с другом договаривались встретиться, тоже мог слышать. Давай. Скажи уж честно, перед лицом вечности: как все было?

Отец не отвечал. А Лия выкрикнула:

— Боря, я вспомнила! Про тот день, тридцать первое декабря. После того, как ты ушел, папа мусор ходил выбрасывать, в бак на улице! А я за ним в окно наблюдала! И удивилась, что после помойки он отправился не домой, а зачем-то со двора, в сторону магазина. Там телефон-автомат как раз стоял!

— Будь последовательным, батя, — жестко улыбнулся Борис. — У тебя осознанная гражданская позиция. Неприятие воровства. Так озвучь ее. Не стесняйся.

— Гаденыш, — выплюнул Федор Олегович.

И наконец поднялся на ноги. С вызовом взглянул в лицо своему оппоненту.

— Будем считать, что это «да». Отец-иуда. Спасибо за три прекрасных года в колонии под Вилюйском.

— Папа, — голос Лии дрожал, — но Боря ведь твой сын. Родной. Как ты мог?

— Да просто плевать ему на всех, кроме себя, — горько сказал Борей. — Ты на собственную жизнь посмотри. Девочка. Беззащитная. За власть с ним не боролась, против порядков его не бунтовала. Но и тебя вышвырнул в интернат.

— Ну и черт с ним! — выкрикнула Лия. — Как он с нами, так и мы с ним. Жили без него — и дальше будем жить. Пусть пока молится на свой водопад. А дряхлым станет — в дом престарелых сдадим.

— Нет, сестричка, — усмехнулся Борис. — Я свою предъяву еще не закончил. Шоу начинается только. Перейдем к опросу свидетелей.

Вдруг обернулся к сестре, сказал официальным тоном:

— Лия, пожалуйста, расскажи. Что ты запомнила про день, когда мама умерла?

Девушка побледнела:

— Зачем про это?

— Я тебе объясню. Чуть позже. Пожалуйста. Вспомни все. Поминутно.

— Борис. Давай прекратим это шоу, — потребовал Федор Олегович.

— Нет уж. Я его много лет готовил. Так что давай, Лия. Говори.

И она послушно начала:

— С утра ходила в банк, просила очередной кредит. Ей отказали. А после обеда она принарядилась, подкрасилась. Мне сказала, что идет на собеседование, хочет устроиться на работу. Куда, с кем — не объяснила, да я и не спрашивала. Я ее ждала, до позднего вечера. Но вместо мамы пришли милиционеры. Дальше ничего не помню. Пришла в себя уже в больнице.

— А ты, папуля? Что-нибудь можешь нам про тот день поведать?

— Я виноват, — буркнул Федор Олегович. — Я не должен был уезжать в деревню. Не должен был оставлять ее одну.

— Ох, что я слышу! В кои-то веки ты признал, что виноват! Но скажи: куда мама на самом деле ходила в тот день? Какое такое у нее было собеседование? И с кем? Как она в шесть вечера оказалась одна на Хорошевском мосту? А главное: почему прыгнула вниз?

— В смысле… прыгнула? — прошептала Лия.

Отец тоже взорвался:

— Что ты несешь! Это несчастный случай! Мама стояла у перил, у нее закружилась голова. Она упала.

— Мне и милиционеры так сказали, — прошептала Лия, — что мама просто смотрела на воду и не удержала равновесие…

— Ты была когда-нибудь на этом мосту?

— Н-нет.

— Там высокие перила — ей по грудь. Даже выше. Если закружится голова — можно облокотиться на них. Упереться. С какой стати ей было падать?

— Она могла перегнуться через них. Смотрела на воду, пыталась успокоиться, — прошептала Лия. — И не удержалась.

— Сама хоть понимаешь, что это ерунда?

Обернулся к отцу:

— А ты, папа, что скажешь?

Федор Олегович сказал мрачно:

— Я много лет думал об этом. И пришел к выводу: она действительно могла со всем покончить. Кто знал, что она настолько на грани…

— Ты всерьез считаешь, что мама могла сдаться? Предать свою дочь, оставить меня в тюрьме? — спросил Борис. — Она никогда бы не бросила нас. В отличие от тебя.

— Я тоже не могу поверить, что это самоубийство, — прошептала Лия. — Пусть лучше будет несчастный случай.

— Но есть еще один вариант. Третий, — вкрадчиво сказал Борей.

* * *

Борис окончательно завязал с криминалом в две тысячи девятом.

Без профессии и без денег выживать оказалось тяжко. Но куда сложнее, когда в жизни никаких ориентиров и маяков.

Идти за поддержкой к младшей сестре, когда нищ и гол, не позволяла гордость. А больше никого близких у него не осталось.

Съездил к маме на кладбище. Принес охапку любимых ее белых тюльпанов — назло отцу, который дарил по три жалких цветочка раз в год.

Пока крутило его, вертело по криминальной колее, официальная версия — несчастный случай — Бориса устраивала.

Но сейчас задумался.

Съездил на Хорошевский мост. Постоял у перил, посмотрел на неприятно-серую, никогда не замерзающую Москву-реку.

Упасть отсюда непросто — перила высокие.

А что мама могла по доброй воле прыгнуть — никак поверить не мог.

Но как спустя столько лет выяснять правду?

Однако обратил внимание: метрах в двухстах — жилой дом. По виду не новый. Маловероятно, конечно, что найдутся свидетели несчастного случая, произошедшего девять лет назад, но заняться ему, с тех пор как бросил наркотики, все равно нечем. Поэтому решил попробовать.

Раздобывать фальшивое удостоверение или придумывать легенду не стал. Купил пол-литру, закусь, стаканчики пластиковые — и отправился во двор. Местные алкаши охотно приняли в компанию собутыльника. Борей терпеливо выслушал неизбежное про политику и переустройство мира. А потом стал расспрашивать: у кого окна на мост?

— Зачем тебе?

— Да хрущобу мою расселяют, предлагают жилье с видом на дорогу. Хочу понять: не шумно?

Среди выпивох нашлось сразу двое владельцев видовых квартир. Оба заверили: если окно стеклопакет и закрыто, то нормально. Даже интересно. Один (сопляк) начал хвастаться, что однажды крутую аварию заснял, в ютьюб выложил. А пожилой дядька Семеныч заговорщицки поведал:

— А я видел, как мужик женщину столкнул.

Борис постарался сохранить беспечный вид. Собутыльники зашумели:

— Достал ты уже своими сказками!

И объяснили новому другу: Семенычу вечно что-то мерещится. И тот случай — когда якобы мужчина тетку толкал — менты специально проверяли. Не подтвердилось.

— А когда это было?

— Да сто лет назад. В двухтысячном. В январе.

Борис, конечно же, напросился к Семенычу в гости. Тот охотно позвал.

Седьмой этаж. Мост — словно на ладони. И освещен неплохо.

— Вдвоем они стояли! — горячился выпивоха. — На перила облокотились и говорили. А потом он столкнул ее — и бежать.

— Прямо видел, как столкнул?

— Да.

Но без особой уверенности.

Сам Борис, как ни щурился, редких пешеходов на мосту мог разглядеть с большим трудом. Даже непонятно: кто мужчина, кто женщина. Но версия Семеныча все равно легла на его сердце.

Надо обязательно искать еще доказательства.

На опорах моста сейчас камеры. Имелись ли они в двухтысячном?

Борис — на правах сына — добился встречи со следователем. Тот заверил: классический несчастный случай, дело даже не возбуждали. Никаких оснований подозревать злой умысел нет.

— У меня есть свидетель, — сказал Борис.

— Семеныча разыскал? — усмехнулся его оппонент. — Этот вечно воду мутит. Даже в голову не бери.

И с сочувствием произнес:

— Понимаю. Сын. Горе. Виноватого хочется. Но никто не толкал ее.

Однако записей с видеокамер, запечатлевших момент рокового падения, ему так и не предоставили.

И Борис задумался: а ведь никто не проверял, где этот день — десятое января две тысячи первого года — провел отец.

* * *

И сейчас попер словно танк:

— Папуля, ты не учел, что на Хорошевский мост выходят окна многоквартирного дома. Милиция, конечно, это дело расследовать не собиралась. Никто не искал и не опрашивал возможных свидетелей. Но я нанял частного детектива. И он разыскал человека, который утверждает: самоубийца на мосту была не одна. Рядом с ней находился мужчина. И когда женщина облокотилась на парапет, именно мужчина столкнул ее вниз. Что скажешь на это?

— Бред!

— Никто не может подтвердить, что ты торчал в своей жалкой деревне. Ты запросто мог вернуться в Москву и уничтожить маму, как уничтожил меня.

— Но зачем мне это, Борис? — взмолился Федор Олегович. — Ты строишь из себя следователя, так скажи: какой у меня мог быть мотив?

— Затем, что не терпел, когда кто-то идет поперек твоей воли. Я не подчинялся — упек меня в тюрьму. Мама тебя не послушалась, попыталась меня спасти — ты ее за это убил.

— Боря, — голос отца окреп, — тебе не кажется, что ты помешался? На своей великой персоне?

— Но если ты действительно любил маму, — вмешалась Лия, — почему сам не выяснил, как она попала на этот мост? И с кем там была?!

— В милиции сказали, — опустил голову отец, — она встречалась с бывшим одноклассником, пыталась взять в долг у него. Он отказал. Это была ее последняя надежда. Мама просто отчаялась. И уже не контролировала себя.

— Как все удобно и просто. Отчаялась. Не контролировала. Тебя эта версия, конечно, устроила.

— Все, хватит! — рявкнул Федор Олегович.

Но Борей еще больше возвысил голос:

— Ты всех убиваешь! Всех!

— Кого еще? — хладнокровно спросил отец. — Огласи уж весь список сразу.

— И оглашу. Расскажи, сволочь, при каких обстоятельствах ты овдовел в первый раз? Когда мне четыре года было?!

— Боря, Боря, успокойся, — встряла Лия. — Это здесь при чем?

— Господи, Лийка, ты не знаешь, что ли? Это ведь он был за рулем, когда моя родная мама погибла. Пьяный сел за руль и въехал в столб. На нем ни царапины, а она насмерть. С тех пор переродился, начал грехи замаливать. Здоровый образ жизни повел. Учит всех, как жить правильно. А у самого — руки в крови.

— Борька, хватит. Папа — обычный человек. Он имеет право ошибаться. Ты тоже не всегда прав. Здесь место силы. Давайте, наконец, объявим перемирие.

Федор Олегович взглянул на дочь с благодарностью.

Однако Борей отрезал:

— Не получится у него отмолить грехи. Никогда не прощу.

Внезапно размахнулся — и ударил.

Отец нападения не ожидал и уклониться не успел. Кулак попал по скуле. Ноги мужчины подкосились, и он рухнул на землю.

Лия вцепилась в брата:

— Борис, прекрати!

Но он стряхнул ее, словно песчинку, и пару раз от души врезал лежащему без движения отцу ногой в живот.

Улыбнулся:

— Стало легче.

Лия опустилась перед упавшим мужчиной на колени, прижала пальцы к сонной артерии. На несколько секунд навалилась полнейшая тишина. А потом медсестра хриплым голосом сказала:

— Он не дышит.

— Лийка, брось, — отмахнулся Борей. — Я его еле тронул.

— Он на валун упал. Посмотри, у него кровь на затылке.

Ощупала голову, прошептала:

— Вмятина. Перелом черепа, похоже.

— Без паники.

Присел на корточки, попытался нащупать пульс.

— Мертвый он! — взвизгнула Лия. — Что ты наделал?!

Ее охватил дикий ужас. Ну почему, почему она не прислушалась к интуиции?!