В апреле — июне 1921 г. Есенину удалось совершить поездку по железной дороге из Москвы через Самару до Оренбурга (далее в Туркестан). Есенин путешествовал в служебном салон-вагоне Григория Романовича Колобова (1893–1952), который в то время занимал ряд ответственных постов — уполномоченного Трамота (Транспортно-материального отдела) ВСНХ и эвакуационной комиссии Совета обороны (Высшего совета по перевозкам при Совете труда и обороны), старшего инспектора центрального управления Материально-технического отдела НКПС. С 1918 г. Г. Р. Колобов был членом «Ассоциации вольнодумцев» (см. т. 7, кн. 2 наст. изд.).

Во время путешествия вагон прицеплялся к проходящим поездам, делал большие остановки: около десяти дней простоял в городе Самаре (см. Юсов Н. Есенин в Самаре. — Есенинский вестник. Изд. Гос. музея-заповедника С. А. Есенина. Вып. третий, 1994, с. 27) и несколько дней в Оренбурге, где Есенин имел возможность наблюдать быт казачества и природу тех мест, которые получили отражение в тексте (см. реальный коммент.), а также познакомиться с населенными пунктами охваченной Пугачевским восстанием территории (все топонимы, встречающиеся в поэме, исторически реальны). В салон-вагоне Есенин продолжил работу над «Пугачевым» (о поездке в Киргизские и Оренбургские степи см. в автобиографиях 1923 и 1924 гг., т. 7, кн. 1 наст. изд.). В письме к А. Б. Мариенгофу (Самара, начало мая 1921) Есенин рассказывал: «Еду я, конечно, ничего, не без настроения все-таки, даже рад, что плюнул на эту проклятую Москву. Я сейчас собираю себя и гляжу внутрь. ‹…› Вот так сутки, другие, третьи, четвертые, пятые, шестые, едем-едем, а оглянешься в окно — как заколдованное место — проклятая Самара.

Вагон, конечно, хороший, но все-таки жаль, что это не ровное стоячее место. Бурливой голове трудно думается в такой тряске».

Вернувшись из поездки (до 10 июня 1921), Есенин продолжал работать над поэмой в Москве. Одновременно А. Б. Мариенгоф писал пьесу о заговоре против императрицы Анны Иоанновны. Друзья трудились напряженно и до обеда закрывали двери для всех (Мой век, мои друзья и подруги, с. 383). В память об этом творческом соревновании Есенин посвятил «Пугачева» Мариенгофу, а Мариенгоф «Заговор дураков» — Есенину.

«Пугачев» был закончен в Москве в августе 1921 г. Но и впоследствии, готовя поэму к печати, Есенин вносил в корректуру уточнения. И. И. Старцев вспоминал, что «однажды он проработал около трех часов кряду над правкой корректуры „Пугачева“» (Восп., 1, 413).

С. А. Толстая-Есенина справедливо назвала «Пугачева» самым значительным произведением по огромному творческому труду, вложенному в него автором, и отметила, что «сам поэт любил эту вещь и гордился ею» (Комментарий). И. И. Шнейдер вспоминал: «Над „Пугачевым“ Есенин работал много, долго и очень серьезно. Есенин очень любил своего „Пугачева“ и был им поглощен. Еще не кончив работу над поэмой, хлопотал об издании ее отдельной книжкой, бегал и звонил в издательство и типографию и однажды ворвался на Пречистенку торжествующий, с пачкой только что сброшюрованных тонких книжечек темно-кирпичного цвета, на которых прямыми и толстыми буквами было оттиснуто: „Пугачов“» (Восп., 2, 40). По словам И. И. Старцева, «„Пугачев“ доставлял ему ‹Есенину› самое большое удовлетворение» (Восп., 1, 414).

Важное значение поэт придавал исторической канве своего произведения. В 1922 г. в беседе с будущей поэтессой Н. О. Александровой «он с гордостью рассказывал, как работал над драматической поэмой „Пугачев“, как много материалов и книг прочел он тогда» (Восп., 1, 420). С. А. Толстая-Есенина также отмечала: «Со слов Есенина мы знаем, что во время работы над „Пугачевым“ ему пришлось прочесть много исторических книг и даже архивных документов» (Комментарий). В разговоре с И. Н. Розановым о предшествующих опытах создания художественных произведений на тему пугачевского бунта поэт подчеркивал отличие своей «трагедии в стихах» от замысла повести В. Г. Короленко про трагическую участь одной из жен Пугачева. А на вопрос И. Н. Розанова: «А как вы относитесь к пушкинской „Капитанской дочке“ и к его „Истории“?», ответил так: «У Пушкина сочинена любовная интрига и не всегда хорошо прилажена к исторической части. У меня же совсем не будет любовной интриги. Разве она так необходима? Умел же без нее обходиться Гоголь. ‹…› В моей трагедии вообще нет ни одной бабы. Они тут совсем не нужны: пугачевщина — не бабий бунт. Ни одной женской роли. Около пятнадцати мужских (не считая толпы) и ни одной женской. Не знаю, бывали ли когда такие трагедии. ‹…› Я несколько лет, — продолжал Есенин, — изучал материалы и убедился, что Пушкин во многом был неправ. Я не говорю уже о том, что у него была своя, дворянская точка зрения. И в повести и в истории. Например, у него найдем очень мало имен бунтовщиков, но очень много имен усмирителей или тех, кто погиб от рук пугачевцев. Я очень, очень много прочел для своей трагедии и нахожу, что многое Пушкин изобразил просто неверно. Прежде всего сам Пугачев. Ведь он был почти гениальным человеком, да и многие другие из его сподвижников были людьми крупными, яркими фигурами, а у Пушкина это как-то пропало» (Восп., 1, 439). В соответствии с замыслом четырнадцать из шестнадцати действующих лиц „Пугачева“ («не считая толпы») — бунтовщики из стана Пугачева, сам Пугачев и сторож Яицкого городка, подавший Пугачеву мысль назваться Петром III и возглавить восстание. Вражеский лагерь представлен Траубенбергом и Тамбовцевым, которые появляются лишь эпизодически во второй главе (см.: Беляева Т. К. ‹Савченко›. Драматическая поэма С. Есенина «Пугачев». — С. А. Есенин. Поэзия. Творческие связи. Межвузовский сб. науч. тр. Рязань, 1984, с. 73).

В фондах ГМЗЕ хранится принадлежащий Есенину пушкинский 6-й том «Полного собрания его сочинений» (СПб., 1900), который содержит «Историю Пугачевского бунта» и приложения к ней в виде манифестов, указов, рапортов, писем и сказаний современников о Пугачевщине — возможно, именно их Есенин именовал «материалами» (см.: Воронцов К. П. Из новых поступлений в музей С. А. Есенина. — Сб. «С. А. Есенин: Эволюция творчества. Мастерство», Рязань, 1979, с. 126). Сознавая отличие своего произведения от пушкинской «Капитанской дочки», Есенин, как справедливо заметил С. М. Городецкий, здесь «уже является сознательным учеником Пушкина» и в то же время «ставит себе задачу, которая со времени Пушкина не была разрешена, — он берет темой звериный бунт Пугачева и пишет драматическую поэму, каких давно не знала русская литература» (сб. «Есенин. Жизнь. Личность. Творчество», М., 1926, с. 46).

Пока достоверно не выяснено, какие еще исторические материалы использовал поэт в ходе работы над «Пугачевым». Воспоминания современников по этому поводу разноречивы. В. И. Вольпин писал, что видел на столике в комнате поэта несколько книг о Пугачеве, «очевидно, „материалы“ к его трагедии. Но какие это были книги! Четыре-пять дешевых популярных книжек, исчерченных на полях характерным почерком Есенина» (сб. «Сергей Александрович Есенин», М., 1926, с. 110). Е. Р. Эйгес, напротив, вспоминала, как Есенин листал «то один, то другой фолиант» (см. выше, с. 464). М. Д. Ройзман в 1960-е гг. зафиксировал следующий факт: зимой 1920 г. Есенин просил Д. С. Айзенштата купить для него «старинные книги о Пугачеве», «все, если можно» (в его кн. «Все, что помню о Есенине», М., 1973, с. 111–112). Почти исчерпывающие биографические сведения о Хлопуше (А. Т. Соколове) Есенин мог почерпнуть только из подобного фолианта — труда военного историка, академика Н. Ф. Дубровина «Пугачев и его сообщники. Эпизод из истории царствования императрицы Екатерины II. 1773–1774 гг. По неизданным источникам», в 3 т. (СПб., 1884), где наиболее подробно изложены пугачевские события (см. реальный коммент.).

В сюжетном плане (по охвату Пугачевщины и ее предыстории) Есенин шел вслед за А. С. Пушкиным и Н. Ф. Дубровиным, но в композиции своего произведения поэт сместил исторические временны́е рамки и намеренно нарушил последовательность изложения событий, чтобы акцентировать внимание на причинах возникновения крестьянской войны. Сцена ареста Пугачева изображена Есениным в соответствии с версией Пушкина, из приложений к его «Истории…» взяты фигуры Подурова, Оболяева, Торнова, Бурнова, Плотникова, Кочурова, Заклад-нова и Федулова (у Н. Ф. Дубровина последние две фамилии написаны иначе — Закладной и Федульев), отсутствующие в самом пушкинском тексте. Однако Есенин не считал книгу А. С. Пушкина единственной исторической праосновой собственной поэмы — это видно из воспоминаний А. А. Берзинь: «Его ‹Есенина› рассердило, когда я заметила, что „Записки пугачевского бунта“ А. С. Пушкина послужили ему основанием и, пожалуй, единственным материалом к написанию этой поэмы. Сергей Александрович встал из-за стола и ушел, холодно простившись со мной» (альм. «Кубань», Краснодар, 1970, № 7, с. 87).

Есенин ощущал художественное новаторство своей драматической поэмы. «А „Пугачев“ — это уже эпос, — говорил он Н. О. Александровой, — но волнует, волнует меня сильней всего…» (Восп., 1, 421). Внимание И. Н. Розанова поэт обращал на следующую особенность: «Кроме Пугачева, никто почти в трагедии не повторяется: в каждой сцене новые лица. Это придает больше движения и выдвигает основную роль Пугачева» (Восп., 1, 439). На самом деле в поэме Творогов и Караваев являются действующими лицами в двух главах, а Зарубин даже в трех из восьми. И, наоборот, Пугачев как непосредственное действующее лицо в четырех главах (2, 5, 6 и 7) не присутствует.

Исследователи справедливо отмечали, что Пугачев в сознании Есенина ассоциировался с послереволюционной современностью, с крестьянскими волнениями. «В контексте современности прозвучала и идея целесообразности и трагедии пугаческого восстания» (Солнцева Н. М. Сергей Есенин. М., 1997, с. 47; см. также Куняев Ст., Куняев С. Сергей Есенин, М., 1997, с. 220–221). В ответ на слова В. Т. Кириллова, что «Пугачев говорит на имажинистском наречии и что Пугачев — это сам Есенин», поэт обиделся и сказал: «Ты ничего не понимаешь, это действительно революционная вещь» (Восп., 1, 272).

С годами отношение автора к своему любимому детищу не изменилось. С. А. Толстая-Есенина писала: «До конца Есенин любил свою поэму» (Комментарий). В. И. Эрлих вспоминал, как Есенин в 1924 г. говорил ему: «Помнишь „Пугачева“? Рифмы какие, а? Все в нитку! Как лакированные туфли блестят!» (Восп., 2, 321).

Поэт охотно дарил разные издания «Пугачева» своим близким и знакомым. Известны дарственные надписи П. А. Кузько, А. М. Кожебаткину, В. Э. Мейерхольду, Ю. И. Айхенвальду, С. М. Городецкому, Б. Пильняку, А. М. Горькому, В. Л. Львову-Рогачевскому, В. Ричиотти, Г. А. Бениславской, Я. М. Козловской, А. Дункан, И. Дункан, М. Д. Ройзману, Г. А. Санникову, Е. Г. Соколу, И. И. Шнейдеру, Г. Г. Шпету и др., — (см. т. 7, кн. 1 наст. изд.).

Есенин часто и всегда с большим волнением выступал с чтением поэмы. «Когда читаю „Пугачева“, — говорил поэт Н. О. Александровой, — так сжимаю кулаки, что изранил ладони до крови…» (Восп., 1, 420). А. Б. Мариенгоф вспоминал, что Есенин читал первую главу «Пугачева» еще до поездки по пугачевским местам (до 16 апр.): «С первых строк чувствую в слове кровь и мясо. Вдавив в землю ступни и пятки, крепко стоит стих» (Мой век, мои друзья и подруги, с. 375). В мае 1921 г. Есенин «почти целиком» прочитал «на память» еще незавершенного «Пугачева» в Ташкенте на квартире В. И. Вольпина, который вспоминал: «…большой комнаты не хватало для его голоса. Я не знаю, сколько длилось чтение, но знаю, что, сколько бы оно ни продолжалось, мы, все присутствовавшие, не заметили бы времени. Вещь производила огромное впечатление. Когда он, устав, кончил чтение, произнеся заключительные строки трагедии, почувствовалось, что и сам поэт переживает трагедию, может быть, не менее большую по масштабу, чем его герой» (Восп., 1, 426).

Летом 1921 г. в Москве Есенин и А. Б. Мариенгоф читали главы из своих поэм друзьям: «Как-то, — вспоминал Мариенгоф, — собрались у нас Конёнков, Мейерхольд, Густав Шпет, Якулов. После чтения Мейерхольд стал говорить о постановке „Пугачева“ и „Заговора“ у себя в театре» (Мой век, мои друзья и подруги, с. 383).

До выхода поэмы в свет в Москве состоялись крупные публичные выступления Есенина с чтением «Пугачева», которые, судя по воспоминаниям современников, прошли с большим успехом. 1 июля 1921 г. Есенин выступил в Доме печати (см. извещение о вечере — газ. «Правда», 1921, 1 июля, № 141; «Известия ВЦИК», М., 1921, 1 июля, № 141). С. Д. Спасский, присутствовавший на вечере, вспоминал: «И нельзя было оторваться от чтеца, с такой выразительностью он не только произносил, но разыгрывал в лицах весь текст. ‹…› Не нужно ни декораций, ни грима, все определяется силой ритмизованных фраз и яркостью непрерывно льющихся жестов, не менее необходимых, чем слова. Одним человеком на пустой сцене разыгрывалась трагедия, подлинно русская, лишенная малейшей стилизации. ‹…›… Зал замер, захваченный силой этого поэтического и актерского мастерства, и потом все рухнуло от аплодисментов. „Да это же здорово!“ — выкрикнул Пастернак, стоявший поблизости и бешено хлопавший. И все кинулись на сцену к Есенину» (Материалы, 200–201). По окончании чтения состоялся обмен мнениями. Все выступавшие с оценкой «Пугачева», по словам В. Т. Кириллова, который был председателем собрания, «отметили художественные достоинства поэмы и указывали на ее революционность» (Восп., 1, 272).

6 августа 1921 г. состоялось выступление Есенина в «Литературном особняке» (Арбат, 7) (газ. «Известия ВЦИК», М., 1921, 6 авг., № 172). По отзыву В. А. Мануйлова, который записал свои впечатления от этого литературного вечера еще при жизни поэта, в 1925 г., «Есенин читал „Пугачева“ с редким воодушевлением и мастерством, слегка задыхаясь, но звонко и буйно… ‹…› Есенин читал горячо, темпераментно жестикулируя, скакал на эстраде, но это не выглядело смешным, и было что-то звериное, воедино слитое с образами поэмы в этом невысоком и странном человеке, сразу захватившем внимание всех присутствовавших в зале. ‹…› Многие находили, что это лучшая вещь Есенина, большое литературное событие…» (Восп., 2, 169–170).

Авторское чтение «Пугачева» перед труппой Театра РСФСР Первого в июне 1921 г. оставило глубокое впечатление у В. Э. Мейерхольда: «…я почувствовал какую-то близость «Пугачева» с пушкинскими кратко-драматическими произведениями. ‹…› В этом чтении, визгливо-песенном и залихватски-удалом, он выражал весь неясный склад русской песни, доведенный до бесшабашного своего удальского выявления» (цит. по записи П. А. Кузько. — Восп., 1, 283). Актриса Центральной студии ленинградского Губполитпросвета (возникла в 1921 г.) — А. Г. Вышеславцева вспоминала: «Сергей Есенин нам предложил свою драму „Пугачев“, замечательную драматическую вещь, которую он сам прочитал необыкновенно. Мы, конечно, пришли в дикий восторг» (сб. «Белые ночи: Очерки, зарисовки, воспоминания, документы», Л., 1989, с. 477).

Есенин часто читал «Пугачева» во время своей зарубежной поездки в 1922–1923 гг.

А. Ветлугин (В. И. Рындзюн) вспоминал о впечатлении от чтения поэмы в мае 1922 г. в Берлине: «Он ‹Есенин› тихий, он скромный, он „цветущее болото“, конокрадство лишь личина. Но отчего же, когда майским вечером, в комнатке, пропахшей табаком, духами, блеклой берлинской зеленью проревет он монолог „отчаянного негодяя и жулика“ Хлопуши, то заезжий француз (великий политик, рационалист и все пр. романское) схватится за седую голову и, не поняв ни одного слова, прошепчет: „Oui… maintenant, j‘ai compris. C‘êst de la folia, mais… enfin… c‘est la grande revolution… “?!

Прав француз: „это и есть великая революция… “ Прав безъязыкий француз: Есенин так же тих, как „бескровна“ оказалась революция российская…» (Ветлугин А. «Нежная болезнь» — Нак., 1922, 4 июня, № 57, Лит. прил. № 6; вырезка — Тетр. ГЛМ).

Бельгийский писатель Франц Элленс вспоминал есенинскую декламацию «Пугачева» в Париже в 1922 г.: «Есенин то неистовствовал, как буря, то шелестел, как молодая листва на заре. Это было словно раскрытие самих основ его поэтического темперамента. Никогда в жизни я не видел такой полной слиянности поэзии и ее творца. Эта декламация во всей полноте передавала его стиль: он пел свои стихи, он вещал их, выплевывал их, он то ревел, то мурлыкал со звериной силой и грацией, которые пронзали и околдовывали слушателя» (Восп., 2, 23).

Яркое описание чтения «Пугачева» в Брюсселе в июле 1922 г. оставила секретарша А. Дункан Лола Кинел (полька по происхождению) в своей книге «Под пятью орлами» (см. Kinel Lola. Under Five Eagles. My Life in Russia, Poland, Austria, Germany and America. 1916–1936. London, april, 1937): «После ужина он согласился по просьбе Айседоры почитать. Он ушел в дальний угол комнаты, повернулся к нам лицом и начал. Он взял отрывки из своей драматической поэмы „Пугачев“ — этого рассказа о знаменитом казачьем мятежнике. ‹…›

Я была ошеломлена. Есенинский голос — голос южно-русского крестьянина, мягкий и слегка певучий — передавал изумительный диапазон переживаний. От нежной ласкающей напевности он возносился до диких, то хриплых, то пронзительных выкриков. Есенин был Пугачевым — измученным крестьянином… долго страдавшим, терпеливым, обманутым, а потом — неистовым, хитрым, страшным в своем гневе и требующим свободы и мщения… и потом, в конце, когда его предали, — покорным, покинутым… Есенин-Пугачев выражал недовольство шепотом, вел неторопливый рассказ, будто пел песню. Он же орал, плевался, богохульствовал. Его тело раскачивалось в ритме декламации, и вся комната словно вибрировала от его эмоций. Потом, в конце, побежденный, он — Есенин-Пугачев — съежился и зарыдал.

Мы сидели молча… Долгое время никто из нас не мог поднять рук для аплодисментов, потом они разразились вместе с диким шумом и криком. Только я одна знала русский и могла понять смысл, почувствовать мелодичность его слов, но все остальные восприняли силу переживаний и были потрясены до глубины души» (цит. по пер. Л. Девель в журн. «Звезда», СПб., 1995, № 9, с. 152).

Среди излюбленных вещей, которые Есенин читал зимой 1921–1923 гг., был монолог Хлопуши из «Пугачева». Сохранилась фонографическая запись этого монолога, прочитанного Есениным 11 января 1922 г. в лаборатории И. С. Бернштейна в Петрограде (см. об этом в кн. Льва Шилова «„Я слышал голос Толстого… “ Очерки звучащей лит.» М., 1989, с. 90). По словам И. И. Шнейдера, эта запись «не дает полного представления о потрясающем таланте Есенина-чтеца» (Восп., 2, 39). В. А. Мануйлов, напротив, считал, что «она не совсем точно передает тембр есенинского голоса, но интонации его и манера чтения ‹…› слышатся именно такими, как в тот вечер ‹6 августа 1921 г.›…» (Восп., 2, 169).

Одно из лучших описаний декламации монолога Хлопуши в мае 1922 г. в Берлине оставил М. Горький: «…вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его стало тяжело до слез. Я не могу назвать его чтение артистическим, искусным и так далее, все эти эпитеты ничего не говорят о характере чтения. Голос поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчеркивало каменные слова Хлопуши. ‹…› Даже не верилось, что этот маленький человек обладает такой огромной силой чувства, такой совершенной выразительностью. Читая, он побледнел до того, что даже уши стали серыми. Он размахивал руками не в ритм стихов, но это так и следовало, ритм их был неуловим, тяжесть каменных слов капризно разновесна. Казалось, что он мечет их, одно — под ноги себе, другое — далеко, третье — в чье-то ненавистное ему лицо. И вообще все: хриплый, надорванный голос, неверные жесты, качающийся корпус, тоской горящие глаза — все было таким, как и следовало быть всему в обстановке, окружавшей поэта в тот час. ‹…› Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось» (Восп., 2, 8–9).

В. М. Левин вспоминал о другом чтении монолога Хлопуши, которое состоялось также за рубежом, в Нью-Йорке, на вечеринке у поэта М. Л. Брагинского (Мани-Лейба) 27 января 1923 г.: «Есенин читал протяжно, настойчиво, изумительно трогая сердце искренностью своего тона и простотой образов, иногда царапающих нас своей народностью и неожиданностью, но сближающих с ним. Это были образы не нарочито подобранного фольклора, а собственной его жизни, его детства и отрочества. Слова росли у него просто, как трава на почве рязанской земли, сдобренной его чутким и пылким сердцем и одухотворенной трагической историей народа Рязани и всей Русской земли. Пугачев рисовался ему надеждой на новые пути поэту, новой возможностью выразить себя в эти дни, стараясь не дразнить гусей. Быть может, это он, Есенин, указал всем поэтам и писателям той эпохи историческую тему, под щит которой можно надежней укрыться от горячих и темных голов литературной партийной критики» (РЗЕ, 1, 314).

Информационные заметки о том, что Есенин работает над драматической поэмой «Пугачев», о подготовке ее к изданию, а также о выходе в свет появлялись в отечественной и особенно часто в русской эмигрантской периодике (см., напр., газ. «Новый путь», Рига, 1921, 16 апр., № 61, а также 1921, 28 сент., № 197; газ. «Общее дело», Париж, 1921, 30 апр., № 289; газ. «Свободное слово», Ревель, 1921, 8 мая, № 18; журн. «Русская книга», Берлин, 1921, май, № 5, с. 21; ПиР, 1922, янв. — март, № 1, с. 326 и др. См. также библиогр. справочник Н. Г. Юсова «Прижизненные издания С. А. Есенина», М., 1994, с. 30–37, где зарегистрировано 30 информационных заметок).

При жизни поэта отрывки из «Пугачева» были включены в различного рода сборники и хрестоматии для школ: «Появление Пугачова в Яицком городке», ст. 1-88. — Сб. лит. — худ. революционных произведений, М., 1922, с. 161–164, на обложке: «Изборник» (ст. 25 напечатана: «Виснет с плеч твоя голова»); «Освобожденный труд». Общественно-лит. хрестоматия… для школ и самообразования… В 2-х ч. Вышла в 1923–1924 гг. в Харькове и Москве (четыре изд.); монолог Хлопуши вошел в кн.: Мотылев И. Е. Хрестоматия избранных отрывков русской литературы. 1917–1924 гг., Пособия для трудовой школы, М.; Л., 1925, с. 226.

Поэма Есенина явилась одним из первых произведений историко-революционной тематики в литературе 20-х гг. «Исключительная» фигура вождя крестьянского восстания, созвучие времени и художественное новаторство «Пугачева» вызвали особое внимание критики (в настоящее время выявлено более 80-ти откликов). «Пугачев» еще при жизни поэта был признан одним из наиболее популярных и значительных произведений Есенина, но оценивался крайне неоднозначно и даже полярно. В противоречивых откликах на поэму отразились гражданские и эстетические позиции авторов, их отношение к героическому прошлому России и современности.

Восторженно приветствовал «Пугачева» Н. А. Клюев в письме Есенину 28 января 1922 г. из Вытегры: «…какая же овца безмозглая будет искать спасения после „Пугачева“? Не от зависти говорю это, а от простого и ясного осознания Величества Твоего, брат мой и возлюбленный. ‹…› Покрываю поцелуями твою „Трерядницу“ и „Пугачева“. ‹…› „Пугачев“ — свист калмыцкой стрелы, без истории, без языка и быта, но нужней и желаннее „Бориса Годунова“, хотя там и золото, и стены Кремля, и сафьянно-упругий сытовый воздух 16–17 века. И последняя Византия» (Письма, 217–219).

«…Ты пришел к заветному слову своему, — заметил Есенину Я. З. Черняк в неотправленном и не датированном письме. — Ну скажу вот: ждалось, уж давно, что ты пробьешься к пластам вихревым своего сердца — ну, а там… Что там, Сережа?.. Тебе буря — нам огонь и радость. Ну и пусть так. Так я понял твоего первого Пугачова. Конечно же это первый твой Пугачов. Потому что если б ты его оставил так, как он есть (и так как ты только высек искру из огнива…), то темь ты бы не разорвал, и сердца своего не утишил… ‹…› Но твой голос помутила русская мука сегодняшняя — не открестишься, Сергей — тут и Сорокоуст, и Исповедь, и иной выкрик, и вся раскидистая и трепыхающая речь твоя, рука твоя, брат мой милый» (РГАЛИ, ф. Я. З. Черняка).

И. Г. Эренбург увидел в «Пугачеве» новое доказательство есенинских богатств: «…образы сыплются, как на былых булочных витые кренделя из золоченых рогов изобилия. Грустная удаль, нежное хулиганство. Повторение слов, выявляющее всю взволнованность готового оборваться голоса. Изумительные задыхания. ‹…› Я забываю об истории, о драме, о текстах и об инстанциях. Это действительно певческий дар.

Но есть в „Пугачеве“, в его хаосе, несделанности, темноте нечто не бывшее в книгах Есенина. Это широта дыхания, начало высокого эпоса» (журн. «Новая русская книга», Берлин, 1922, № 2, февр., с. 15; подпись: И. Э.). Я. Апушкин также назвал поэму «одной из первейших попыток несомненно крупного поэта вырваться из лирики и дать какую-то эпическую ширь и глубь; отрешиться от себя и потопить себя в героях, действии, обстановках» (журн. «Экран», М., 1922, № 22, 21–28 февр., с. 10). «…Его ‹Есенина› надо переписывать целыми страницами, — писал критик В. А. Летнев в рецензии на „Пугачева“ и „Заговор дураков“ А. Мариенгофа, — ибо он безмерно богат и швыряет сотнями стихов, каждый из которых сделает честь многим… ‹…› Есенин весь ‹…› в дерзании, оно — его стихия, и он купается в нем. Он дразнит нас охапками (не скажешь букетами) пряных, глубоких, сильных стихов. ‹…› Пугачева дух веет в этом бурном поэте, потому так экспрессивна эта трагедия» (журн. «Казанский библиофил», 1922, № 3, с. 90–91).

Высоко оценил произведение С. М. Городецкий: «…и вот мы имеем прекрасную поэму „Пугачов“. Сработана она серьезно, написана ярким, могучим языком и полна драматизма. Все свое знание деревенской России, всю свою любовь к ее звериному быту, всю свою деревенскую тоску по бунту Есенин воплотил в этой поэме. Это — лучшая его вещь. ‹…› Одна из замечательных страниц русской революции нашла себе достойное воплощение в поэме Есенина. „Пугачев“ написан не для сегодняшнего дня. Он войдет в сокровищницу новой пролетарской литературы» (газ. «Труд», М., 1922, 5 апр., № 75; подпись: С. Г.). В воспоминаниях о Есенине С. М. Городецкий назвал «Пугачева» «первой европейски крупной вещью», в которой поэт является «сознательным учеником Пушкина» (в сб. «Есенин. Жизнь. Личность. Творчество», с. 46; ср. также высказывание В. Э. Мейерхольда о влиянии «Бориса Годунова» А. С. Пушкина на драматическую поэму Есенина «Пугачев» — в сб. «Творческое наследие В. Э. Мейерхольда», М., 1978, с. 389). «Возможность гениальных завоеваний» и преодоление «нежной болезни» увидел в новом произведении Есенина А. Ветлугин, который, в частности, писал: «…и несмотря ни на какие горделивые обособления 1) эпохи, 2) имажинизма, 3) поэта, Сергей Есенин чрез одно и чрез много столетий протягивает руку творцу „Бориса Годунова“, творцам классической трагедии.

В изумительно-мощном выявлении характеров, в построении соответствий меж исторической правдой, критицизмом сегодняшней эпохи, желанным жестом и обязательной фразой, Сергей Есенин — хочет ли он того или не хочет — является возродителем великолепной трагедии, вне которой тоскует русская литература вот уже 97 лет» (Нак., 1922, 4 июня, № 57, Лит. прил. № 6; вырезка — Тетр. ГЛМ).

Н. А. Павлович, выступившая в журнале «Книга и революция» (Пг., 1922, № 7 (19), июль, с. 57–58) с рецензией на «Пугачева» под псевдонимом Михаил Павлов, заметила: «Есенин сделал свое дело, дело поэта. Он не учит, он показывает и, показывая, „испытует сердце“…» (см. также в ее статье «Московские впечатления» — газ. «Лит. записки», Пг., 1922, 23 июня, № 2, с. 8: «И Есенин недаром был связан с Москвой. Она дала ему ту боль, которая создала „Пугачева“»).

Анализируя последние книги «трех основных крестьянских поэтов: Есенина, Клюева, Орешина», Я. В. Браун обратил внимание прежде всего на то, что поэт не случайно избрал темой лирической драмы Пугачева и пугачевщину. «Социальная стихия этого мужицкого прошлого, врываясь еще из былинного далека, гуляет по всем есенинским творениям. ‹…› Есенинский Пугачев — первый революционер, сознательно избирающий „мертвое имя“ Петра III. ‹…› С поразительным мастерством изображает поэт этот дикарский порыв к самосохранению какою угодно ценой, это чувство собственника своей жизни, своего дома, своего тополя…» (газ. «Московский понедельник», М., 1922, 7 авг., № 8). Рецензент берлинской газеты Нак. А. Вольский (Гроним) писал в рецензии на берлинское издание поэмы: «„Пугачев“ заслуживает ‹…› особого исследования. Это если не самый крупный, то один из самых многогранных алмазов в творчестве Сергея Есенина. „Пугачев“ ярок, грандиозен, неповторимо своеобразен. ‹…›… „Пугачев“ не имеет предшественников в русской поэзии, а под такой „пробой пера“ не откажется подписаться самый крупный художник» (Нак., 1922, 24 нояб., № 193).

«Первым совершенно зрелым произведением» своего соратника по имажинизму назвал «Пугачева» А. Б. Мариенгоф (рец. на поэму — журн. «Гостиница для путешествующих в прекрасном», М., 1922, № 1, нояб., ‹с. 29›; подпись: А. М.). «Одной из жемчужин поэзии Есенина» сочла «Пугачева» Е. Ливен, обратив внимание прежде всего на глубокую содержательность, жизненность, народность поэмы и поэтичность ее языка (журн. «Вулкан», Пг., 1923, № 1–2, с. 25–26). «Могучую жажду жизни, что таким пленительным звериным сиянием вспыхнула в Бурнове из „Пугачева“» и «звонкий крепкий сияющий стих» Есенина оценил Б. Е. Гусман (см. в его кн.: 100 поэтов. Лит. портреты, Тверь, 1923, с. 89–90). К «непревзойденным образцам русской художественной речи» отнес поэму Л. И. Повицкий (газ. «Трудовой Батум», 1924, 9 дек., № 279).

Ю. Н. Тынянов связал популярность Есенина с «живучей стиховой эмоцией» и обратил внимание на то, что «искусство, опирающееся на эту сильную, исконную эмоцию, — всегда тесно связано с личностью. ‹…› Вот почему замечателен „Пугачев“ Есенина, где эта эмоция новым светом заиграла на далекой теме, необычайно оживила и приблизила ее» (журн. «Рус. современник», М.—Л., 1924, кн. 4, с. 211). Одной из сильнейших поэм в русской литературе счел эту есенинскую вещь критик В. Галицкий (Лит. обозрение газ. «Нижегородская коммуна», 1925, 15 дек., № 287; вырезка — Тетр. ГЛМ). Положительно, но с различного рода оговорками исторического, политического и эстетического плана писали о поэме Иванов-Разумник, П. С. Коган, Н. Осинский (В. В. Оболенский), С. Радугин (С. Н. Ражба), А. Н. Рашковская и др. (см. ниже).

Высоко оценили «Пугачева» зарубежные критики. Уже в 1922 г. поэма была переведена на французский язык Ф. Элленсом и М. М. Милославской, см.: Essenine Serge. Confession d‘un Voyou (Исповедь хулигана), изданная в Париже двумя изданиями — в 1922 и 1923 гг. В предисловии к книге Ф. Элленс писал: «В ‹…› поэме под названием „Пугачев“ ярко проявляются подлинные стремления и чаяния Есенина… ‹…›… он раскрывает себя в образе Пугачева, это одна из самых искренних и волнующих исповедей поэта. ‹…› Его творчество классическое и по вдохновению (образы жизненные, яркие и типичные), как в греческих трагедиях, в „Илиаде“, у Данте или у Шекспира; ритмы естественные, неизменные, навеянные ветром, молнией, сменой времен года и обновлением земли. Это прекрасное единство формы и содержания сближает Есенина с поэтами-классиками всех эпох. Его поэзия напоминает распаханную землю, поделенную на участки, которая поначалу кажется дикой, похожей на русские степи, на которых отпечатались следы поколений; следы человеческих радостей, бед и невзгод. К тому же Сергей Есенин пишет языком одновременно литературным и народным, очень лаконичным, без лишних украшений, полным страсти и энергии. Его стихи словно рождены природой, в них удачно соединяются классический и александрийский стили. Над всеми восемью песнями „Пугачева“ веет дух Гомера» (газ. «Русь святая», Липецк, 1994, 14–27 апр., № 13–14, пер. Е. Н. Чистяковой, публ. Н. Г. Юсова).

А. Ярмолинский, издавший в 1921 г. в Нью-Йорке в переводе на русский язык (совместно с Б. Дейч) антологию новейшей русской поэзии «Modern Russian Poetry», куда включил стихи Есенина, в рецензии на берлинское издание поэмы отметил, что «Пугачев», созданный «под влиянием революционного преклонения пред народным вождем Емельяном», написан «красиво и оригинально» (газ. «New York Herald», 1922, 29 окт., см. также газ. «Новое русское слово», Нью-Йорк, 1922, 20 дек., № 3616, в пер.).

Русский парижанин Н. Брянчанинов в статье «„Молодые“ московиты», опубликованной в парижском журнале «La Nouvelle Revue» (1923, 15 мая), писал: «В настоящее время, со смерти Александра Блока, умершего в 1921 г., Есенин бесспорно наиболее известный, если не величайший поэт России. Этот молодой поэт есть явление природы» (цит. по письму А. Дункан в кн.: Письма, 331, пер. О. К. Толстой). Среди имажинистских произведений Есенина Н. Брянчанинов выделил «Пугачева», обратив внимание на то, что некоторые «совершенные по определенности образы» «своей оригинальностью напоминают нам лучшие строфы „Инонии“, поэмы, далеко предшествовавшей „Пугачеву“» (цит. по пер. в письме О. С. Смирнова к Есенину от 25 марта 1925 г., вырезка — Тетр. ГЛМ, где, в частности, есть такие слова, обращенные к Есенину: «…иностранец сумел просто и искренно подойти и по достоинству оценить Твои произведения.

Впрочем, это в порядке вещей, и имя Есенина наряду с именем Шаляпина, Горького, Рахманинова, Конёнкова и многих других послужит лишь продолжением той длинной плеяды русских гениев, к сожалению, ценимых на Западе больше, чем у себя на родине» — Письма, 275).

В 1922 г. китайский исследователь Юйджи в статье «Новая литература России» (журн. «Восток», т. 19, № 4) оценил «революционный пафос поэтической драмы „Пугачев“» (цит. по статье Ван Шоуженя в кн. «Есенин академический. Есенинский сб». Вып. 2. М., 1995, с. 268).

В отличие от названных выше авторов А. К. Воронский, Л. Д. Троцкий, И. А. Груздев, Б. А. Анибал (Масаинов), Н. Чужак (Насимович), Г. Г. Адонц, А. Лежнев (Горелик А. З.) и др. отнеслись к поэме отрицательно. Близкие между собой суждения высказывали критики разных взглядов и позиций как в советской России, так и русском зарубежье. Резко критическую оценку дал поэме А. В. Луначарский в статье под названием «Eine Skizze der russischen Literatur während der Revolutionszeit» («Очерк русской литературы революционного времени», написана в 1922 г.), которая была опубликована только на немецком языке в сб. «Das heutige Rußland. 1917–1922. Wirstschaft und Kultur in der Darstellung russischer Forscher», Berlin, 1923, s. 43–60 («Сегодняшняя Россия. 1917–1922. Хозяйство и культура в освещении русских ученых», Берлин, 1923; отрывок появился в берлинской газ. «Die Rote Fahne», 1922, № 523). «В его ‹Есенина› крайне неудавшемся „Пугачеве“, — писал А. В. Луначарский, — среди всяческих острых словечек и вывертов, частью забавных и милых, частью вымученных и скучных, иногда пробивается недвусмысленная романтическая искренность, часто напоминающая, к сожалению, визг побитого щенка» (цит. по: Луначарский А. В. Неизданные материалы. — «Лит. наследство», М., 1970, т. 82, с. 226, публ. и пер. Л. М. Хлебникова).

В. Львов-Рогачевский так характеризовал есенинскую вещь в своей книге «Новейшая русская литература» (М., 1923, с. 263; в 1923–1925 вышла 4-мя изд.): «Поэма Сергея Есенина „Пугачев“ поражает своей бедностью и однообразием. Нагромождение образов, уже много раз повторенных, и ни одного живого лица. Не Есенин написал о „Пугачеве“, а „Пугачев“ об Есенине. Поэма „Пугачев“ — это провал имажинизма, провал Сергея Есенина, у которого не хватило сил на большое произведение. Без знаний, без предварительной подготовки с голыми руками подошел он к огромной теме и захотел отписаться своими кричащими сравнениями». Критик-пролеткультовец Г. Г. Адонц поддержал «решающую и уничтожающую оценку» «Пугачева», данную Н. Чужаком на страницах журнала «Жизнь искусства» (Л.—М., 1925, № 26, 30 июня, с. 3–4; 1925, Л.—М., № 35, 1 сент., с. 10; обе вырезки — Тетр. ГЛМ).

Откровенно предвзятые политические оценки, продиктованные ненавистью к советской России, подчас звучали со страниц газет русского зарубежья. М. Первухин, например, в статье «Пугачики» писал, что «кошмарное революционное творчество» Есенина ничего общего с поэзией не имеет. Все, что творит Есенин, критик назвал «дикой чушью, стряпней невежды, хулигана», а «беснующуюся советскую Россию» — «гигантским домом умалишенных и каторжной шпаны» (газ. «Новые русские вести», Гельсингфорс, 1924, 11 апр., № 96).

Разноречивость критических отзывов на «Пугачева» не сглаживалась и в последующие годы жизни поэта. Наоборот, отдельные критики прошли знаменательную эволюцию от высоких оценок к разносным политическим приговорам. Близкий знакомый Есенина, писатель и критик Г. Ф. Устинов в статье «Литература и революция» отметил, что «Есенина можно назвать первоклассным европейским поэтом» и «одним из самых просвещенных русских писателей». В поэме «Пугачев», продолжал Г. Ф. Устинов, поэт «сознательно ставит на первый план не личность, не героя, а массы… Есенин — это завтрашний день Маяковского, творец-создатель, пришедший на смену творцу-разрушителю, революционеру» (журн. «Вестник работников искусств», М., 1921, № 10–11, с. 39). Спустя почти два года Устинов дважды повторил противоположную оценку поэмы: «…его ‹Есенина› наиболее крупное произведение „Пугачев“ знаменует собою не поворот вперед, а поворот назад. Это произведение — гимн психологической пугачевщине, тому самому психо-бандитизму, который принес Сергей Есенин в революционный город с хитро улыбающихся рязанских полей. Есенинский Пугачев — не исторический Пугачев. Это — Пугачев-антитеза, Пугачев-противоречие тому железному гостю, который „пятой громоздкой чащи ломит“, это Пугачев — Антонов-Тамбовский, это лебединая песня есенинской хаотической Руси, на короткое время восставшей из гроба после уже пропетого ей Сорокоуста. ‹…› „Пугачев“ Есенина — не исторический Пугачев, а современный Пугачев-Есенин, родившийся в начале НЭПа, синоним оппозиции по отношению к пролетарскому государству уже не за „левизну“, а за „правизну“ его политики…» (Устинов Г. сб. «Литература наших дней», М., 1923, с. 60, 63; см. также газ. «Известия ВЦИК», М., 1923, 29 июля, № 169). В 1924 г. Устинов еще раз сравнил с Пугачевым самого Есенина, который «бандитом — психобандитом» — скитался «по взбудораженной земле» (газ. «Последние новости», Л., 1924, 21 апр., № 16).

Большинство критиков, независимо от того, положительно или отрицательно восприняли они «Пугачева», не ограничилось общей оценкой. Острая полемика шла по трем основным проблемам: историзм и революционность, имажинизм и художественная образность, жанр и сценичность пьесы.

Наиболее острые споры вызвал вопрос об историзме «Пугачева». Сложились две противоположные точки зрения. Первая, наиболее распространенная, состояла в отрицании историзма, причем не всегда соотносилась с общей оценкой есенинской поэмы. В одной из самых ранних рецензий «Поэма о мужике» за подписью «Москвич», опубликованной еще до выхода произведения из печати, оно оценивалось как неисторическое и несовременное. «„Пугачева“, — писал анонимный автор, — того самого, который по ступеням исторических фактов прошел в пушкинскую „Капитанскую дочку“, в поэме нет и в помине. Да ему ‹Есенину›, собственно, нет и дела до реального, исторического Пугачева» (газ. «Новый путь», Рига, 1921, 10 сент., № 182; см. также за подписью Москвич — газ. «Новый мир», Берлин, 1921, 14 авг., № 164).

При всем многообразии оценок, одни авторы отрицали историзм «Пугачева» в пользу современного звучания и революционности, другие полностью отказывали поэме в социальном звучании.

Критики пытались найти истоки замысла «Пугачева» в советской эпохе, когда события революционного Октября и гражданской войны представлялись созвучными пугачевскому бунту. П. С. Коган услышал в поэме Есенина «немало близкого нашей революции бунтарства, но бунтарства не пролетарского, а мужицкого» (журн. «Смена вех», Париж, 1921, 10 дек., № 7, с. 23) и соотнес «неисторичность» поэмы с ее главным достоинством: «„Пугачев“, быть может, лучшее из всего написанного Есениным. Потому, вероятно, что не сверху, сквозь очки историка смотрит он на события, а видит простых людей прошлого, их будничные интересы, их повседневные заботы. И нет ничего исторического, большого в этих сценах, а есть обыкновенные люди. ‹…› Народу нет дела до политических переворотов, дворцовых интриг и царственных честолюбцев. Он восходит к историческим событиям от своих „огурцов на грядках“» (Кр. новь, 1922, № 3 (7), май, с. 257–258; вырезка — Тетр. ГЛМ; см. также в его кн. «Литература этих лет. 1917–1923», Иваново-Вознесенск, 1923. То же: 2-е и 3-е изд. 1924 и 4-е изд. 1925, с. 123–124; отрицательные рец. на кн. П. Когана в газ. «Книгоноша», 5 янв., № 1 и Н. Фатова в журн. «Молодая гвардия», 1924, № 10, с. 173–174; см. также газ. «Известия», Одесса, 1924, 7 нояб., № 1481). А. Н. Толстой, выступивший на страницах берлинской газеты Нак. со статьей «О новой литературе» (Нак., 1922, 11 июня, № 62, Лит. прил. № 7), причислил Есенина, который, читая «Пугачева» в берлинских залах, глубоко уверен, что «он сам — разбойник, вор и конокрад», к создателям новой русской трагедии, основой которой является «миф о революции».

Напротив, в статье Н. Осинского (В. В. Оболенского), опубликованной в «Правде» (1922, 4 июля, № 146), «Пугачев» был назван «высокоталантливым наброском», где отсутствует социальная направленность, но «сделана попытка выявить внешнее выражение и внутренний пафос мятежной стихии, изобразить ее как непрерывное течение одной реки, докатившейся от пугачевских времен до нашего времени».

Многие критики отказывали есенинскому «Пугачеву» не только в историзме, но и в том, что более всего ценил его автор, — в революционности и трагизме, оценивая фигуру главного героя как романтическую. Характеризуя поэму Есенина «не более как дивертисмент, где наряженные в нарочито лубочные костюмы актеры декламируют есенинскую лирику», критик В. И. Блюм писал: «Историзм „Пугачева“ не выше общеиловайского уровня, Пугачев, между прочим, является в степь, если верить Есенину, „посмотреть на золото телесное, на родное золото славян“(?)… Революционность довольно примитивная, в стиле есенинском» (ТМ, ‹1922›, № 23, 17–22 янв., с. 13).

По словам Б. Анибала, «есенинский герой не просто Емельян Пугачев, каким его знает история, а имажинист Пугачев, и если бы автор снабдил свою поэму, вернее лиро-драму, ремарками, то под героем значилось бы: „Пугачев — мечтательный молодой человек в цилиндре, красные бриджи, смокинг“. ‹…› Остальные персонажи также взяты неверно и производят комическое впечатление. ‹…› В передаче эпохи автор ошибся на полтораста лет и действие „Пугачева“ безошибочно можно отнести к 1921 г.» (журн. «Вестник лит.», Пг., 1922, № 2–3, с. 23).

М. О. Цетлин назвал Есенина «русским принцем поэтов», но увидел беду «Пугачева» в том, что вещь «не содержит никаких элементов трагедии и что Есенин всей сущностью своей чужд трагизму. Не трагический набат, а, скорее, „малиновый звон“ бубенцов под дугой — характерен для этого поэта» (газ. «Последние новости», Париж, 1922, 16 сент., № 740; вырезка — Тетр. ГЛМ). В «напряженности современья» отказал поэме Есенина (вкупе с «Оливером Кромвелем» и «Фомой Кампанеллой» А. Луначарского) Н. Н. Асеев, считая, что они «лишь передразнивают в более или менее удачных гримасах» «мучительные судороги наших дней» (ПиР, 1922, сент. — окт., кн. 7, с. 73). «Но охватить большой и особенно этой — исторической темы, — заметил Г. В. Алексеев, — поэт не смог. ‹…› Поэт и взял Пугачева не в исторической перспективе, а сегодняшнего, проснувшегося…» (журн. «Веретеныш», Берлин, 1922, окт., № 2, с. 10).

Я. Б. Окунь заметил: «Есенин претворяет революцию в образ бунта, бессмысленного и стихийного, а Ленина трансформирует в Пугачева. ‹…› Классовые устремления и классовые цели чужды и непонятны наблюдателю с тросточкой в руках. Революция идет помимо него, он не участник ее, даже не статист, а посторонний человек в ней, и оттого она у него бессмысленна, стихийна, жестока» (журн. «Журналист», М., 1923, № 7, июль-авг., с. 20; подпись: Як. Окунев).

Противоречивые высказывания вызвала узловая проблема «Пугачева» — взаимоотношение народа и вождя. А. Лежнев в статье «„Пугачев“ Есенина, или о том, как лирическому тенору не следует петь героических партий» не увидел ни стихии возмущенного народа как такового, ни передачи мятежного духа в образах «Пугачева»: «…не передано главное — дух бунта, народного возмущения, народной революции. Народа в поэме собственно и нет. Но можно было эту стихийность, этот мятеж передать в фигурах Пугачева и его соратников. Так нет же! ‹…› Во всех них мало героического, мужественного, даже просто мужского» (журн. «Вестник искусств», М., 1922, № 3–4, с. 19). «Типичным мелким буржуа-индивидуалистом» увидел Пугачева критик Г. Е. Горбачев (Справочник агитатора «Под знаменем коммунизма», Пг., 1922, № 1 (22), 15 окт., с. 112). Н. Чужак, считавший, что говорить об идеологии «Пугачева» «всерьез» — занятие неблагодарное, назвал есенинского Пугачева «дворянским монархистом, тоже по-своему использующим идею самозванства, но только для того, чтоб вырвать эту благородную идею из погромных рук неблагодарной черни». Саму эту идею критик расценил как «красивую, заманчивую… глупость, которая может прийти в голову… обожравшемуся красотой эстету» (журн. «Жизнь искусства», Л.—М., 1925, № 26, 30 июня, с. 3–4; вырезка — Тетр. ГЛМ). Ср. противоположные высказывания П. С. Когана о народе (с. 487 наст. т.). Вскоре после смерти Есенина А. Ветлугин заметил, что в характере есенинского «Пугачева» «не трудно уличить распутинские черты» (РЗЕ, 1, 133).

В. П. Правдухин, определивший «произведение лишь как новый этап ‹…› исканий, признак перелома форм» творчества Есенина, отказал «Пугачеву» в историчности также на основании сочетания современных слов и анахронизмов в речи персонажей, обратив внимание на то, что «едва ли речушка Чаган могла слышать от Пугачева термин „пространство“» (журн. «Сибирские огни», Новониколаевск, 1922, май-июнь, № 2, с. 141). В. И. Лурье назвала слова Бурнова о керосиновой лампе «полным историческим абсурдом» (журн. «Сполохи», Берлин, 1922, нояб., № 13, с. 29). О «внеисторичности» этого образа, который А. Лежнев назвал «очаровательным анахронизмом „à la Шекспир“» (журн. «Вестник искусств», М., 1922, № 3–4, с. 19, см. также в статьях М. Первухина — «Рус. газ.», Париж, 1925, 17 мая, № 328 и И. А. Груздева — журн. «Книга и революция», М. — Пг., 1923, № 3 (27), с. 37).

Значительно реже появлялись отзывы, утверждавшие историзм произведения, причем и в этом случае — и с плюсом, и с минусом. Отражение генетического родства мировоззрения современного крестьянства и казаков второй половины XVIII в. увидели в «Пугачеве» такие разные авторы, как А. Б. Мариенгоф и Е. Ф. Никитина, ср. общность их высказываний о превращении есенинской Руси («Расеи») в Россию и бунтарства — в крестьянскую революцию. «„Пугачев“, — писала Е. Ф. Никитина, — заметное историко-литературное явление». Отметив две замечательные сцены (разговор предателей Пугачева и гибель Пугачева) и «внутреннюю правдивость пьесы-поэмы», она назвала «Пугачева» — поэмой наших дней, нашего «героизма и предательства» (альм. «Свиток», М., 1924, № 3, с. 152; см. также рец. А. Мариенгофа в журн. «Гостиница для путешествующих в прекрасном», М., 1922, № 1, нояб., ‹с. 29›; подпись: А. М.). Н. М. Тарабукин, напротив, утверждал: «Современность идет мимо него. ‹…›… и, как иные эклектики, ‹Есенин› оборачивается назад, в прошлое истории („Пугачев“) и там хочет найти те образы, которых ему не дает современность» (журн. «Горн», М., 1923, № 8, с. 225; вырезка — Тетр. ГЛМ).

Поэма «Пугачев» стала поводом к дискуссии об имажинизме (см. т. 7, кн. 1 наст. изд.) и художественной образности поэмы. Отдельные авторы утверждали, что Есенин имеет мало общего с имажинизмом Мариенгофа и Шершеневича (Н. Осинский) или отмечали «уход» «Пугачева» от имажинизма, «далекого от понимания глубин народной жизни» (С. Радугин). С. М. Городецкий считал: «Если имажинизм и принят Есениным, то, может быть, только как литературное развитие всегда стремившегося к изобразительности деревенского языка». А. Н. Рашковская в 1925 г. утверждала, что в группу имажинистов входили поэты, «совершенно чуждые по духу Есенину» (журн. «Вестник знания», М., 1925, № 13, стб. 888).

Значительная часть критиков, напротив, считала, что отделять Есенина от имажинизма нет оснований. «Пугачев» Есенина и «Заговор дураков» А. Мариенгофа уже в первых откликах воспринимались как «опыт приложения принципов имажинизма к драматургии» (Москвич. «Заговор дураков» — газ. «Новый мир», Берлин, 1921, 11 сент., № 188) и, как правило, на счет имажинизма относились все недостатки и парадоксы «образотворчества» двух поэтов. Независимо от общей положительной или отрицательной оценки «Пугачева» критики видели в нем «имажинистическую трясину» (Апушкин Я. В. — журн. «Экран», М., 1922, № 22, 21–28 февр., с. 10), «налет конфетного имажинизма» (П. С. Коган), «вычурный имажинизм» (Г-14 ‹Гринберг›— газ. «Коммуна», Самара, 1922, 16 июня, № 1049), а в главном герое Пугачеве — «оперного пейзана», «начитанного в имажинизме джентльмена», прошлым летом декламировавшего в «Стойле Пегаса» (Лежнев А. — журн. «Вестник искусств», М., 1922, № 3–4, с. 19; вырезка — Тетр. ГЛМ; см. также рубрику «Театр и искусство» — газ. «Курьер», Владивосток, 1921, 3 дек., № 54; Лебедев Н. «Поэтические школы» — газ. «Новый путь», Рига, 1922, 1 янв., № 1; Адашев К. — журн. «Художественная мысль», Харьков, 1922, 18–25 марта, № 5, с. 13–14; Н. М. П. ‹подпись› — газ. «Воля России», Прага, 1922, 25 марта, № 12, с. 20; Соснин Б. — журн. «Вулкан», Пг., 1922, № 2, дек., с. 27.

Е. И. Шамурин отнес слабость поэмы за счет того, что есенинский Пугачев и другие действующие лица «имажинизированы» и «испорчены». Признавая «большое дарование» Есенина, которое чувствуется в «Пугачеве», как и в других вещах поэта, критик делал вывод, что «только окончательный разрыв с „художественными приемами“ бездарного Мариенгофа и Шершеневича спасет поэта, прекратит это нелепое, систематическое если не самоубийство, то самоуродование художника» (журн. «Культура и жизнь», М., 1922, 1-15 марта, № 2/3, с. 75–76). Еще более уничтожающую оценку поэме дал Л. Д. Троцкий в статье, опубликованной под названием «Вне-октябрьская литература: Литературные попутчики революции» (об ошибочности заголовка см. Материалы, 426; т. 5 наст. изд., с. 396) на страницах газеты «Правда» (1922, 5 окт., № 224; вошла в его кн. «Литература и революция», М., 1923, с. 48–50, то же — 2-е изд., 1924, с. 52–53). Он назвал Есенина поэтом, «от которого все-таки попахивает средневековьем», и охарактеризовал попытку Есенина построить имажинистским методом крупное произведение — «несостоятельной». «Диалогический характер „Пугачева“, — писал Троцкий, — жестоко подвел поэта. ‹…› Емелька Пугачев, его враги и сподвижники — все сплошь имажинисты. А сам Пугачев с ног до головы Сергей Есенин: хочет быть страшным, но не может. Есенинский Пугачев сантиментальный романтик. Когда Есенин рекомендует себя почти что кровожадным хулиганом, то это забавно; когда же Пугачев изъясняется, как отягощенный образами романтик, то это хуже. Имажинистский Пугачев немножко смехотворен… ‹…› Если имажинизм, почти не бывший, весь вышел, то Есенин еще впереди».

«Недостаточность» приемов имажинизма, которая обнаружилась в драматической поэме, отметил также И. А. Груздев: «Диалог, даже претендующий на сценичность, требует гораздо более сложных форм, чем перманентная образность и привычные Есенину лирические приемы.

Вследствие этого стих развалился, механизировался и, например, лирическое повторение, к которому так охотно прибегал Есенин („Кружися, кружися, кружися, чекань своих дней серебро!“), в „Пугачове“ выглядит так: „Оболяев. Что случилось? Что случилось? Что случилось? Пугачов. Ничего страшного. Ничего страшного. Ничего страшного. “ Это звучит явной пародией» (журн. «Книга и революция», М. — Пг., 1923, № 3(27), с. 37. П. Жуков, соглашаясь с И. Груздевым, счел, что «Пугачев» «во многих случаях» «звучит бессознательно пародийно» (журн. «Зори», Пг., 1923, № 2, с. 11). Ср. факт, отмеченный в названной выше рецензии В. И. Лурье: «К повторению одних и тех же слов для усиления впечатления поэт прибегает на протяжении 60 страниц 56 раз»).

В связи с «опоэтизацией хулиганства» рассматривал «Пугачева» А. К. Воронский. В статье «Сергей Есенин», опубликованной в январском номере «Красной нови» за 1924 г., критик писал: «Пугачев приближен к нашей эпохе, он говорит и думает как имажинист, он очень похож на поэта. Марксизм давно уже дал надлежащую оценку нашей исторической пугачевщине, и напоминать ее здесь не имеет смысла. Но, конечно, теперешнее хулиганство Есенина имеет с подлинной пугачевщиной весьма отдаленное сходство. ‹…› От заповедных лесов правнук ушел, но к тому городу, за которым будущее, не пристал» (с. 283–284, см. также его кн. «Литературные типы», М, ‹1925›, с. 52–55).

Критики не сумели оценить органического соединения литературных и фольклорных перекличек, уходящих корнями в мифологическое прошлое и придающих неповторимый колорит есенинской трагедии (см. реальный коммент.). Некоторые авторы указывали на излишнюю усложненность и вычурность языка поэмы, где «„манера“ превращается в „манерность“» (журн. «Воля России», Прага, 1922, 25 марта, № 12, с. 20; подпись: Н. М. П.). В. Красильников нашел работу Есенина-имажиниста неудовлетворительной и охарактеризовал образы поэмы по их внутреннему значению как «ребус, задачу, головоломку для читателя». На Б. Анибала персонажи пьесы произвели «комическое впечатление», их диалоги он называл «кукольными». «Неприятно поражает, — продолжал рецензент, — убожество мыслей поэмы» (журн. «Вестник лит.», Пг., 1922, № 2–3 (38–39), с. 23). И. Соболев писал: «Пугачев» — это «многословие поверившего в свою гениальность графомана» (альм. «Возрождение», М., 1923, т. II, с. 367–368). А. И. Ромм назвал «Пугачева» «апогеем есенинского имажинизма» и заметил, что в погоне за образом поэт доходит «до таких плоских иносказаний: „Клещи рассвета в небесах // Из пасти темноты // Выдергивают звезды, точно зубы… “» (альм. «Чет и нечет», М., 1925, с. 36–37).

В рамках дискуссии об имажинистской образности «Пугачева» Иванов-Разумник поставил вопрос о модернизации и стилизации, нащупав тем самым одну из новаторских черт есенинской трагедии. Назвав «намеренно тяжеловесного „Емельяна“» «сильной, крепкой вещью», он писал: «В разбойных героев середины XVIII века вложены чувства, мысли, слова „имажиниста“ нашего времени, который сам о себе говорит: „такой разбойный я…“ Эта модернизация, эта стилизация — прямая противоположность приему бесчисленных ауслендеров: у них современность жеманится под историчность, здесь же историческое переносится в современность. „Емельян“ Есенина — наш современник, со всеми своими историческими соратниками живет он в наши дни, среди нас и в нас» («Летопись Дома литераторов», Пг., 1922, 1 февр., № 3 (7), с. 5; вырезка — Тетр. ГЛМ). В. П. Правдухин заметил, что от поэмы веет «в новых формах воскрешаемой ложноклассикой. ‹…› И эта ложноклассика — порой сильная, ядреная — напитывает собой и всю „поэму“» (журн. «Сибирские огни», Новониколаевск, 1922, май-июнь, № 2, с. 141). С. Радугин назвал язык «Пугачева» прекрасным, чуждым вычурности, но «непохожим на обыденную речь» (журн. «Зори Грядущего», Харьков, 1922, № 5, с. 176).

Вопрос о правомерности соединения в исторической поэме разных жанров народной поэзии и русской книжности поставил Н. Н. Асеев. Он отметил символику «природы, быта и чувств», построенную «по образу загадок и пословиц», и злоупотребление не переплавленным собственным творчеством книжным орнаментом «всяких „Триодей“ и „Цветников“» (ПиР, 1922, кн. 8, с. 39–40).

А. Б. Мариенгоф противопоставил своеобразную творческую манеру письма Есенина обычному «стилизаторскому курьезу». «Историческая вещь не будет стилизаторской, если идеологическая трактовка, психологическое движение, лирическое содержание и формальная манера будет выражать дух своего времени (тому пример италианский ренессанс, Новгородская иконопись XIV и XV века, Шекспир, „Пугачов“ Есенина, „Заговор Дураков“ автора настоящей статьи)». Как бы в ответ Н. Н. Асееву А. Б. Мариенгоф определил имажинистское понимание хода развития литературы: «От образного зерна первых слов через загадку, пословицу, через „Слово о полку Игореве“ и Державина к образу национальной революции» (в его статье «Корова и оранжерея» — журн. «Гостиница для путешествующих в прекрасном», М., 1922, № 1, нояб., ‹с. 7›).

Наиболее пространно выступил по этому вопросу в одном из выпусков своих «Литературных заметок» Г. В. Адамович, по собственному признанию, прочитавший одну из наиболее популярных есенинских вещей лишь в середине 1924 г. «Есенин, — писал он, — по-видимому, как огня боялся впасть в стилизацию ‹…›. Но он впал в другую и едва ли не в худшую крайность. Его герои изъясняются не современным русским языком, сухим, простым и точным, а цветистым и разукрашенным, типичным условно-поэтическим волапюком. ‹…› Настоящая простота решительно и безусловно исключает метафоричность. ‹…› Есенин в своей грубо, кое-как сделанной поэме остался верным последователем имажинизма…„Пугачев“ по тону напоминает некоторые вещи Маяковского». Особенно подробно Адамович критиковал метафоры, основанные на двух вещественных или отвлеченных понятиях («цедит молоко соломенное ржи», «тополь общипан „зубами дождей“, по небу катится „колокол луны“, а Екатерина взошла на престол, разбив „белый кувшин головы“ своего мужа») (газ. «Звено», Париж, 1924, 11 авг., № 80).

Напротив, М. А. Рыбникова в исследовании, посвященном сравнениям и метафорам, выделила случаи «приименной метафоры: два существительных; определение в именительном падеже, определяемое в родительном падеже» («головы моей парус», «молоко соломенной ржи», «колокол луны» и др.), как излюбленный Есениным оборот, «словесный жест двух существительных», а также очень близкий ему оборот сравнения в творительном падеже («сивым табуном», «красным всадником», «красношерстной верблюдицей», «голодной волчицей» и др.) и сделала следующий вывод: «Поэт-имажинист (а в „Пугачеве“ имажинизм по преимуществу, а не просто поэзия), Есенин выполняет одно из основных положений школы, давая образы не только обильные и разительные, но также и по форме своей необычно краткие, как бы с выжатым из них глаголом. ‹…› Есенин ‹…› находит возможным давать бесчисленные сравнения конкретного с конкретным. И в этом особая новизна и смелость „Пугачева“» (Книга о языке. Очерки по изучению русского языка и стилистические упражнения, изд. 2-е, М., 1925, с. 250–251, 257).

И. И. Старцев вспоминал, что Есенин «долго ожидал от критики заслуженной оценки и был огорчен, когда критика не сумела оценить значительность этой вещи.

— Говорят, лирика, нет действия, одни описания, — что я им, театральный писатель, что ли? Да знают ли они, дурачье, что „Слово о полку Игореве“ — все в природе! Там природа в заговоре с человеком и заменяет ему инстинкт» (Восп., 1, 414).

Сразу же после выхода в свет «Пугачева» критики заговорили о его жанре. Я. В. Апушкин, например, рассуждал: «Конечно, потенциально „Пугачев“ драматичен; конечно, в нем есть драматическая форма — разделение на сцены, диалог и пр. Но все это дается постольку, поскольку это может быть дано и в романе.

И мы не знаем, что перед нами: драматическая поэма, претендующая быть пьесой, или пьеса, претендующая на звание поэмы?..» (журн. «Экран», М., 1922, № 22, 21–28 февр., с. 10). В. Правдухин счел, что «это не поэма, это тем более не трагедия. ‹…› Сильный стих, порой сильные образы и даже целые удачные монологи, однако, не дают в конечном счете ни живых людей, ни картин» (журн. «Сибирские огни», Новониколаевск, 1922, май-июнь, № 2, с. 141). Своеобразие жанра есенинской трагедии нередко ставило в тупик современных критиков, которые считали, что «„Пугачев“ Есенина — немыслим на сцене» (см., например, А. Лежнев — журн. «Вестник искусств», М., 1922, № 5, с. 38).

Поводом к дискуссии о сценичности «Пугачева», разгоревшейся на страницах журнала ТМ, стала уже упомянутая рецензия В. Блюма, в которой тот писал: «Театру нечего делать с этой не то драматической поэмой, не то — лирической драмой» (‹1922›, № 23, 17–22 янв., с. 13). Выступившие на страницах этого журнала имажинисты резко разошлись во взглядах не только на пьесу Есенина, но и на театральное искусство. В статье «Поэты для театра» В. Шершеневич придал первостепенное значение в пьесе театральной интриге: «…с театральной точки зрения, конечно, „Пугачов“ может быть поставлен, хотя бы как трагическая оратория, с минимумом движения, в монументальных формах…»

«Что определяет театральность произведения? — спрашивал он и отвечал:

— Интрига или фабула, построение слова и закономерное разрешение актерского волнения. ‹…› Совершенно так же, как композитор пишет определенную музыку на данные слова, так же поэт должен писать определенное словесное построение на разработанную фабулу волнений» (‹1922›, № 34, 4-12 апр., с. 8–9).

Возражая В. Г. Шершеневичу, А. Б. Мариенгоф в статье, опубликованной в этом же журнале под заглавием «Да, поэты для театра. Ответ Вадиму Шершеневичу», отвел в работе над постановкой пьесы в театре первостепенное значение не интриге, а искусству актера: «Когда актер с подлинным мастерством, т. е. с искусством будет волноваться, двигаться и декламировать (я не боюсь этого слова), тогда не потребуется театральная интрига». Он писал о том, что всякая талантливая пьеса для театра «безусловно годна и не годен театр, который не может сделать такую пьесу интересной» (1922, № 37, 25–30 апр., с. 7). В. Г. Шершеневич в статье «Театр не для поэтов» ответил А. Б. Мариенгофу и вновь повторил уже изложенные им ранее мысли: «…на театре надо занимать не ту роль, которую он ‹поэт› хочет, а ту, которая ему отводится театральным искусством. Театр не „ставит пьесу поэта“, а поэт ритмически разрешает звучальный элемент актерской работы» (ТМ, ‹1922›, № 38, 1–7 мая, с. 14).

И. В. Грузинов вспоминал, как Есенин формулировал свою точку зрения на театральное искусство и защищал сценичность своей вещи. Поэт говорил, что он «расходится со своими друзьями-имажинистами ‹…›: в то время как имажинисты главную роль в театре отводят действию, в ущерб слову, он полагает, что слову должна быть отведена в театре главная роль.

Он не желает унижать словесное искусство в угоду искусству театральному. Ему как поэту, работающему преимущественно над словом, неприятна подчиненная роль слова в театре.

Вот почему его новая пьеса, в том виде, как она есть, является произведением лирическим.

И если режиссеры считают „Пугачева“ не совсем сценичным, то автор заявляет, что переделывать его не намерен: пусть театр, если он желает ставить „Пугачева“, перестроится так, чтобы его пьеса могла увидеть сцену в том виде, как она есть» (Восп., 1, 370).

Есенин действительно хотел видеть «Пугачева» на сцене. Известно, что поставить пьесу «Пугачев» хотели актеры Калужского театра (сохранилось письмо директора-распорядителя Калужского театра С. А. Есенину и на нем приписка поэта, датированная «1921—/16/II» (частное собрание, г. Москва). Постановку «Пугачева» предполагал осуществить и В. Э. Мейерхольд. Пьесы Есенина и Мариенгофа были намечены к постановке в Театре РСФСР Первом, информация об этом была помещена газетах (см.: «Новый путь», Рига, 1921, 20 июля, № 137 и газ. «Общее дело», Париж, 1921, 1 авг., № 380). 14 января 1922 г. В. Э. Мейерхольд включил пьесы «Пугачев» и «Гамлет» в перечень своих предполагаемых постановок, направленный в коллегию Наркомпроса и Главполитпросвета (см. в кн. «В. Э. Мейерхольд. Переписка». М., 1976, с. 213–214), но постановка не осуществилась. 26 июня 1922 г. решением художественного подотдела МОНО (Московский отдел народного образования) Театр революционной сатиры был преобразован в Театр революции, которым первые два сезона руководил Мейерхольд. В 1922–1923 гг. он не раз возвращался к мысли о постановке «Пугачева» (см., например, газ. «Правда», 1922, 13 окт., № 231 и журн. «Новый худож. Саратов», 1923, 3-10 февр., № 5, с. 5; подробнее об этом — в статье В. А. Вдовина «…С любовью и верой в его победу» — газ. «Сов. культура», М., 1990, 29 сент., № 39). «Вопрос о постановке пьесы Есенина „Пугачев“, которую также хотел ставить Мейерхольд, так и не сдвинулся с места. Мейерхольд, по-видимому, не смог, даже при своей фантазии, найти способ ее воплощения» (Ильинский И. Сам о себе. 3-е изд., доп., М., 1984, с. 189).

Неудачей с постановкой «Пугачева» Есенин, как отмечал Л. И. Повицкий, был очень огорчен (Восп., 2, 239). Поэт вел переговоры о «Пугачеве» с режиссером П. П. Гайдебуровым. В январе 1924 г. шли работы по постановке трагедии Есенина «Пугачев» в Центральной студии Губполитпросвета (под руководством В. В. Шимановского) — режиссер В. В. Шимановский, художник Е. Б. Словцова (см. журн. «Жизнь искусства», М., 1924, 29 янв., № 5, с. 26 см. также воспоминания актрисы А. Г. Вышеславцевой, жены В. В. Шимановского, на с. 473).

Позже Н. Н. Никитин писал: «Монологи Емельяна Пугачева и „уральского разбойника“ Хлопуши, сочащиеся кровью, страстью, когда-нибудь люди услышат с подмостков какого-нибудь театра. И это будет подлинно народный и романтический театр. Именно он таится в этой крестьянской поистине революционной драме. ‹…› Есенин действительно так читал эту драму, что она была видна и без декораций, без актеров, без театральных эффектов.

Мне помнится, как в двадцатые годы, после смерти Есенина, В. Я. Софронов пробовал работать над материалом этой драмы. Это были еще робкие попытки, но и тогда уже они были значительны. И мне чувствовалось, эта драма — не только для чтения…» (Воспоминания-95, с. 433–434).

Много лет спустя «Пугачев» был поставлен в Москве (Театр драмы и комедии на Таганке, 1967), Варшаве (Театр польски, 1967) как спектакль по двум поэмам (вторая — «Страна Негодяев») под названием «Нам не дерево нужно, а камень», а также в «Театро мобиле» (Италия, 1981). В 1982 г. в Рязанском областном театре драмы был поставлен моноспектакль актера А. Сысоева по драматической поэме Есенина «Пугачев». Драматическая поэма Есенина вдохновила итальянского композитора Марко Тутино на создание оперы «Пугачев» (пер. Джузеппе Ди Леви), принятой к постановке филармоническим театром «Арена Ди Верона» (Италия, 1997), (см: Кошечкин С. Есенинский «Пугачев» запоет по-итальянски. — «Российская газ.» М., 1997, 6 нояб., № 216).

С. 7. Появление Пугачева в Яицком городке. — Из исторических источников известно, что Пугачев дважды появлялся в этой крепости и ее окрестностях до начала боевых действий. В первый раз он остановился с 22 ноября 1772 г. на неделю у казака Дениса Пьянова закупать рыбу для Иргизских скитов и уже тогда разведывал обстановку, подговаривал казаков к побегу на Кубань и впервые назвал себя императором Петром III. Во второй раз он был на хуторах близ Яицкого городка накануне Успеньева дня (14 авг. ст. ст.) 1773 г. после побега из Казанского острога (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 8–9, ч. II, с. 161, 166; Дубровин, II, 154, I, 175; об исторической основе см.: Самоделова Е. А. Проблема историзма «Пугачева» С. А. Есенина — сб. «Проблемы эволюции русской литературы XX века». Вып. 2. М., 1995, с. 191–193). Есенин соединил оба посещения в одно. В монологе Пугачев обращается сразу к двум рекам: в месте впадения Чагана в Яик находилась крепость.

С. 7. Ох, как устал и как болит нога!.. — Пугачев прибыл по подложным документам из-за польской границы, был арестован и бежал во время сбора милостыни на подготовленной тройке вместе с одним стражником 19 июня 1773 г.; нога его могла болеть от железной колодки. Другой возможный источник строки — «Я ногой, распухшей от исканий, обошел и вашу сушу и еще какие-то другие страны…» («Владимир Маяковский», 1913 — Маяковский, I, 159) (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 9; Шкловский В. И сегодня сегодняшний. — сб. «В мире Есенина». М., 1986, с. 635).

С. 7. Не удалось им на осиновый шест // Водрузить головы моей парус… — Такая казнь ожидала лишь особо опасных государственных преступников, и у Пугачева до ареста не было оснований ее опасаться. Но эта расплата за предводительство восстанием была назначена Пугачеву «Сентенцией 1775 года января 10» правительственного Сената: в Москве на Болоте «учинить смертную казнь, а именно: четвертовать, голову взоткнуть на кол, части тела разнести по четырем частям города и положить на колеса, а после на тех же местах сжечь» (Пушкин, 6, ч. II, с. 172, ч. I, с. 81–82).

С. 8. Кто ты, странник? — Образ бродяги — «странника», «прохожего», который «из края в край… шляется», — Есенин, возможно, заимствовал у А. С. Пушкина, причем тот отнес выбор заговорщиками в самозванцы «прошлеца» как раз ко второму посещению Пугачевым Яицкого городка (Пушкин, 6, ч. I, с. 9). Исторической правде соответствует тот факт, что Пугачева надоумили принять имя Петра III, хотя он и сам имел склонность фантазировать на тему родства с императорами: еще на службе в армии он показывал товарищам саблю, якобы подаренную крестным — Петром I, «царские знаки» на теле — отметины от перенесенной золотухи (см.: Мордовцев, XVII, 116).

С. 9. С первых дней, как умер третий Петр… — Смерть государя Петра Федоровича 6 июля 1762 г., на 9-й день после незаконного восшествия на престол его жены Екатерины II, казалась таинственной и насильственной. Несмотря на официальные сведения о внезапных геморроидальных коликах у царя, в народ просочились слухи о дворцовом перевороте под руководством графов Орловых (с убийством Петра III в Ропше). Раскольники любили Петра III как защитника «креста и бороды», чернь — за указы об освобождении монастырских крестьян и о запрете покупать крестьян к купеческим фабрикам и заводам. Вопреки состоявшимся в Невском монастыре в Петербурге похоронам царя, народ не верил в его смерть. Уже в 1763 г. по местам будущего Пугачевского восстания разнеслась молва, что Петр III жив и скрывается у яицких казаков. Вера в это была столь сильна, что в селе близ Уфы поп с дьяконом отслужили благодарственный молебен (см.: Мордовцев, XVII, 54; Фирсов, 11, 52–55; Покровский, 125; Пушкин, 6, ч. I, с. 193; Дмитриев-Мамонов, 124). Современники Пугачева и позднейшие историки отмечали, что «бродя по России, Пугачев схватил и народные слухи о Петре III, скрывшемся из Петербурга, потом уже появившемся, принятом сочувственно народом и снова неизвестно куда исчезнувшем…» (Фирсов, 62). Пушкин подчеркнул, что «Пугачев был уже пятый самозванец, принявший на себя имя императора Петра III» (Пушкин, 6, ч. I, с. 97). Современные историки насчитывают семь предшественников Пугачева — лже-Петров-Третьих (Лимонов и др., 15).

С. 9. Нашу рыбу, соль и рынок… — Со вступления на престол императрицы Екатерины II в 1762 г. по 1771 г. на Яике вызревал мятеж из-за недовольства казаков действиями правительственных чиновников и казачьих старшин по отношению к «войсковой стороне». Пошли жалобы на притеснения казаков членами войсковой канцелярии (раньше вместо военной коллегии сам государь назначал войскового атамана): «на удержание определенного жалованья, самовольные налоги и нарушение старинных прав и обычаев рыбной ловли» (Пушкин, 6, ч. I, с. 5). До этого общественный севрюжий промысел приносил до 200 рублей дохода в год каждому казаку, соль брали из соленых озер около Узеней и в Киргизских степях (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 5, 90–93; Дубровин, I, 86; Фирсов, 69; Мордовцев, XVII, 126).

С. 9. Воском жалоб сердце Каина… — Стало нарицательным имя библейского земледельца Каина — первого человеческого сына, убившего родного брата-пастуха Авеля из зависти, что Бог призрел его пастушескую жертву и отверг дар из плодов земли (Быт., 4, 1-17). В царствование Екатерины II совершал разбойничьи походы на Волгу московский Ванька-Каин, предатель своей братии (см.: Мордовцев Д. Л. Собр. соч. Т. XIX. Ч. 1. Ванька-Каин: Истор. очерк. СПб., 1900, с. 5–40). О лубочном романе «Ванька-Каин» Есенин упомянул в письме к Г. А. Панфилову от января 1914 г.

С. 11. Я положил себе зарок молчать до срока. — Фраза типична для фольклорного жанра предания с мотивом скитания скрывающегося до поры народного защитника. В разгар Пугачевщины в местах событий на основе традиционных схем создавались такие предания, например: «Подлинно государь Петр III император восходит по-прежнему на царство… Был он по всему государству и разведывал тайно обиды и отягощения от бояр. Хотел он три года о себе не давать знать, что жив, но не мог претерпеть народного разорения и тягости» (Дубровин, III, 56). Как описывал Н. Ф. Дубровин, сам Пугачев решение не распространять преждевременно весть о себе как о Петре III объяснял так: чтобы недоверчивые казаки не предали его властям, пока мало сподвижников и не набрано войско (см.: Дубровин, I, 179).

С. 13. Бегство калмыков — В марте 1771 г. атаман Петр Тамбовцев (о нем см. ниже) получил приказ отправить партию казаков в Кизляр преследовать калмыков, возвращающихся из-за притеснений местного начальства и невнимания центральных властей на свою историческую родину — в Китай. Казаки отказались выполнять приказ, видя в снаряжении на такую службу нарушение дедовских обычаев и ущемление своих традиционных прав. В течение года в Кизляр так и не была послана команда и назрел мятеж, начавшийся 13 января 1772 г. Объяснение причин бегства калмыков и их численность — «тридцать тысяч калмыцких кибиток» — Есенин взял, скорее всего, у Пушкина, но сместил хронологию событий и дал иное объяснение неповиновению казаков (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 9; Фирсов, 69).

С. 13. Приказы свои Москва. — В период описываемых событий императрица Екатерина II и правительственный Сенат располагались в Санкт-Петербурге. Есенинское упоминание Москвы в качестве столицы, как это было в допетровской Руси, могло иметь под собой несколько причин: 1) весной 1771 г. из Москвы был прислан генерал-майор с командой для усмирения мятежа, а летом (в июне) непобежденные казаки восклицали: «То ли еще будет! Так ли мы тряхнем Москвою!» (Пушкин, 6, ч. I, с. 9); 2) Пугачев затем высказал желание пойти на Москву (Фирсов, 75; Дубровин, III, 110); 3) на Есенина, возможно, повлияло современное положение дел, когда Москва вновь стала столицей; 4) казнь бунтовщиков происходила в Москве.

С. 13. Кирпичников — Сотник Иван Кирпичников в 1769 и 1771 гг. в качестве депутата от яицкого войска с товарищами ездил в Санкт-Петербург в Военную коллегию с прошением и челобитной, но вместо ожидаемого положительного ответа им пришлось спасаться от ареста. Кирпичников отговаривал казаков исполнять приказ преследовать калмыков в марте 1771 г. и уже в июне во главе яицких депутатов прибыл в столицу с челобитной; после неудачного посещения председателя Военной коллегии генерал-фельдмаршала графа З. Г. Чернышева получил у графа И. Г. Орлова распорядительное письмо к капитану Дурново в защиту казаков. Это дало основание Кирпичникову вскоре по возвращении из столицы (там он находился по 6 декабря 1771 г.) стать во главе недовольных казаков и повести их к квартире правительственного чиновника Дурново, который медлил с исполнением полученного распоряжения (см.: Дубровин, I, 42–52; Грот, 614–615; Пушкин, 6, ч. II, с. 308).

В описании сцены мятежа Есенин опирался на «Историю Пугачевского бунта» Пушкина и, возможно, на исследование Д. Л. Мордовцева «Самозванцы и понизовская вольница» (гл. «Пугачев»), так как ничего не сообщил о руководстве переговорами Максимом Шигаевым, который шел впереди процессии с несущими три иконы почтенными стариками (Пушкин, 6, ч. I, с. 6; Мордовцев, XVII, 126; Дубровин, I, 61, 68–69 и Фирсов, 70). Однако роль Шигаева была известна Есенину, и поэт, надо полагать, сознательно отказался от изображения участия этого казака в мятеже 13 января 1771 г.: в черновом автографе поэмы его имя (а не только фамилия, как в 6-й главе в окончательном тексте) впервые упомянуто уже во вступительной ремарке к данной (2-й) главе — см. раздел вариантов наст. тома.

С. 14. Тамбовцев — Войсковой атаман Петр Васильевич Тамбовцев был утвержден в этой должности Военной коллегией 15 января 1768 г., учитывая принятие его кандидатуры войсковой и старшинской партиями казаков. Однако вскоре он перешел на сторону старшин. В прошении к императрице казаки писали: «…несем бесчеловечное мучение от атамана Петра Тамбовцева и его товарищей старшин… Помилуй, всемилостивейшая государыня, оборони от такого нападения атамана Тамбовцева…» (Дубровин, I, 51 и 29–30, 152).

С. 14. Нынче ночью, как дикие звери… — В речах предателей казаков и в официальных документах притеснителей народа зооморфные образы приобрели негативную окраску, хотя в пугачевских указах были нейтральными — «и будьте подобными степным зверям» (4 октября 1773 г.; ср.: 1 октября 1773 г., воззвание полковника Ступишина к башкирам 4 апреля 1774 г. — см.: Пушкин, 6, ч. II, с. 146, а также Дубровин, II, 40).

С. 14. И калмык нам не желтый заяц… — В степях Оренбуржья обитают зайцы русак и толай, или песчаник, очень близкие по желтоватому цвету шерсти (см.: Наумов С. П. Семейство зайцы (Leporidae). — Жизнь животных, т. 6, М., 1972, с. 137, 141).

С. 15. Траубенберг — Генерал-майор Михаил Михайлович фон Траубенберг (1722–1772) был прислан 30 декабря 1771 г. в Яицкий городок в качестве председателя следственной комиссии из Оренбурга, где руководил отрядом, не получившим казачьего подкрепления для преследования калмыков, и потому остался особенно недоволен казаками. В восстании 13 января 1772 г. после невыполненного повеления разойтись по домам отдал приказ стрелять из пушек в процессию на Соборной площади. В общих чертах Траубенберг изображен Есениным достоверно: не желая постичь обоснованность требований казаков, он произносит две краткие угрожающие реплики, приводящие его к гибели. В действительности гибель Траубенберга произошла иначе: он был ранен пулей в левую руку кем-то из казаков и затем при отступлении зарублен саблями на крыльце дома (сотника Симеона Тамбовцева или собственного — по разным сведениям) (см.: Дубровин, I, 54, 68; Мордовцев, XVII, 126; Фирсов, 70; Пушкин, 6, ч. I, с. 6–7).

С. 15. Наши избы были на колесах ~ Стадом черных лебедей… — Здесь отражены представления Есенина о символическом значении крестьянской избы, которую поэт называл «избяным обозом» в статье 1918 г. «Ключи Марии», перефразируя строку «И Русь избяная — несметный обоз!» из стихотворения Н. А. Клюева «Есть горькая супесь, глухой чернозем…» и цитируя оттуда же слова: «…на кровле конек // Есть знак молчаливый, что путь наш далек» (см. т. 5 наст. изд., с. 187). Охлупень крыши изготавливался в виде головы коня либо утки, изредка совмещая в себе сразу две такие фигуры. Древнейшие славянские представления о перемещении солнца по небосклону с помощью крылатых коней или водоплавающих птиц были известны Есенину из труда А. Н. Афанасьева (см.: Аф., I, 542, 594).

С. 17. Мучил, злодей, три года… — Есенин, следуя народно-поэтической символике числа «три», сократил срок атаманства П. В. Тамбовцева: в действительности тот находился у власти 4 года — с 15 января 1768 г. по 13 января 1772 г.

С. 17. Три года, как коршун белый… — В природе нет такой породы птиц, возможна лишь аналогия предателя Тамбовцева — выходца из казачьей среды — с альбиносом — птичьим выродком. Эпитет «белый» мог возникнуть у Есенина по ассоциации с цветом военного парадного (но не казачьего) мундира. Также возможно, что Есенину с детства запала в память расшифровка «белой рубахи» в сноске школьного учебника: «так прозвали киргизы и другие инородцы закаспийских пустынь русских солдат, одетых в белые парусиновые блузы» (Тихомиров Д. И. Вешние всходы: В 4 кн. Кн. 3–4. М., 1911. Изд. 16-е, с. 121. Сн.*).

С. 17. Повесить его — и баста! — В разгар мятежа 13 января 1772 г. в Яицком городке казаки повесили Тамбовцева; по другим данным, атаман был «срублен» (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 7; Дубровин, I, 74).

С. 18. Караваев — Яицкому казаку Денису Константиновичу Караваеву (1724–1775) в числе немногих доверенных лиц самозванец открыл свое настоящее имя на Таловском умёте. В правительственном документе охарактеризован «весьма не глупым» и указан одним «из первых разгласителей о самозванце между Яицкого войска» (Грот, 631, а также 602; Дубровин, I, 220). Караваев видел мнимые «царские знаки» на Пугачеве и рассказывал о них казакам, хотя сам рассуждал так: «Пусть это не государь, а донской казак, но он вместо государя за нас заступит, а нам все равно, лишь бы быть в добре» (Дубровин, I, 218; Фирсов, 74). Караваев был арестован в самом начале восстания, еще перед походом Пугачева к Яицкому городку; он не выдал самозванца и впоследствии подвергся наказанию кнутом, вырыванием ноздрей с постановкой знаков на лице и высылкой на каторгу (см.: Грот, 629; Пушкин, 6, ч. II, с. 174–175).

С. 18. Стоят ощипанные вербы… — В день приезда Караваева на Таловской умёт шел дождь, а карауление осуществлялось с растущего на Усихе дерева. Пугачев специально ездил с казаками проверять пригодность дерева — «караулисто ли оно» (Дубровин, I, 219, 187). В черновом автографе Есенин в ремарке к 3-й картине указал в качестве сторожевой вышки «высокое дерево», переправленное потом на «вербу» (см. варианты).

С. 19. С объятьями нас принимает всех // С Екатериною воюющий султан. — В 1768–1774 гг. шла русско-турецкая война, и в самом зарождении Пугачевского восстания недовольным казачеством владела мысль о побеге в Турцию — по примеру увлекшего за собой донских казаков Игнатия Ивановича Некрасова, что случилось в царствование Анны Иоанновны (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 9).

С. 21. Всех бы солдат без единого выстрела // В сонном Яике мы могли уложить… — Подобное происходило в действительности: «С своей редкой находчивостью Пугачев брал иногда крепости, правильно вооруженные и защищаемые пушками, не имея ни одного осадного оружия, одною своею стремительною конницею» (Мордовцев, I, 245). Военные успехи пугачевцев отмечались в правительственном «Манифесте 19-го декабря 1774 года, о преступлениях казака Пугачева»: «…пошли далее по Оренбургской линии, брав крепосцы частию от оплошности в них находящихся командиров, а частию от слабости сил живущих в оных престарелых гарнизонных команд» (Пушкин, 6, ч. II, с. 161).

С. 21. Слушай, ведь я из простого рода… — Емельян Иванович Пугачев (1740 или 1742–1775), донской казак из станицы Зимовейская, служил в Прусскую (Семилетнюю 1756–1763 гг.) и Турецкую войны; в последней принимал участие в бою под Бендерами, за храбрость получил младший казацкий офицерский чин хорунжего. Был женат и имел трех оставшихся в живых детей (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 8–9, 96, ч. II, с. 161–162; Дубровин, III, 245; Лимонов и др., 11–14).

С. 22. Нас не бросали, как рыб, в Чаган. — Это воспоминание Караваева относится к событиям 6-10 июня 1772 г. Им предшествовало жаркое сражение 3–4 июня в 70 верстах от Яицкого городка с правительственными войсками. 5 июня казаки собрали круг и постановили переправиться за р. Чаган, опасаясь подкрепления неприятеля. Некоторые казаки уехали за Камыш-Самарские озера и Узени или в Бударинский форпост, однако 6 июня противник занял мост, отрезал сообщение с городком и переловил беглецов (см.: Дубровин, I, 99-102; Пушкин, 6, ч. I, с. 7).

С. 23. Непокорную чернь умерщвлять! — Слово «чернь» Есенин заимствовал, возможно, из документов Пугачевского восстания: генерал-аншеф А. И. Бибиков в письме к графу З. Г. Чернышеву 30 декабря 1773 г. сообщал, что «всего более прилепление черни к самозванцу и его злодейской толпе» (Пушкин, 6, ч. II, с. 182; ср.: Грот, 485).

С. 23. Происшествие на Таловом умёте. — Изображенные в 4-й главе события происходили в августе 1773 г. в 60 верстах от Яицкого городка на Таловском (Таловинском) умёте, то есть на постоялом дворе на реке Таловой; еще один вариант названия — Таловские Вильни (см.: Грот, 602; Дубровин, I, 152; Мордовцев, XVII, 127; Пушкин, 6, ч. I, с. 10, ч. II, с. 194).

С. 23. Оболяев — Отставной пехотный солдат Степан Максимович Оболяев (Абаляев, 1739 г. р.), арендатор Таловского умёта. Родился в селе Назайкине Симбирской губ., служил в Илеке у атамана Василия Тамбовцева и в Яицком городке у его сына Петра, был прозван окрестными жителями Еремкиной, или Ереминой, курицей, потому что «всегда оное слово употребляет и в шутку, и вместо бранного слова» (Дубровин, I, 152). От него Пугачев узнал о худом житье яицких казаков и о бунте 1771 г., открылся ему первому как государь и просил связаться с «войсковой стороной». При поездке с Пугачевым в Мечетную слободу Оболяева схватили и посадили в тюрьму на весь период Пугачевщины, секли кнутом и с вырванными ноздрями сослали на поселение (см.: Грот, 602; Фирсов, 61, 71; Мордовцев, XVII, 127; Он же, I, 253; Дубровин, I, 152, 175, 178–180, 187–189, 195; Пушкин, 6, ч. II, с. 175). Даты жизни пугачевцев здесь и далее взяты из кн.: Овчинников Р. В. Следствие и суд над Е. И. Пугачевым и его сподвижниками. М., 1995, с. 91–103; Емельян Пугачев на следствии: сб. документов и материалов / Сост. Р. В. Овчинников и А. С. Светенко. М., 1997).

С. 23. Там на улице жолклая сырость… — Диалектное прилагательное родственно глаголу «жёлкнуть» — „желтеть, более в значении блекнуть, вянуть“ и произведенному от „желтый“ (см.: Даль, 1, 531).

С. 24. От песков Джигильды до Алатыря… — Первый топоним Есенин мог почерпнуть из трех видов источников: 1) из атласов и географических карт, возможно, тщательно изучавшихся поэтом при чтении специальной литературы по Пугачевскому восстанию или при подготовке поездки по местам событий; 2) прочитать в письмах или услышать от друзей — местных уроженцев или находящихся в Азии по долгу службы — например, от А. В. Абрамова (Ширяевца) и В. Г. Шершеневича; 3) услышать во время поездки 1921 г. в Ташкент, проезжая станцию Джилга (см.: Земсков В. Письма в Ташкент (Еще несколько крупиц к биографии Есенина) — журн. «Звезда Востока». Ташкент, 1966, № 6, с. 142). В черновом автографе (РГАЛИ) Есенин написал «Джагильды» (см. варианты в наст. томе), но не воспользовался возможностью исправить слово в корректурах разных изданий поэмы. Есенин сомневался в точности орфографической передачи тюркского топонима, восходящего к двусоставному антропониму родоплеменного характера. В нем ясно просматривается вторая часть — в дословном переводе «пришел» и в значении «родился» в собственном имени, а толкование первой части затруднено большим спектром значений из-за адаптации иноязычного корня к нормам русского языка и из-за неадекватной русской транскрипции. В любом орфографическом облике топоним отсутствует в наиболее авторитетных монографиях о Пугачевщине и географических справочниках — атласах, картах, энциклопедиях, словарях. Предположительно, Есенин имел в виду реку Джангильды — приток Уила, находящуюся на территории Казахстана, между Каспийским и Аральским морями, несколько севернее их, по административно-территориальному делению начала XX века — в Уральской области. К событиям Пугачевщины отношения не имела, кроме расселения там татар-сподвижников (см.: Самоделова Е. А. К автографу «Пугачева» С. А. Есенина… — сб. «Есенин академический», с. 102–107). Также существует точка зрения, что Джигильды — это «Джигертау, горная цепь в Оренбургской губ.» (Поэты-имажинисты / Сост., подгот. текста, биогр. заметки и примеч. Э. М. Шнейдермана. СПб., 1997, с. 493).

С. 25. Идет отомстить Екатерине, // Подымая руку, как желтый кол… — Есенин основывался на сведениях о том, что Екатерина II руководила заговором Орловых по свержению с трона и убийству Петра III. Образ императорской карающей руки — „желтого кола“ — возник на перекрестье двух источников: 1) кол — обычное крестьянское орудие убийства в драке или на войне; 2) осиновый кол, по народному поверью, — верное средство против восстававших по ночам покойников; его вбивали в могилу грешника. В результате введения созданного образа убиенный царь выступает как народный герой, борец за справедливость и одновременно как противник нечистой силы, под которой в данном случае понимается императрица.

С. 25–27. Разбив белый кувшин // Головы его ~ Который, череп разложив как горшок, // Варит из медных монет щи… — Существует обычай закрывать покойнику глаза медяками, класть монеты ему в рот и бросать в могилу, что основано на верованиях о загробном мире. Близкие образы головы — белого кувшина и черепа — горшка созданы Есениным в духе фольклорной традиции, в первую очередь — старинной необрядовой песни «Ни сиди девка дома вечером…» (запись 1885 г. в д. Чернышевке Данковского у. Рязанской губ.) и духовного стиха «Голубина книга сорока пядень», который поэт мог прочитать в Сборнике Кирши Данилова или услышать его вариант от странствующих калик. Символика этих произведений в определенной степени опирается на мифологические (и апокрифические) представления о начале мироздания — о творении земном из тела первопредка — и соотносится с языческим ритуалом жертвоприношения. Ср.:



А и белой свет ‹зачался› — от лица Божья,
Со‹л›нцо праведно — от очей его,
Светел месяц — от темечка,
Темная ночь — от затылечка,
Заря утрення и вечерняя — от бровей Божьих,
Часты звезды — от кудрей Божьих!



и



Я из рук, из ног скомью сделаю,
Я из тела твоего — пирагов напику,
Я из крови твоей — пива наварю,
Я из мозга твоево — вина накурю,
Я из галавы твоей чару вытачу…



(Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М.—Л., 1958, № 59; Песни Рязанской губернии — журн. «Живая старина». СПб., 1894. Вып. II. Отд. IV. Смесь, с. 287)

С. 26. Что ей Петр? ~ Только камень желанного случая… — Лингвистическая игра, основанная на этимологии: древнегреч. именем Петр — Πετρos переведено в Библии арамейское имя Кифа — «камень» (см.: Нестерова О. Е. Петр. — Мифологический словарь / Гл. ред. Е. М. Мелетинский. М., 1991, с. 439).

С. 27. Зарубин — Яицкий казак Иван Никифорович Зарубин (1736–1775) — наиболее известный и авторитетный деятель Пугачевского восстания. Зарубину в числе немногих доверенных лиц (среди них также Караваев и Шигаев) уже в одну из первых встреч на Таловском умёте Пугачев, разыгрывавший роль царя Петра III, открыл истинные планы завоевания царства и свое настоящее имя. — См. у Есенина: «Да здравствует наш император // Не Емельян, а Петр…» Зарубин давно ожидал увидеть странствующего государя в подтверждение бродившим слухам о тайном появлении Петра III на Яике, лично привез знамена Пугачеву на умёт. Правительственные чиновники обвинили Зарубина в укрывательстве Пугачева от сыскной команды, направленной на Таловский умёт, ибо он вместе с Мясниковым (о нем см. ниже) увозил бунтовщика на Усихину Россошь. Казакам Зарубин был прежде известен под прозвищем Чика, сохранившемся в черновом автографе поэмы Есенина (см. варианты) и обозначающем в диалектах: 1) «чи́кать» — прыгать на одной ножке (наша запись в с. Константиново Рязанской обл.); ударять палкою при игре в кляп, чиж и др.; производить резкие, отрывистые звуки; 2) «чик» — бой, тор, езда, гон, толкотня, стойка извозчиков; 3) «чикилдать» — хромать (см.: Даль, IV, 604). Прозвище Чика зафиксировано в юмористической былине «Ловля филина» (см.: Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899–1901 гг.: В 3 т. Т. 1. Ч. II. М., 1904. №№ 190, 194, 197; Былины Севера: В 2 т. Т. 2. М.—Л., 1951. №№ 200, 218).

С. 28. Любит шкуру свою и имя ~ Знайте, в мертвое имя влезть… — По народным представлениям, имя отражает сущность человеческой личности: некрещеный младенец не считался полноценным человеком; слова «дитя», «ребя» — среднего рода и не указывают на половую принадлежность. Человек не волен выбирать себе имя — им «нарекают»; церковное имя связывало человека со временем (днем) его рождения или — чаще — крещения и сразу же ставило его под защиту соответствующего святого покровителя. Смена имени при тяжелой болезни, принятии духовного звания или иных чрезвычайных обстоятельствах свидетельствовала о переходе человека в иное качество, о его «перерождении» и носила «посвятительный» и защитный характер. В древности имя подчеркивало веру человека в свое тотемное происхождение: ср. у Есенина упоминание зверя в связи с этим (см.: Самоделова Е. А. Символика животного мира в «Пугачеве» С. А. Есенина. — Журн. «Revue des Etudes Slaves», Paris, LXVII/1, 1995, р. 35–48; Она же: Роль имен в поэме С. А. Есенина «Пугачев»: Историческая правда и вымысел — журн. «Есенинский вестник». Вып. 4. Рязань, 1995, с. 32).

С. 29. Уральский каторжник. ~ Я три дня и три ночи искал ваш умёт… — Действие 5-й главы относится ко 2 октября 1773 г., когда в ставку Пугачева на старице реки Сакмары явился отпущенный из Оренбургской тюрьмы Хлопуша (см.: Дубровин, II, 44). Время блуждания Хлопуши в поисках Пугачева не зафиксировано в исторических монографиях.

С. 29. Хлопуша — Афанасий Тимофеевич Соколов (1714–1774) родился в с. Мошкович Тверской губ. и был крестьянином вотчины архиерея Митрофана, затем жил в Москве в извозчиках, где вместе в двумя солдатами Коломенского полка попался на воровстве серебра, назвался беглым солдатом Черниговского полка и был прогнан шесть раз сквозь строй из тысячи человек. Потом бежал домой, где провел три года; в Торжке при выменивании краденой лошади был уличен, высечен кнутом, отправлен на жительство в Оренбургскую губ. и поселился в Бердинской слободе, женился и ходил на работу в с. Никольское к коллежскому советнику Тимашеву, а затем работал на Покровском медном заводе графа А. И. Шувалова. Там с двумя подговоренными им крестьянами ограбил возвращающихся с Ирбитской ярмарки четверых татар на шести лошадях с деньгами и товаром (эти сведения Есенин запечатлел в черновом автографе — см. варианты: «Грабил татарских купцов из Ирбита»), за что был вторично наказан кнутом, а также вырыванием ноздрей с клеймением лица и сослан на каторжную работу в Тобольск. Оттуда он бежал с намерением пробраться к жене в Берду, но в Сакмаре был пойман, в третий раз высечен кнутом и отправлен в Омскую крепость, а при новом побеге закован в железа в Оренбургской тюрьме (см.: Дубровин, II, 36–37. Сноска 3).

Свое прозвище Хлопуша мог приобрести как на Урале, так и раньше, находясь еще в Центральной России. Согласно первому предположению, «прозвище свое Хлопуша получил, вероятно, от дубового железом окованного песта, которым толкли руду на уральских заводах» (Шкловский В., И сегодня сегодняшний, с. 635–636). По второму предположению, возможны причины прозвища: от «хлопать» — по роду крестьянских или извозчичьих занятий, например, сильного хлопанья кнутом; «хлопуша» — «хвастун, враль» — так могли отзываться сообщники или свидетели лживых его показаний на суде; от «хлап» — «карта холоп, валет» — по холопьему происхождению или картежной игре (написание «Хлапуша» зафиксировано в следственных материалах) (см.: Пугачевщина, II, 107; Даль, 4, 549–550).

С. 29. Тучи с севера сыпались каменной грудой ~ И цепами дождя обмолачивал. — Резкую смену атмосферных осадков и быстрое наступление зимы в октябре 1773 г. отмечал акад. П. И. Рычков: 13-го числа «во весь сей день и в ночи шел дождь»; 14-15-го «были нарочитые уже морозы… На 16-е число с вечера пошел снег…» (Пушкин, 6, ч. II, с. 211–212, 215–216).

С. 30. Прорубились ли в Азию бунтовщики? — Известно, что чуть позже Пугачевское восстание охватило Южный Урал, по которому проходит условная граница с Азией, и «все деревни и села между Челябинском, Екатеринбургом и Шадринском поступили в руки мятежников» (Дубровин, II, 360–361). Перефразировка из «Медного всадника»: «Природой здесь нам суждено // В Европу прорубить окно» (Пушкин, IV, 378).

С. 30. Смейся, человек! ~ Посылаются замечательные разведчики. — В ставку Пугачева был заслан арестант Хлопуша, которого для выполнения ответственного поручения выпустил из тюрьмы оренбургский губернатор с подсказки г-на Тимашева — бывшего хозяина арестованного. По этому поводу военный историк вложил шутливую реплику в уста Пугачева: «Разве лучше тебя некого было губернатору послать?» Пугачев имел разговор с Хлопушей при поручительстве казака Максима Шигаева, с которым тот сидел одновременно в Оренбургской тюрьме по делу о восстании яицких казаков 1772 г. Пугачев приказал первое время следить за Хлопушей, но потом стал относиться к нему с большим доверием (см.: Дубровин, II, 44–45).

С. 30. Был убийца и фальшивомонетчик. — В действительности Хлопушу не обвиняли в убийствах; Есенин, вероятно, опирался на художественный вымысел Пушкина в «Капитанской дочке»: «…и эта рука повинна в пролитой христианской крови. Но я губил супротивника, а не гостя; на вольном перепутьи да в темном лесу, не дома, сидя за печью; кистенем и обухом, а не бабьим наговором» (Пушкин, VI, 502).

С. 31. Вдруг… три ночи назад… губернатор Рейнсдорп… — Губернатор Оренбурга в 1763–1781 гг. генерал-поручик Иван Андреевич Рейнсдорп (1730–1781) заслужил у современников репутацию недальновидного и трусливого военачальника: он не запасся продовольствием для горожан на случай возможной блокады и стал виновником наступившего голода; вместо ведения выигрышных в начале осады боев занял оборонительную позицию; ответил на послание Пугачева ругательным письмом — «Пресущему злодею и от Бога отступившему человеку, сатанину внуку, Емельке Пугачеву…» — и получил еще более оскорбительный ответ; в своем воззвании 30 сентября 1773 г. пытался отпугнуть горожан от Пугачева ложным сообщением о его якобы рваных ноздрях, но вызвал обратный эффект — еще большую уверенность жителей Оренбурга в истинности «государя»; послушался наивного совета добыть «языка» с помощью расставленных вокруг крепости капканов, над которыми насмехались казаки и даже сами осажденные; для оправдания своей бездеятельности в ответственнейшие моменты прибегал ко лжи, будто мятежники «прокрались» в пригород Берду во время тумана нечаянно, хотя П. И. Рычков с иронией писал в своем журнале: «Могло статься, что в иной слободе был туман, но в городе во весь сей день никакого тумана не было» (цит. по: Дубровин, II, 383. Сноска 3, а также с. 33–35, 68, 286–290, 383; Мордовцев, I, 230–234, 262; Пушкин, 6, ч. I, с. 20, 33, 105. Примеч. 51).

Всеобщее восприятие Рейнсдорпа как комической фигуры введено в научную и художественную литературу и узаконено в ней Пушкиным — см. его записи устных воспоминаний баснописца И. А. Крылова с отзывом об оренбургском губернаторе — «человек очень глупый» (Пушкин, 8, 359) и главу X «Осада города» из «Капитанской дочки». Екатерина II высоко оценила оборону Оренбурга Рейнсдорпом. (Подробнее см.: Самоделова Е. А. Историческая основа «Пугачева» С. А. Есенина — сб. «Начало». Вып. 3, М., 1995, с. 111–154).

С. 31. И дворянские головы сечет топор — // Как березовые купола… — Бунтовщики казнили одетых в дворянское платье людей и миловали остальных: «Тогда-то сии кровожаждущие звери всех попадающихся им в немецком платье, яко по мнению их в богопротивном, думая быть дворян и чиновных, коих будто народных мучителей предприяли истребить… из захваченных же ими солдат ни один почти не умерщвлен, а только у всех косы обрезаны были» (Пушкин, 6, ч. II, с. 352, ср. также с. 168). Виды деревьев, легшие в основание художественных тропов, не случайно подобраны в 5-й главе, повествующей об Оренбуржье. Береза и липа («липовая медь» у Есенина) наиболее типичны для Оренбургской губ. (см.: Энцикл. словарь, XXII, 132).

С. 31. Ты, конечно, сумеешь всадить в него нож? ~ И в карманах зазвякает серебро, а не камни. — Насчет предложения Хлопуше убить Пугачева Есенин преувеличил. Все историки в унисон сообщают о поручении Рейнсдорпа переслать с каторжником в лагерь Пугачева увещевательные манифесты, а Н. Ф. Дубровин к этому добавляет сведения о задании разоблачить самозванца в глазах казаков и при их содействии доставить бунтовщика в Оренбург — это уж при самых благоприятных обстоятельствах, а также сжечь порох и заклепать пушки. Рейнсдорп пользовался тактикой подкупа: сама Екатерина II постепенно увеличила плату до 10 тыс. руб. за живого Пугачева, хотя первоначально считала это недостойным (см.: Дубровин, II, 37, 44; Пушкин, 6, ч. I, с. 19, ч. II, с. 199; Мордовцев, I, 232; Грот, 504).

С. 32. Подуров — Впервые упомянут в черновом автографе в авторской ремарке к 4-й главе (см. варианты), откуда был справедливо вычеркнут Есениным, так как в действительности этот оренбургский казачий сотник появился в стане Пугачева несколько позже — 27 сентября 1773 г.

Тимофей Иванович Подуров (Падуров, 1723–1775) вел переписку Пугачева, пользовался полным его доверием. Пугачев советовался с ним 23 марта 1774 г. о дальнейших действиях после поражения под Татищевой крепостью. Захвачен в плен между Каргалой и Сакмарским городком в начале апреля 1774 г. при разгроме пугачевцев. Ему был вынесен приговор «повесить в Москве», несмотря на привилегию депутата Уложенной комиссии (1767) не быть «казненным смертию» (см.: Дубровин, I, 25–26, 41, 134, III, 361–362; Пушкин, 6, ч. I, с. 27–28, 33, 44, 80, 105, 140, ч. II, с. 147–148, 282; Грот, 629; Мордовцев, I, 227, 234, 261, 262; Фирсов, 91, 159. Сноска 1; Пугачевщина, II, 187).

С. 32. Завтра ж ночью выбегу волком // Человеческое мясо грызть. — Образ волка постоянно включался в сравнение с разбойником в Екатерининскую эпоху. В манифесте правительства от 29 ноября 1773 г. звучит мольба к Богу обратить свой праведный гнев на «хищного волка» Емельяна Пугачева, развращающего «овец паствы» господней (Пушкин, 6, ч. II, с. 154). Историки конца XIX века отмечали: «разбойники были волчьи натуры», «такому травленому волку, как Пугачев, легко было ускользнуть из всяких ловушек» (Фирсов, 45; Мордовцев, I, 195). По указанию Рейнсдорпа на конных пугачевцев были поставлены волчьи капканы.

С. 33. Вам не взять Оренбург… — В то время Оренбург считался крепостью, построенною по всем правилам инженерного искусства, вооруженною 70-ю разнокалиберными орудиями на 10-ти земляных бастионах и 2-х бастионах на крутом правом берегу реки Яик, с 4-мя выходами из города. Для восставших казаков Оренбург являлся главным пунктом края, а в случае неудачи оттуда имелся путь отступления в Золотую Мечеть (легендарная вольная казачья община на берегу Каспийского моря), Персию или Турцию (см.: Дубровин, II, 29, 31–32, III, 147–148).

С. 33–34. Хлопуша не станет биться. ~ Трахнем вместе к границам Уфы. — Хлопуша, начавший подготовку к штурму Оренбурга, предложил добыть артиллерию и порох на заводах, расположенных за рекой Сакмарой. Из исторических источников известно, что Хлопуша действительно сначала отказывался от предложенного Пугачевым офицерского чина, мотивируя свой отказ неграмотностью. Не умеющий читать и писать Пугачев убеждал: «У нас и дубина служит вместо грамоты» (Дубровин, II, 114).

С. 34. В стане Зарубина. — Зарубин (о нем см. также с. 514 наст. т.) носил чин пугачевского генерала и фельдмаршала, был правою рукою Пугачева в его военном совете, а позже самостоятельно вершил дела порой решительнее самого главного бунтовщика. 6-я глава поэмы может быть предположительно соотнесена с периодом поселения Зарубина в с. Чесноковке, в 10 верстах от г. Уфы, когда 29 ноября 1773 г. Пугачев приказал ему, находившемуся на Воскресенском заводе Твердышева в Уфимском уезде, принять начальство над собравшимся в уездном центре ополчением. Зарубин стал полным хозяином Башкирии и прилегающих к ней провинций и мало считался с военной коллегией, сам творил суд и расправу, назначал атаманов и полковников, окружил себя свитой. Зарубин щадил духовенство, видя его влияние на народ. Около дома этого «фельдмаршала» стояли две виселицы для устрашения, под наметом из соломы хранились боевые орудия. По мнению правительства, Зарубин был «великий плут» (Грот, 630).

С. 35. Оренбург, осажденный Хлопушей, // Ест лягушек, мышей и крыс. — Оренбургская блокада длилась 6 месяцев, с 5 октября 1773 г. по 23 (или 29 — так как 28-го Пугачев наведался в Берду и причинил некоторый ущерб городу) марта 1774 г. Пугачев не собирался брать город приступом: «Не стану тратить людей, — рассуждал он, — а выморю город мором» (Пушкин, 6, ч. I, с. 21). У мятежников поддерживался строгий военный порядок, почти каждый день проводились артиллерийские, кавалерийские и пехотные учения. Пугачевцы постоянно вели переписку с гарнизоном крепости, перехватывали курьеров и уничтожали запасы продовольствия. Большая часть лошадей, которых кормили хворостом из-за недостатка в сене, пала и послужила пищей для горожан, в результате чего им пришлось прекратить конные вылазки за город. По предложению акад. П. И. Рычкова, стали жарить бычьи и лошадиные кожи и, мелко изрубленные, добавлять в хлеб, что привело к болезням. По другому рецепту, пекли и варили говяжьи и бараньи кожи и продавали на базаре по цене ниже хлебной. Падуров писал губернатору: «…а здесь небезызвестно, что вы и мертвечину в честь кушаете» (Пушкин, 6, ч. II, с. 105, сноска 51; см. также Мордовцев, I, 234; Дубровин, II, 290; Пушкин, VI, 501).

С. 35. Шигаев — Максим Григорьевич Шигаев (1726–1775), яицкий казак, активнейший участник восстания 1772 г. в Яицком городке, один из 4-х уполномоченных по горячим следам событий отстаивать интересы казачества в Санкт-Петербурге.

На Таловском умёте Шигаев познакомился с Пугачевым, затем собирал для него казаков по верхнеяицким форпостам и успел привести до ста человек во время осады Оренбурга. Шигаев был поименован «графом Воронцовым» и назначен полковником. Во время отъезда Пугачева в Яицкий городок и Татищеву крепость оставался за него в Берде начальником восставших под Оренбургом и держал блокаду строже, чем она была при самозванце. Шигаев был назначен судьей и заведующим раздачей хлеба и денег в военной коллегии, учрежденной Пугачевым для управления краем и войсками после осады Оренбурга. К Шигаеву обратился с вопросом «что делать?» Пугачев 23 марта 1774 г. — на следующий день после поражения под Татищевой. Официальные власти тоже высоко, хотя и неодобрительно, характеризовали Шигаева: «весьма не глуп, тверд и был несколько раз в Петербурге», считали одним «из начальных способников злодейских», утверждали, что он «был злодейским любимцем» (Грот, 630). Казнен одновременно с Пугачевым (см.: Дубровин, II, 386; Пугачевщина, II, 107; Фирсов, 70, 91; Мордовцев, XVII, 128–129; Он же, I, 44, 251; Пушкин, 6, ч. I, с. 25, ч. II, с. 173–174, 220, 300, 315).

С. 35–36. Говорят, наступит глад и мор, // По сту раз на лету будет склевывать птица… — Ср. стихи духоборов о кончине мира и Страшном суде: «Будут глады в странах ваших. // Наведу на землю вашу птиц, // И те поедят остатки плодов», — глаголет пророк Давид (Стихи духовные. М., 1991, с. 222).

С. 36. Торнов — Василий Иванович Торнов (Тарнов, 1737–1775), по происхождению перс по имени Велит из г. Мешхеда, перебрался в 1750 г. в Ставропольский уезд как крестьянин-новокрещен, затем стал оренбургским неслужащим казаком, «двоекратно был в злодейской толпе, добровольно взял Нагайбак и чинил в тех местах великие разорения и смертоубивства» (Грот, 631. — Ср: Пушкин, 6, ч. II, с. 174). Торнов командовал отдельными отрядами и заслужил у правительства и военачальников оценку «великий плут» и «бывший в Казани под караулом знаменитый злодей Тарнов» (Грот, 630, 579; см. также: Мордовцев, I, 251). Был пойман в конце августа 1774 г. в 25 верстах от Черного Яра при преследовании конницей разбитого Пугачева с сотней сообщников, спасавшихся бегством по нагорной стороне Волги. Торнов разделил участь Шигаева и был повешен в Москве.

С. 39. Ветер качает рожь. — Действие 7-й главы относится к промежутку от 27 августа до 14 сентября 1774 г., ибо упомянутые в поэме события поддаются точной датировке: 26 августа произошло поражение под Сарептой; задача И. И. Михельсона ловить Пугачева была перепоручена прибывшему в Царицын 1 сентября А. В. Суворову, а 14 сентября пугачевцы провели последнее совещание по поводу выдачи бунтовщика в селении староверов на Узенях (см.: Фирсов, 108; Пушкин, 6, ч. I, с. 48, 77, ч. II, с. 206, сноска **; Мордовцев, I, 186; Дубровин, III, 273).

С. 39. Чумаков — Федор Федотович (по др. сведениям — Федорович) Чумаков (1729 — не ранее 1786), яицкий казак, почти с самого начала восстания находился в лагере Пугачева, доставлял его указы жителям разных городов. Как начальник артиллерии по приказу Пугачева забирал порох, свинец и снаряды из побежденных крепостей. Проявлял инициативу: отправленный в Цивильск за лошадьми, разграбил город, повесил воеводу с женой и других. Именовался «графом Орловым», имел «чин» генерал-фельдцейхмейстера, стал предателем Пугачева. В «Журнале присутствия в московском Сенате 31 декабря» отмечалось, что «Чумаков самый первый, который восчувствовал раскаяние в совести своей, видя простираемые злодейства извергом» еще при поражении под Татищевой крепостью и сделался организатором заговора (см.: Грот, I, 633, 597, 599, а также Пугачевщина, II, 151; Мавродин, 113; Мордовцев, I, 223; Дубровин, II, 17, III, 114, 120, 217, 251; Пушкин, 6, ч. II, с. 220, сноска*).

С. 39. Сумрак голодной волчицей выбежал кровь зари лакать. — Ср.: «Уподобление багряных лучей солнца — кровавым потокам должно было сочетаться с мыслию о волке, терзающем светлое божество дня» (Аф., I, 747).

С. 39–40. Кличешь старую рать, что легла под Сарептой ~ И все сорок тысяч за Волгой легли, как один. — В сражении под Сарептой (иначе говоря, между Царицыном и Черным Яром близ р. Волги) 25–26 августа 1774 г. Михельсон «разбил главное Пугачева скопище. Побито и потоплено до двух тысяч человек, живых взято более 6000» (Грот, 639). В «Истории Пугачевского бунта» приведены еще большие потери пугачевцев в этом сражении — 4 тыс. убитых и до 7 тыс. пленных (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 76). Есенинское число погибших мятежников гиперболично и приведено под воздействием христианской символики: в контексте кладбищенских образов «сорок» напоминает о количестве дней земного странствования душ перед попаданием в вечность загробного мира. Символическое числительное усилено поэтом еще в тысячу раз, сопрягаясь с исторической действительностью, когда подсчет погибших велся десятками тысяч.

С. 40. Где кружит воронье беспокойным, зловещим свадьбищем… — Идущая от фольклора образность использовалась в иносказаниях деятелей Екатерининской эпохи, докладывавших императрице о шпионаже за Пугачевым: «Два конной гвардии известные Вашему Имп. Величеству ворона уже несколько тому дней, как в путь свой один после другого полетели. О первом я имею уже известие, что он в Берду (злодейское гнездо) прибыл и там содержится в особой землянке, а о другом еще не знаю…» (Грот, 515).

С. 40. Бурнов — Есенин сочинил биографию этому герою. В действительности Иван Семенович Бурнов (1746–1775) являлся яицким казаком, которого в числе других предателей Пугачева — Чумакова и Творогова (о нем см. ниже) — за раскаяние и добровольную сдачу себя и бунтовщика правосудию и законной власти освободили «милостивым манифестом» императрицы от всякого наказания. Перед Грановитою палатою в Москве с них прилюдно были сняты оковы, хотя затем их (кроме умершего 22 января 1775 г. Бурнова) сослали на вечное поселение в распоряжение рижского губернатора с лишением казацкого звания и переименованием в переселенцев (см.: Фирсов, 159, сноска 1; Дубровин, II, 17, III, 362; Пушкин, 6, ч. II, с. 175–176).

С. 41. Знаешь ли ты, что в Оренбурге зарезали Хлопушу? — После поражения 22 марта 1774 г. Пугачева под Татищевой крепостью Хлопуша в одиночку отправился в Каргалинскую слободу за женой и сыном, желая их проводить в Сакмарский городок. Там 23 марта его с семьей поймали татары, связали и посадили в погреб под крепкий караул, а сами послали в Оренбург к губернатору за повелением, что дальше делать с арестованным, и уже 24 марта привезли туда же Хлопушу. По сентенции секретной комиссии было велено отсечь Хлопуше голову и посадить на кол для назидания оренбуржцам, а тело предать земле (см.: Пушкин, 6, ч. II, с. 318; Дубровин, II, 374, 377–378, сноска 1).

С. 41. Знаешь ли ты, что Зарубин в Табинском остроге? — После неудачных попыток взять Уфу отряд Зарубина был разбит Михельсоном 24 марта 1774 г. и сам он с 20-ю сподвижниками бежал в Табынск (Табинск), предварительно отправив туда казну. Зарубина выдал приказчик Богоявленского медеплавильного завода, который напоил его, связал и доставил в Табинск. По другим сведениям, Зарубин был схвачен 26 марта табинским казачьим есаулом и его людьми. Из Табинска Зарубина отправили сначала в Уфу и Казань, а при полном разгроме армии Пугачева — в Москву и казнили в Уфе в назидание мятежникам (см.: Пушкин, 6, ч. II, с. 337, а также см.: ч. I, с. 48, ч. II, с. 115, примеч. 79; Дубровин, II, 316, III, 273, 362; Грот, 555, 626; Фирсов, 92).

С. 41. Наше войско разбито вконец Михельсоном… — Иван Иванович Михельсон (1735–1809 — по А. С. Пушкину; 1739–1807 — по А. И. Дмитриеву-Мамонову; 1740–1807 — по энцикл. словарю Брокгауза-Ефрона), немец по происхождению. У современников и историков последующих времен Михельсон заслужил репутацию талантливого военачальника и, в первую очередь, неутомимого преследователя Пугачевского войска. В конце 1773 г. в чине премьер-майора был направлен против Пугачева. Будучи уже полковником, 18 марта 1774 г. получил особый отряд и 24–26 марта разбил войско Зарубина под Чесноковкой около Уфы. Начиная с 11 июля 1774 г. громил пугачевцев на подступах к Казани и освобождал город. 21 августа разбил Пугачева в Дубовке, а 26 августа нанес ему сокрушительный удар под Сарептой у Сальникова завода, в результате чего бунтовщик был вынужден спасаться бегством на левом берегу Волги. Часто армия Пугачева численностью превосходила отряд Михельсона на порядок (напр., после взятия Казани у мятежников было не менее 12 тыс. чел., у Михельсона — 800), у храброго офицера порой не находилось и 30 лошадей на всю конницу, а патронов имелось по одному на двух воинов. Михельсон шел уральским лесом и часто попадал в болото, перетаскивал пушки по дну рек, тысячи верст не слезал с коня. Современники считали Михельсона не только избавителем Казани, но и защитником Москвы, и П. А. Демидов 8 января 1775 г. писал ему: «Вы, государь мой, следовали по пятам его ‹Пугачева› более пяти тысяч верст, по местам пустым и почти непроходимым и многие ему, вору, с большим уроном делали нападения…» (цит. по: Дубровин, III, 101–102).

Михельсон и Пугачев нашли в лице друг друга достойных противников: «преследование Пугачева предоставлено было одному Михельсону», и в то время как он, «бросаясь во все стороны, везде поражал мятежников, прочие начальники оставались неподвижны» (Пушкин, 6, ч. I, с. 57–58). Впервые Пугачев увидел Михельсона 22 мая 1774 г. в лесу близ Чербакульской крепости, не растерялся, напал на левое крыло, расстроил его и захватил две пушки. Михельсон в ответ ударил конницею, мгновенно рассеял мятежников, забрал свои пушки и прихватил чужую, последнюю у пугачевцев после их поражения под Троицкой крепостью. Несмотря на одержанный верх, Михельсон отдавал должное уму Пугачева: в своем донесении он насмешливо отмечал, что поначалу принял стройное войско за корпус генерал-поручика Декалонга (дело происходило на следующий день после победы Декалонга над мятежниками), а в рапорте князю Щербатову 16 июля 1774 г. доносил: «Злодеи на меня наступали с такою пушечною и ружейною стрельбою и с таким отчаянием, коего только в лучших войсках найтить надеялся» (Дубровин, III, 100; см. также III, 311–312, 323; Пушкин, 6, ч. I, с. 48, 64, 121, ч. II, 353–354; Дмитриев-Мамонов, 243; Энцикл. словарь, XIX, 501; Грот, 638; Фирсов, 10; Мордовцев, I, 263).

С. 41. Калмыки и башкиры удрали к Аральску в Азию. — Городок Аральск возник в 1905 г. (эта точная дата зафиксирована в энциклопедиях) в связи со строительством железной дороги Оренбург — Ташкент; первоначально заселялся уральскими казаками, получил статус города в 1938 г. Аральск расположен среди песков и солончаков на берегу Аральского моря, у жел. — дор. станции Аральское Море, через которую проезжал Есенин во время своего путешествия в Туркестан. О существовании топонима «Аральск» поэт мог узнать на основании личного опыта или из газет, так как на картах самых репрезентативных атласов по 1928 год включительно указана только станция Аральское Море.

С. 42. Хоть карманником, хоть золоторотцем… — Золоторотец — 1) оборванец, вконец опустившийся человек; 2) чистильщик выгребных ям. Термин происходит от понятия (разг.) «золотая рота» (см.: Гиляровский В. А. Сочинения в 4 т., М., 1967, т. I, с. 107 — книга очерков «Мои скитания»; ср.: «золотарь… // отходник, юж. парашник» (Даль, 1, 692; см. также: Елистратов В. С. Язык старой Москвы. М., 1997. С. 184).

С. 43. Творогов — Илецкий казак Иван Александрович Творогов (1742 — до 1819 жил в г. Пернове) после взятия Илецкого городка 21 сентября 1773 г. радушно предоставил свой дом, как лучший в городе, Пугачеву, который стоял у него два дня. Получил первоначальное назначение командира над илецкими казаками и «чин» полковника, затем стал генерал-поручиком и председателем коллегии. Подписывал все манифесты и указы Военной коллегии мятежников — «у письменных дел находился», одновременно исполнял роль судьи. Засомневался в истинности «государя», когда тот велел из Дубовки послать на Дон именной указ неподписанным по причине скрываемой им неграмотности. Далее подметил, что Пугачев загораживал от донских казаков свое лицо. Открыл свои опасения Чумакову, с которым, как и с Бурновым, служащим палачом у пугачевцев, нашел полное взаимопонимание (см.: Пугачевщина, II, 141; Грот, 597–600; Дубровин, II, 16–17, 134, 137, III, 216–217, 246, 251, 260). Илецкий казак не был инициатором предательства, но оказался очень деятельным участником заговора: «Когда же самозванец второй раз ушел было, то Творогов его догнал, сшиб с лошади и потом обще с Чумаковым первые явились сами с известием о поимке злодея» в Яицкий городок (Грот, 634).

С. 44. Только раз ведь живем мы, только раз! — Об источнике этой фразы, дважды дословно повторенной в поэме, писал А. Б. Кусиков: «Если не ошибаюсь, в июне или июле 1921-го года, в то самое время, когда Есенин дописывал последние две главы „Пугачева“, по целому ряду причин, он находился в крайне нервном и беспокойном состоянии. ‹…› И не раз его подавленность расползалась в сияющую улыбку, когда брат ему утешительно баритонил:



Ах, в жизни живем мы только раз,
Когда монета есть у нас,
Думать не годится, завтра что случится,
В жизни живем мы только раз, аз, аз. ‹…›



„Ростовские песенки“ в гениальной обработке Есенина озарили лучшие две главы „Пугачева“» (РЗЕ, 1, 173). Вариант этой песни привел А. Б. Мариенгоф в «Романе без вранья», называя ее «бандитской» (см.: Мой век, мои друзья и подруги, с. 368).

С. 44. Словно хочет сказать он хозяину в хмурой октябрьской поре… — Октябрь как время действия не соответствует исторической действительности, т. к. Пугачева арестовали уже 14 сентября 1774 г. Критики видели исходную мотивацию замысла Есенина в советской эпохе.

С. 45. Конец Пугачева. — Совещание казаков (Творогов, Чумаков, Бурнов и др.) постановило уговорить каждому своего приятеля участвовать в заговоре и убедить Пугачева перед тем распустить разночинцев по домам, отобрав у них лошадей для яицких казаков. Предатели притворно согласились пробираться через Каспийское море в Киргиз-кайсацкие степи и уговорили Пугачева ехать на Узени, чтобы забрать жен и детей и готовить дальнейший поход. 14 сентября 1774 г. прибыли на ночлег в селения к староверам на Узени, многие казаки отправились на охоту (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 77; ч. II, 344; Дубровин, III, 260–262). Далее историки дают две версии случившегося. Есенин следовал за Пушкиным, опиравшимся на летопись Рычкова: местом действия оказалось помещение — ставка Пугачева, где тот сидел один в задумчивости, когда вошедшие казаки загородили от него висевшее на стене оружие. Пугачев почувствовал предательство, попытался отбиться, затем подозвал своего любимца Творогова, но не дал ему скрутить свои руки за спину, угрожая местью великого князя, якобы своего сына. Казаки, повязав атамана, повезли его верхом к Яицкому городку. Во время пути в 200 верст Пугачев освободил руки, выхватил саблю и пистолет и ранил выстрелом одного из казаков, крича, чтоб вязали изменников (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 77). По версии Н. Ф. Дубровина, приведшему больше подробностей ареста, события разыгрались на вольном воздухе на другом берегу Узеней, куда Пугачев переправился к землянкам старцев за дынями и буквами (разновидность бахчевых). Чумаков держал умышленно подобранную худую лошадь Пугачева, Бурнов схватил самозванца за руки выше локтей и велел отдать шашку, ножик и патронницу. Уже в пути Пугачев пытался уйти на коне и скрыться пешим в камышах, а затем воспользовался оплошностью караульного-малолетка и с криком «Вяжите старшин!» бросился на Творогова и Чумакова. На Федульева же (упомянутого Есениным в черновом автографе под фамилией Федулов — см. варианты наст. т., с. 327) с бранью направил пистолет, но произошла осечка. Пугачев отмахивался саблей от казаков, но Бурнов ударил его в бок тупым концом копья, а Чумаков схватил сзади за руки (см.: Дубровин, III, 264–278). Правительственный «Журнал присутствия…» эпизод с Бурновым трактовал иначе: «…когда злодей ‹Пугачев› по поводу казака Младенова схватил саблю и пистолет, хотел вооружась усилиться, он ‹Бурнов› схватил сзади руки злодея» (Грот, 634).

С. 45. И попасть до рассвета со мною в Гурьев ~ Наши лодки заплещут, как лебеди, в Азию. — Осознавая свое поражение, Пугачев звал оставшихся у него соратников зимовать к Гурьеву, а как лед вскроется, на судах плыть за Каспийское море и поднимать там орды. При отступлении к Волге остатки войска самозванца успели захватить на берегу несколько рыбачьих лодок (см.: Дубровин, III, 258, 263; Грот, 633).

С. 46. Стать к преддверьям России, как тень Тамерлана. — Сравнение Пугачева с Тамерланом, монгольским завоевателем, захватившим земли до Волги в 1391 г. и преследовавшим Тохтамыша до русских пределов в 1395 г. с разрушением Ельца, имеет историческую основу; автором этого сравнения стал поэт Г. Р. Державин, в то время — подпоручик Преображенского полка, посланный на борьбу с Пугачевым и описавший в рапорте секретной следственной комиссии в Казани события 5 августа 1774 г. близ Саратова: «Жители… без начальника и толпы без присмотра собирались где хотели… Тут я вообразил, что это ратует на Тамерлана некакий древний воевода: нарядный был беспорядок! Хотя Пугачев и грубиян, но, как слышно, и он умел пользоваться всегда таковыми выгодами» (Грот, 658 — Ср.: Дубровин, III, 206).

Эпоха Тамерлана (1336–1405) в конце XVIII столетия мыслилась не как отдаленная, ушедшая в легендарное прошлое, но как живая, сохранившаяся в памяти казачества и реально связанная с Оренбуржьем. Акад. П. И. Рычков поместил в 1762 г. в «Топографии Оренбургской губернии» народное предание о Гугнихе и о первом поселении казаков на р. Яике: «Во время Тамерлана один донской казак, по имени Василий Гугна, с тридцатью человеками товарищей из казаков же и одним татарином, удалился с Дона для грабежей на восток… дошел до устья Урала и, найдя окрестности оного необитаемыми, поселился в них. По прошествии нескольких лет, шайка сия напала на скрывшихся близ ее жилища в лесах трех братьев татар, из которых младший был женат на ней, Гугнихе (повествовательнице), и которые отделились от Золотой Орды, также рассеявшейся, потому что Тамерлан, возвращаясь из России, намеревался напасть на оную. Трех братьев сих казаки побили, а ее, Гугниху, взяли в плен и подарили атаману» (Пушкин, 6, ч. I, примеч. 1, с. 84). При чтении этого труда у Есенина могло отложиться в памяти имя Тамерлана как косвенно связанное с событиями Пугачевщины.

С. 46. Крямин — Явно вымышленный герой, в исторической литературе о Пугачевщине никаких сведений о нем нет. Вероятно, Есенин ввел этот персонаж в поэму-трагедию для соблюдения законов жанра и усиления внешней трагедийности. История с этим героем получила дальнейшее развитие. При подготовке Собр. ст. в декабре 1925 г. Есенин «обещал доставить поэму „Пармен Крямин“, в которой, по его тогдашним предположениям, должно быть 500 строк» (Восп., 2, 299). Текст этой поэмы неизвестен. Фамилию Крямин и имя Пармен носили жители с. Константинова (сообщение Н. В. Есениной).

С. 49. Чеканенные сентябрем червонцы. — Ср.: в «Отношении Симонова к Бородину от 14 сентября», сочиненном в день измены Творогова, Чумакова и др. и даже содержащем их фамилии, рекомендовано убедить предателей Пугачева в том, что «они, казаки, не только в винах своих от Ее Императорского Величества прощаются, но имеют ожидать все до единого и всемилостивейшего награждения» (Грот, 598).

С. 50. В рваные ноздри пылью чихнет околица. — Слух о рваных ноздрях Пугачева был ложным, его пустил оренбургский губернатор И. А. Рейнсдорп (см. коммент. на с. 518 наст. т.). Арестованный Пугачев не терял надежды избежать смертной казни — в беседе с акад. П. И. Рычковым он отвечал: «…виноват перед Богом и государыней, но буду стараться заслужить все мои вины» (Пушкин, 6, ч. I, с. 79).

Примечания к вариантам

С. 246. II ‹…› Казаки: [Под‹уров›], Иван [Чика] Зарубин, Шигаев, Подуров, Торнов, Мясников, Скачков, Кочуров, Плотников и Закладнов хватаются за оружие. — Творческая работа над текстом велась в направлении сокращения количества персонифицированных действующих лиц и, наоборот, укрупнения «фона» — монолитной казачьей массы. Есенин отбросил эпизодические фигуры, не сыгравшие заметной роли в Пугачевском восстании.

Молодого яицкого казака Тимофея Григорьевича Мясникова (1746 г. р.) позвали в числе главарей «войсковой стороны» на свидание с Пугачевым в степи близ Таловского умёта, и он подарил сапоги «царю». Вместе с Зарубиным повез будущего предводителя на хутор к казакам Кожевниковым, оттуда через три дня — на Усихину Россошь. Сам же находился в городе «для повестки народу»; позднее, в Каргале, был уже сотником и руководил 500-ми казаками на заставе. По «Сентенции 1775 года января 10. О наказании…» был высечен кнутом и с вырванными ноздрями выслан на поселение.

Петр Тихонович Кочуров (1732 г. р.) являлся средним братом «запивохи» Алексея (1739–1775), несшего пугачевское знамя 17 сентября 1773 г., и младшего Козьмы (1748 г. р.), 30 мая 1774 г. явившегося с повинной в яицкую комендантскую канцелярию; ему в черновом автографе принадлежит фраза: «Натерпелись мы этой прыти» (см. варианты наст. изд., с. 327). Петр Кочуров спьяну разболтал место пребывания самозванца на Усихе, куда сам провожал его. Однако вместе с Тимофеем Петровичем Скачковым они состояли при Пугачеве и способствовали разглашению вестей о нем среди яицких казаков и составлению его войска, за что были наказаны одинаково с Мясниковым.

Старый казак Василий Якимыч Плотников (1734 г. р.) пользовался особым уважением, к нему стекались все новости и люди приходили за советом. Он принимал участие в мятеже казаков Яицкого городка в 1771 г., но всегда был против любых зверств и насильственых мер; приезжал на Таловской умёт и в числе первых разглашал в народе сведения о Пугачеве; взятый за это сразу под караул, не выдал самозванца; в 1775 г. был высечен кнутом с постановкой знаков на лице и с вырыванием ноздрей, затем сослан на каторгу.

Яицкий казак Григорий Михайлович Закладнов (Закладной, 1724–1775) приехал к Оболяеву просить лошадь, и Пугачев приказал пожаловать ее от своего якобы царского имени; он был первым посетителем Таловского умёта, кому самозванец назвался Петром III, и был послан в городок за «умными людьми»; претерпел то же наказание, что и Плотников (см.: Дубровин, I, 104, 180, 187, 196–200, 222, 225–229; Фирсов, 73, 159, сноска 1; Мордовцев, XVII, 127–131, I, 72, 252–253; Пушкин, 6, ч. I, 10–11, ч. II, 174–175).

С. 259. Ведь корону Димитрия смрадную // Лишь Отрепьев не с морщась надел. — По поводу сходства судеб Григория (Юрия) Богдановича Отрепьева (?—1606) и Пугачева и правомерности их сопоставления в правительственном манифесте возник особый вопрос в придворном совете, и Г. Орлов высказался против этого уподобления — «дабы таким сравнением не возгордить мятежников» — и нашел поддержку среди присутствующих (Фирсов, 146). Сравнение Пугачева с Отрепьевым успело войти в два манифеста — от 29 ноября и 23 декабря 1773 г. Вот более полный отрывок из первого: «…беглый с Дону казак Емельян Пугачев, скитавшийся пред сим в Польше, по примеру прежнего государственного злодея и предателя Гришки Расстриги, отважившись, даже без всякого подобия и вероятности, взять на себя имя покойного императора Петра III, тем не менее преуспел в своем изменническом и злодейском умысле сначала присоединить к себе толпу бродяг и подобных ему злодеев, а потом с помощью оных обольстить и принудить в сообщение себе и некоторую часть жителей Оренбургской губернии» (Пушкин, 6, ч. II, с. 153, ср. с. 157). В «Капитанской дочке» Пугачев дважды сравнивает себя в сходных выражениях с Г. Отрепьевым: «Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал?» (Пушкин, VI, 476, 507).

С. 267. От киргизских степей до Кокшайска. — Городка с таким названием не существовало, однако к нему близки два топонима — название села и одновремено паромной пристани Кокшайское и г. Царевококшайск, расположенных неподалеку друг от друга в Казанской губ. В XVI в. после завоевания марийцев русские основали в 133 верстах от г. Казани, на р. М. Кокшаге — левом притоке Волги — крепость Кокшажск, последовательно затем именовавшуюся как Кокшацкий городок, Царев город на Кокшаге, Царево-Кокшайск. С 1919 по 1927 гг. (по др. сведениям, с 1918 по 1919) назывался Краснококшайском, затем стал областным центром Марийской автономии — с переименованием в Йошхар-Ола (Йошкар-Ола, Иошкар-Ола). На картах Пугачевского восстания (напр., в т. 1 труда Н. Ф. Дубровина), город обозначен как Царевококшайск. Во время путешествия Есенина по Пугачевским местам в 1921 г. он являлся конечным пунктом жел-дор. ветки Московско-Казанского направления (103 или 106 км от Казани) и был отмечен как Краснококшайск. Есенинская строка очерчивает огромные границы восстания — с юго-востока до северо-запада, то есть еще севернее Осы — самого северного из захваченных пугачевцами городков.

С. 276. На Саратовской гор‹одской› стене — Саратов являлся одним из наиболее населенных (7 тыс. жителей) в Астраханской губ. городом, был окружен горами и очень обширен, но едва отстраивался после пожара начала 1774 г. Для защиты Саратова намечалось всеми соединенными силами встретить Пугачева в поле перед городом и разбить его, а на случай неудачи устроить земляное укрепление для горожан на берегу Волги, близ провиантских складов. План не был реализован из-за разногласий между комендантом полковником И. К. Бошняком и управляющим конторою опекунства иностранных поселенцев М. М. Ладыженским (Лодыжинским) с прикомандированным гвардии поручиком, будущим известным поэтом Г. Р. Державиным. Первый, оставшись без помощников, уже после падения Саратова отправил на лодках ночью городскую казну с частью дел воеводской канцелярии и прибыл в Царицын. Вторые преследовали личные интересы, спорили с комендантом и покинули город накануне вторжения пугачевцев.

Утром 6 августа пугачевцы широким фронтом подошли к Саратову, выставили на Соколиной горе 8 малозначительных орудий, и уже при первых выстрелах горожане стали перебегать к мятежникам. Сдавшиеся солдаты получали по 2–4 руб. в награду, вечером в соборной церкви Пугачев приводил жителей к присяге на верность, приказал открыть амбары и соляные склады и бесплатно выдавать хлеб-соль, а повешенных дворян хоронить запретил. 9 августа, забрав 5 пушек и почти 26 тыс. руб. медью, Пугачев покинул Саратов и пошел вниз по Волге (см.: Пушкин, 6, ч. I, с. 64–65, 71–74, ч. II, с. 353–354; Дубровин, III, 181–212).

С. 276. Осада Казани — 11 июля 1774 г. Пугачев с 20 тыс. человек подошел к Казани. Его указ сдаться без сопротивления не возымел успеха, поэтому пугачевцы провели рекогносцировку; и утром 12 июля разделенное на 4 части войско (1-й частью командовал Пугачев) поднялось на штурм, прикрываясь возами сена с размещенными между ними пушками. Многие солдаты и горожане предались самозванцу и участвовали в грабежах, другие прятались в погребах, монастырях и крепости. Город был подожжен в 9 местах и сгорел почти весь. Есенин мог снять заглавие по двум причинам: 1) из-за нарушения хронологии событий, ибо Зарубин к тому времени уже был арестован; 2) из-за нежелания включать яркий эпизод с женой Пугачева Софьей и детьми, освобожденными из помещения Секретной комиссии при взятии Казани мятежниками. В Пугачевской войне Екатерина II именовала себя в тайной переписке «помещицей казанской» и при взятии Казани «уже думала сама ехать в край, где усиливалось бедствие и опасность, и лично предводительствовать войском» (Пушкин, 6, ч. I, с. 36, 69). Но Пугачев не сумел удержать Казань за собою. В боях 12, 13 и 15 июля на Арском поле, за р. Казанкой, за с. Сухая Река он был наголову разбит Михельсоном, несмотря на собранное подкрепление, и сам чуть не попал в плен, скрывшись в лесу после конной погони в 30 км (см.: Дубровин, III, 87-104; Пушкин, 6, ч. I, с. 61–64, ч. II, 349–353).

С. 327. Федулов — Есенин дал собственную огласовку фамилии исторического лица. По данным «Различения важности преступления пособников злодейских, примеченного каждого раскаяния по свойству их», яицкий казак Федулев относился к «5-му сорту» преступников (вместе с Чумаковым, Твороговым, Бурновым и др.), «с начала самого был в злодейской толпе есаулом и во всех местах служил ему верно, но по уговору Чумакова согласился злодея связать; а когда самозванец, вооружась, велел было старшин вязать, он первой кинулся на злодея с саблею» (Грот, 633–634).

Н. Ф. Дубровин в своем труде привел другой вариант фамилии пугачевца — Федульев — и подробно описал четыре последовавших друг за другом случая его измены Пугачеву. Так, непосредственно перед возвращением от землянок старообрядцев с другого берега Узеней Федульев крикнул Бурнову: «Что задумали, то затевай: сними с него саблю». Затем опять же Федульев выполнил приказ Творогова отрядить несколько казаков сесть на лошадей и следить за уже арестованным самозванцем, а спустя некоторое время помог задержать его при попытке к бегству в камыши. И далее как раз на дотошного Федульева, спросившего «кого велишь ты вязать?», направил с бранью пистолет Пугачев. И только осечка кремня спасла жизнь Федульева, испуганно искавшего защиты у казаков: «Атаманы, молодцы, не выдавайте». В последний раз Пугачев предпринял напрасную попытку воззвать к человеколюбию Федульева, будучи оставлен на его руках во время отъезда Творогова и Чумакова к капитану Маврину с донесением о поимке бунтовщика (см.: Дубровин, III, 264, 276–279).

При учете этих фактов, особенно неудачного выстрела Пугачева, можно считать яицкого казака — есаула Ивана Петровича Федулева (1737–1803) — в какой-то степени историческим двойником Крямина, его возможным прототипом. Однако Есенин отказался от развития сюжетной линии с Федуловым (Федулевым), и только по занимаемому им месту в композиции произведения и в сопоставлении с известными данными Пугачевской войны можно представить предполагаемую поэтом роль этого персонажа в поэме.

С. 220... Я — законный хозяин страны Российской, // Как бездомная собака бродил по земле. — Удачно найденные художественные обороты речи Есенин в вариативном виде применял в дальнейшем; так, в письме к А. Б. Кусикову от 7 февраля 1923 г. он сообщал: «Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть» (Письма, 122).

С. 335. Знаю я, против нас с Измаильских полей // Движутся полки полководца Суворова. — Александр Васильевич Суворов (1729 или 1730–1800) оказался последним в войне против Пугачева видным военачальником, который после заключения Кучук-Кайнарджийского мира был направлен под Царицын принять начальство над отрядом Михельсона. Сменивший Михельсона Суворов не показал себя таким же блестящим преследователем Пугачева. С 1 сентября 1774 г. Суворов с тысячным отрядом при пушках скитался по бескрайней степи в поисках Пугачева и 14 сентября на Узенях узнал от старцев-раскольников об аресте Пугачева сообщниками. Через несколько дней Суворов «с любопытством расспрашивал пленного мятежника о его военных действиях и намерениях и повез его в Симбирск» и лично караулил при пожаре (Пушкин, 6, ч. I, с. 78). Есенин отказался от фигуры Суворова в окончательном тексте, возможно, из-за допущенной неточности: полководец взял Измаил в 1790 г. — позже Пугачевщины.

Страна Негодяев (с. 52). — Бак. раб., 1924, 29 сент., № 220, ст. 317–473, с подзаголовком «Отрывки из драматической поэмы ‹Монологи Рассветова›» и датой «Нью-Йорк. 14 февраля 23 года» (о неточности даты см. ниже); Стр. сов., ‹вышла до 20 янв. 1925 г.›, с. 35–39, ст. 317–473, с подзаголовком «Отрывки из драматической поэмы ‹Монологи Рассветова›» и датой «Нью-Йорк. 14 февраля 23 года»; журн. «Город и деревня», 1925, № 18, с. 39–40, ст. 317–533, под заглавием «Номах (Отрывок из пьесы). Экспресс № 5»; Кр. новь, 1926, кн. 3, с. 128–133, ст. 317–538, под заглавием «Номах (Отрывок из пьесы). Часть вторая»; кн. 4, с. 112–117, ст. 987-1213, под заглавием «Номах (Страна негодяев). (Отрывок из пьесы); Киев»; полностью — Собр. ст., т. 3, с. 147–220.

Печатается и датируется по наб. экз. (машинописный список с авторской правкой), с исправлением строк 74–75 — «Я знаю, что ты // Настоящий жид» вместо «Я знаю, что ты Еврей» и восстановлением купюры ст. 81 «Ты обозвал меня жидом»; в перечне «Персонала» — «Комиссар из охраны железнодорожных линий» вместо «Комиссар из охраны жел. дор. линии» по беловому автографу (частный архив, Москва); а также с исправлением по автографам (РГАЛИ, ИМЛИ и частный архив) ст. 55 «И к тому ж еще чертова вьюга» вместо «И к тому же еще чертова вьюга»; ст. 88 «Проклинать вас хоть тысчи лет» вместо «Проклинать вас хоть тысячи лет»; ст. 598 «Окло двухсот негодяев» вместо «Около двухсот негодяев»; ст. 822 «Нет! это не так уж просто» вместо «Нет! это не так уже просто»; ст. 971–972 «Чтоб чище синел простор // Коммунистическим взглядам» вместо «Чтоб чище синел простор // Коммунистическим взглядом», и в первой ремарке картины «Глаза Петра Великого» из четвертой части в предложении «Портрет неожиданно открывается, как дверь, и оттуда выскакивает…» вставлен пропущенный союз «и».

В соответствии с двумя автографами сохраняется написание слов с прописных букв в заглавии «Страна Негодяев», в ст. 243 «Ты хочешь, чтоб Трибунал…»; в ст. 499 «И, считая весь мир за Бедлам»; в ст. 472 «Вот она — Мировая Биржа»; а также авторское фонетическое воспризведение английских слов: «plis», «wiski», «miss», «bisnes men» и «blef».

Известно три автографа.

Черновой автограф заключительной части (РГАЛИ), ст. 667-1162, начиная с ремарки «Тайный притон с паролем „Авдотья, подними подол“»; без заглавия, даты и подписи. Первоначально состоял из двух частей — третьей и четвертой (ст. 667–889 и 890-1162), каждая из которых имела цифровое обозначение и самостоятельную пагинацию. Ст. 667–889 были зафиксированы С. А. Толстой-Есениной в пятом пункте рукописного перечня «разночтения и варианты», без даты (ГЛМ), как первый автограф «Страны Негодяев». На одном из ранних этапов работы над рукописью сцена «Тайный притон с паролем „Авдотья, подними подол“» открывала третью часть поэмы. Затем обозначение части зачеркнуто. Четвертая часть, ст. 890-1162, с зачеркнутым вариантом конца (см. варианты), также без заглавия, композиционно несколько раз перестраивалась (первые три листа меняли пагинацию четыре раза, а остальные — три).

Беловой автограф с авторской правкой (частный архив, г. Москва) выполнен в виде рукописной книги в тетради с переплетом малахитового цвета, золотым обрезом, на последней странице, наверху, номер 159 ‹страница›, внизу — печатный знак «A. Gerspacher. Berlin. W 8». Датирован автором — «922–923». Известны три подобные богато оформленные тетради, которые Есенин привез из зарубежной поездки. Две другие — одну точно такую же, как описанная выше, а другую в переплете бордового цвета — Есенин отвел под вырезки с отзывами о своем творчестве (Тетр. ГЛМ).

Первый лист рукописи исполнен как титульный лист книги:


Сергей Есенин
Страна Негодяев
Москва 1924


Все остальные страницы автографа (всего их 50) также выполнены аккуратно, на одной стороне листа и не пронумерованы (обороты чистые, кроме 25 листа, где вписана вставка после ст. 636, затем зачеркнутая, — см. Варианты, с. 366–367). Каждая из четырех частей начинается с новой страницы. Все остальные листы в тетради — чистые. Имеется правка, в том числе сокращения в тексте.

Этот автограф написан в три приема: ст. 1-561 (первая и бо́льший фрагмент второй части) — фиолетовыми чернилами с тремя слоями правки фиолетовыми и синими чернилами и химическим карандашом; ст. 562–777 (фрагмент второй и третьей части) — синими чернилами с правкой этими же чернилами и карандашом; ст. 778 и до конца — химическим карандашом с правкой. Судя по цвету чернил, различные слои правки делались по ходу написания текста или позже, когда поэт возвращался к написанному ранее. В основном правка касалась сокращения текста, уточнения графики и знаков препинания. С этого автографа в 1924 г. была сделана машинопись (описание см. ниже). Сравнение текста автографа и машинописи говорит о том, что исправление строки 1128 «И вместе с революцией» вместо «И законом революции» Есенин внес после выполнения машинописной копии.

Беловой автограф двух отрывков поэмы (ИМЛИ) под общим заглавием «Страна Негодяев (Отрывок)» — ст. 1-102 и 103–144 (первый выполнен чернилами, второй — карандашом и начат с новой страницы), без даты. Форма исполнения — с подзаголовком и подписью автора под каждым отрывком (карандашом) — свидетельствует о том, что рукопись предназначалась для печати. При жизни поэта не опубликован.

Три отпуска одного машинописного списка (кроме первого) — с пометами Есенина и Г. А. Бениславской. Выполнены в 1924 г. Один из отпусков этой машинописи (скорее всего, второй) находился в папке «Подготовка к печати произведений Есенина С. А. 1924 г.» с пояснением С. А. Толстой-Есениной: «Произведения С. А. Есенина, подготовленные к печати его сестрой Екатериной и другими домашними (Галей? ‹Г. А. Бениславской›) по просьбе Д. К. Богомильского, который хотел печатать сборник произведений Есенина в 1924 г. Сборник не был осуществлен и материал остался у Богомильского. Передан им мне в мае 1936 г.» (ГЛМ). В этих материалах Д. К. Богомильского, кроме «Страны Негодяев», находятся машинописи: «Русь бесприютная», «В дурную погоду» («Поет зима — аукает…»), «Яр» (подробнее см. в коммент. к «Яру», т. 5, с. 340–344 наст. изд.). В машинописи «Страны Негодяев» пронумеровано 38 листов (восьми листов не хватает: 20–27 лл., ст. 659–890). В остальном все пометы, исправления и вноски непропечатанных строк, сделанные карандашом Г. А. Бениславской, совпадают с другими отпусками машинописи, хранящимися в ИМЛИ и ГЛМ (наб. экз.).

Отпуск машинописи, хранящийся в ИМЛИ, поступил из Музея Есенина. Имеет пометы на первом листе «С. Есенин. Страна негодяев» и печать «Музей Есенина. 251». На с. 13 — единственная помета, которой нет в других известных отпусках этой же машинописи, — против ст. 502–506:



Потому им и любы бандиты,
Что всосали в себя их гнев.
Нужно прямо сказать открыто,
Что республика наша blef.
Мы не лучшее, друг мой, дерьмо,



— написано рукой Г. А. Бениславской: «выпущено» (с купюрой этих строк по машинописи текст поэмы в отрывках опубликован в Кр. нови).

Машинописный список наб. экз., кроме помет Бениславской, содержит редакторские и корректорские пометы, а также авторскую правку, сделанную во время подготовки текста к публикации. На первом листе название поэмы «Страна Негодяев» зачеркнуто красным карандашом, затем очень густо синим. Рукой Есенина написано красным карандашом «Номах», затем зачеркнуто и химическим карандашом вписано: «Страна Негодяев». Кроме того, Есенин сделал исправления в строках 74–75 и исключил строку 81. Ст. 74–77 стали читаться так:

Замарашкин



Я знаю, что ты
Еврей.
Фамилия твоя Лейбман
И черт с тобой, что ты жил
За границей…



Вместо:



Я знаю, что ты
Настоящий жид.
Фамилия твоя Лейбман
И черт с тобой, что ты жил
За границей…



Строка «Настоящий жид» зачеркнута сначала красным карандашом, затем синим (таким же способом зачеркнуто название «Страна Негодяев»), после этого рукой Есенина красным карандашом дописано «еврей». Позже первая буква исправлена синим на заглавную.

Правка привела к потере рифмы «жил» и «жид» (ср. также редакционные исправления, сделанные при публикации других отрывков из поэмы при жизни поэта: строка 462 «От еврея и до китайца» печаталась в Бак. раб. и Стр. сов.: «От чукота и до испанца»).

Аналогичное исправление — купюра ст. 81, цит. ст. 80–82:



Ха-ха!
Ты обозвал меня жидом?
Нет, Замарашкин!



Строка «Ты обозвал меня жидом?» зачеркнута синим карандашом, что также привело к потере рифмы: «дом» — «жидом».

При подготовке тома к печати Есенин исправил также ст. 1128 (см. с. 542 наст. т.).

«Страна Негодяев» не была включена в рукопись третьего тома Собр. ст., отправленного в типографию в конце ноября 1925 г. После смерти Есенина издатели решили поместить поэму в Собр. ст., оставив перечисленные исправления текста (см. об этом, с. 446–449). Дополнительно в корректуре было добавлено примечание А. К. Воронского о незавершенности поэмы и на странице 21 сделана купюра ст. 1123–1129:



Пустая забава!
Одни разговоры!
Ну что же?
Ну что же мы взяли взамен?
Пришли те же жулики, те же воры
И вместе с революцией
Всех взяли в плен…



Отпуск машинописи «Страны Негодяев» в наб. экз. (ГЛМ), кроме правки Есенина и Г. А. Бениславской, содержит пометы: на первой странице — «ГЛМ Есенин. В стране негодяев. 15561 / и-х.», в нижней части листа обозначение количества листов и дата отправки машинописи в издательство. Под заглавием «В стране негодяев» поэма упоминается еще в двух источниках: статье А. Ветлугина «Нежная болезнь» (Нак., 1922, 4 июня, № 57, Лит. прил. № 6; вырезка — Тетр. ГЛМ), а также в одном из проспектов Собр. ст. (см. наст. т., с. 450).

Есть сведения о не дошедшем до нас автографе раннего варианта первой части «Страны Негодяев». По свидетельству В. М. Левина, Есенин написал его в начале февраля 1923 г. в Нью-Йорке. «В день отъезда из Нью-Йорка, — вспоминал В. М. Левин в 1953 г., — когда я его провожал, он передал мне эти страницы, исписанные его четким бисерным почерком, точно так, как он читал ‹о чтении этого отрывка см. ниже, с. 548–549›, но не так, как это место было опубликовано позже в России. Там было кой-что изменено, и место это стало менее ярким. К сожалению, страницы эти погибли через много лет во Франции, в Ницце, где уничтожен был детьми целый чемодан моих рукописей, среди них и эта. Но пред отъездом из Нью-Йорка в 1929 году, предчувствуя, что подобное может произойти, я сделал два фотостата с этих страниц и передал их: 1) в рукописный отдел нью-йоркской Публичной библиотеки, и 2) в отдел авторских манускриптов той же библиотеки» (РЗЕ, 1, 227). А. Ярмолинский в воспоминаниях «Есенин в Нью-Йорке» (1957), ознакомившись с воспоминаниями В. М. Левина, писал, что снимки рукописи «Страны Негодяев» «в библиотеку не поступали» (РЗЕ, 1, 231). В то же время в неопубликованной части текста воспоминаний В. М. Левина сказано: «Нельзя думать, что и они там погибли — их можно разыскать при наличии настойчивости и любви к творческой личности С. А. Есенина» (см. РЗЕ, 1, 316).

Судя по воспоминаниям современников, сюжет поэмы «Страна Негодяев» менялся трижды. Вначале Есенин хотел отразить в поэме революцию и гражданскую войну, затем сосредоточил внимание на событиях гражданской войны и, наконец, в окончательном тексте совместил гражданскую войну с введением нэпа.

И. И. Старцев вспоминал о возникновении замысла поэмы зимой 1921–1922 г.: «Есенин долго готовился к поэме „Страна негодяев“, всесторонне обдумывая сюжет и порядок событий в ней. Мысль о написании этой поэмы появилась у него тотчас же по выходе „Пугачева“. По первоначальному замыслу поэма должна была широко охватить революционные события в России с героическими эпизодами гражданской войны. Главными действующими лицами в поэме должны были быть Ленин, Махно и бунтующие мужики на фоне хозяйственной разрухи, голода, холода и прочих „кризисов“ первых годов революции. Он мне читал тогда же набросанное вчерне вступление к этой поэме: приезд автора в глухую провинцию метельной ночью на постоялый двор, но аналогичное по схеме начало в „Пугачеве“ его смущало, и он этот отрывок вскоре уничтожил. От этого отрывка осталось у меня в памяти сравнение поэта с синицей, которая хвасталась, но моря не зажгла. Обдумывая поэму, он опасался впасть в отвлеченность, намереваясь подойти конкретно и вплотную к описываемым событиям. Ссылаясь на „Двенадцать“ Блока, он говорил о том, как легко надорваться над простой с первого взгляда и космической по существу темой. Поэму эту он так и не написал в ту зиму и только уже по возвращении из-за границы читал из нее один отрывок. Первоначальный замысел этой поэмы у него разбрелся по отдельным вещам: „Гуляй-поле“ и „Страна негодяев“ в существующем тексте» (Восп., 1, 414; см. также «Ленин (Отрывок из поэмы „Гуляй-поле“)» в т. 2 наст. изд.). С. М. Городецкий, который часто встречался с Есениным зимой 1921–1922 гг., также вспоминал о «Стране Негодяев» как об очередной работе после «Пугачева» (Восп., 1, 185). В письме к Иванову-Разумнику от 6 марта 1922 г. поэт отметил: «Хочется опять заработать, ибо внутри назрела снова большая вещь».

Есенин начал работать над поэмой в 1922 г. В процессе написания раннего варианта этой вещи поэт отразил события гражданской войны, голода, разрухи, взяв за основу эпизод ограбления продовольственного состава (см. с. 548).

Д. К. Богомильский вспоминал, что «Страна Негодяев» еще до отьезда Есенина за границу (10 мая) была «частично» набросана (Воспоминания о Сергее Есенине. М., 1975, с. 337). Прилетев в Берлин, поэт написал в автобиографии, датированной 14 мая 1922 г.: «Сейчас работаю над большой вещью под названием „Страна Негодяев“ (журн. «Новая русская книга», Берлин, 1922, № 5, май, с. 41–42). 4 июня 1922 г. берлинская газета Нак. также сообщала, что Есенин работает над произведением «Страна Негодяев». А. Ветлугин, который тесно общался с Есениным в Берлине (вскоре он в качестве секретаря уехал с Есениным и Дункан в поездку по США) и имел возможность ознакомиться с содержанием поэмы, в упомянутой выше статье «Нежная болезнь» не только охарактеризовал новую большую вещь Есенина, но и утверждал, что поэт заканчивает над ней работу.

Другим свидетельством того, что до июня был написан монолог Номаха из четвертой части «Страны Негодяев», является пересказ выступления поэта на вечере под названием «Нам хочется Вам нежно сказать» в Берлине корреспондентом рижской газеты «Сегодня» Т. Варшер (1922, 10 июня, № 127, см. с. 563).

Содержание написанного до начала февраля 1923 г., но не дошедшего до нас варианта первой части поэмы излагает В. М. Левин в своих воспоминаниях «Есенин в Америке»: «Продовольственный поезд шел на помощь голодающему району, а другой голодающий район решил этот поезд перехватить и для этого разобрал рельсы и спустил поезд под откос. И вот на страже его стоит человек с фамилией Чекистов… Из утреннего тумана кто-то пробирается к продовольствию, и Чекистов кричит, предупреждая, что будет стрелять:

— Стой, стой! Кто идет?

— Это я, я — Замарашкин.

Оказывается, они друг друга знают. Чекистов — охранник, представитель нового государства, порядка, а Замарашкин — забитый революцией и жизнью обыватель, не доверяющий ни на грош ни старому, ни новому государству и живущий по своим неосмысленным традициям и привычным страстям. Между ними завязывается диалог».

«Чекистов объясняет всю нелепость акта против поезда помощи голодающим. Замарашкин явно не доверяет идеологии Чекистова, уличая его в личных интересах и даже в том, что он — не русский. Замарашкин откровенен:

— Ведь я знаю, что ты — жид, жид пархатый, и что в Могилеве твой дом.

— Ха-ха! Ты обозвал меня жидом. Но ведь я пришел, чтоб помочь тебе, Замарашкин, помочь навести справедливый порядок. Ведь вот даже уборных вы не можете построить… Это меня возмущает… Оттого что я хочу в уборную, а уборных в России нет.