ЛАЙДОН: Оба гига в Нэшвилле были просто кошмарными. Во время первого произошел конфликт с Гленом и драка в зале. Вообще драки стали символом панк-рок движения тех лет. Люди падали, бились, Вивьен тоже лупила каких-то девушек. Фотографии, на которых запечатлены эти драки, показывают их даже в худшем свете, чем было на самом деле. Это была кучка глупых дерущихся стерв. А во время второго концерта произошел конфликт между мной и Полом. Я даже не помню, из-за чего мы поругались, но мы реально громко орали друг на друга. Затем поднялся занавес, мы перестали драться и вышли на сцену. Второй концерт прошел отвратительно. Затем я пришел к Малкольму и заявил: «С меня хватит!» У меня не было денег. Мне было негде жить. Все это меня порядочно задолбало. Все деньги с концертов уходили на покрытие расходов. Двадцать или пятьдесят фунтов, которые ты фактически вымаливал, не стоили всего этого. Иногда клубы и бары были переполнены, а мы просто выходили, отыгрывали и уходили. Я возвращался домой на метро вместе со своими слушателями. В моем представлении жизнь исполнителя должна быть другой. Черт побери, с нашей репутацией это было достаточно опасно. Я не думаю, что найти нам какой-либо автомобиль после концерта было невозможно. Было полным-полно людей, у которых были машины.

ГОВАРД ТОМПСОН: После того как я впервые увидел Sex Pistols в Нэшвилл Румс, я покинул их концерт с тысячей непонятных мыслей в голове. Я просто увидел что-то, чего раньше не видел.

КУК: Мне очень понравились концерты в Нэшвилле, особенно второй. Мы играли его уже с надеждой снять клуб под приватную вечеринку. Это был хороший концерт, потому что у нас была собственная звуковая система. Все получалось гораздо лучше, когда мы сами контровали ситуацию. Мы могли организовать концерт и сами его провести. У нас были мониторы, которые работали. Мы были расслаблены и играли хорошо. Мы нравились толпе. Концерты, которые мы организовывали сами, – «СтоКлаб», «Нэшвил», «Скрин он зэ Грин» – всегда становились лучшими шоу.



ЛАЙДОН: Глен говорил мне что-то вроде: «Лирику на God Save the Queen нужно переписать!» Потому что его маме эта песня не нравилась. Когда со мной кто-либо говорит подобным образом, я сразу перестаю его слушать.



Я не вступаю в дискуссии по таким вопросам. Также в апреле 1976 года мы выступали в «Эль Пэрэдайс», маленьком тесном клубе на Брюэр Стрит в Сохо. На концерте было около десяти человек. Я тогда споткнулся о софиты, которые обычно должны висеть над сценой, но в тот вечер почему-то лежали на сцене.

Я не видел, что я делал, потому споткнулся, ударился и обжегся.

У меня до сих пор есть шрам от этого ожога.

СТИВ ДЖОНС: Стриптиз-клуб «Эль Пэрэдайс» в Сохо был кошмарным местом – стриптизерши были жирные, уродливые. Малкольм разобрался с этой проблемой. Так, в наших шоу были стриптизерши, которые выходили до нашего выступления и после.

КУК: Для выступления это место было просто отвратительным. Оно было очень маленьким и очень шумным. У нас все заканчивалось тем, что мы обязательно что-нибудь ломали. Внезапно появились мальтийские парни, которые жутко переживали, что мы разнесем все к чертям.

ЛАЙДОН: Они стояли перед сценой, смотрели на нас и кричали: «Уберите свое дерьмо со сцены!» А ведь это место было, по сути, просто каким-то магазином. Самая забавная ситуация приключилась наверху, на крыше паба. Они не хотели, чтобы мы поднимались туда в течение дня. Мне удалось однажды подняться со Стивом, и мы ворвались в комнату, которая находилась наверху. Прямо в центре стоял голый деревянный стул, похожий на трон. К нему были прикреплены ленты, ремни и прочие странные орудия пыток – вещи, которые были созданы не для таких мест, как этот клуб. Я стащил некоторые ремни и плетки, вследствие чего главной причиной возмущения мальтийцев стал именно я: «Где наши плетки, придурок!»

КУК: Прежде чем выйти на сцену, нам постоянно приходилось искать Стива. Часто мы находили его в гардеробе с какой-нибудь отвратительной девкой. Стив был помешан на сексе больше, чем кто-либо другой из участников группы.

ЛАЙДОН: На тех шоу у нас не было проблем с командами, выступающими на разогреве. Концерты, проходившие в «Скрин он зэ Грин», были превосходными и очень забавными. Парень, который продвигал эти концерты, использовал в качестве рекламы безумные фильмы Кеннета Энгера[32]. Вся ночь проходила чрезвычайно весело. Эти фильмы изначально должны были быть извращенными, но в такой обстановке они начинали казаться смешными. Мне нравится, когда есть возможность посмеяться над чьими-то неудачами. Однако у нас сложилось впечатление, что жители Нью-Йорка воспринимают это слишком серьезно. Они придавали всему этому характерные черты произведения искусства. Меня же вся эта порнография исключительно развлекала.

Не понимаю, как люди могут воспринимать данные вещи как-то иначе, кроме как развлечение.

КУК: «Скрин он зэ Грин» был маленьким кинотеатром на севере Лондона, который мы арендовали. Малкольм знал владельца этого клуба, и там они проводили ночные показы кино. Они согласились дать нашим небольшим панк-группам сделать общий концерт на их территории, внедрив немного хаоса. The Slits тогда играли с нами.

ЛАЙДОН: Я помню, как Вив Альбертин из The Slits одолжила мне свадебное платье, которое у нее было. После всего действа я вышел посмотреть, что происходит, в зеленом парике и свадебном платье: «О, привет, Джон!» Но всем было пофигу. Как так-то? Это дает четкое представление о том, насколько либерально там ко всему относились. Позировать и что-то из себя строить не было никакого смысла. В итоге я мог расслабиться только в гостях у других людей. Я не мог выходить в такие места в течение дня. Единственным реальным клубом, в который я всегда ходил, был «Рокси или Луи» до того, как это стало модным. «Луи» раньше был лесбийским баром, и они не доставили бы вам хлопот. Не было никаких других клубов, в которые мы могли бы пойти в то время. Если брать меня и уровень моей социальной жизни и взаимодействия с людьми, то это должен был быть клуб с парочкой отбитых проституток, лунатиков и придурков.

Я очень много переезжал и жил везде, где придется. А Стив и Пол в то время жили на Денмарк. Я тогда ненадолго переехал к Линде Эшби на Сэйнт Джеймс. Нам нравился Дом Парламента, а вечеринки, которые она устраивала, были очень веселыми. «Тори ЭмПис» я считал худшим вариантом. Я помню знаменитого политика Джона Стонхауса, который постоянно устраивал вечеринки. Он организовывал вечеринку в пятницу вечером, а в понедельник утром исчезал. Последний раз я видел его или кого-то похожего на него, стоящим в углу комнаты в костюме, курившим сигарету и вопрошавшим, где кокаин.

Наш интерес к политике в то время сводился к нулю. С той поры я изменился. Сегодня я слежу за политикой, потому что нахожу это увлечение крайне интересным. Но во время Pistols я был очень молод и даже не имел права голосовать. Я просто знал, что все куплено.

КУК: Затем были концерты во Франции и Скандинавии.

ЛАЙДОН:Сьюзи Сью была настоящим кошмаром, когда мы прибыли в Париж. Глупая девочка не носила практически ничего, кроме свастик и прозрачных лифчиков – и это в стране, которая когда-то была оккупирована нацистами.

Сцена в клубе, в котором мы играли, была абсолютно новая, и мы на ней были первой группой. Я чуть не сломал себе шею, потому что сцена подсвечивалась снизу, и когда ты выходишь, ты не видишь ничего вокруг. Когда освещение настроено именно так, это вредно для твоих глаз. А еще они использовали эти мигающие лампы-стробоскопы, которые сверкали по одному и тому же зацикленному шаблону. Сегодня у меня бывают эпилептические приступы, когда лампы мигают с определенной частотой. Это, конечно, сильно меня злит.

«Клуб де Шале ду Л а» в Париже был ужасным, собственно, как и французская аудитория. За последние восемь лет их отношение к артистам немного поменялось. Раньше это было примерно так: «Развлекай меня, холоп!» – это даже хуже, чем вели себя англичане, так как французы в принципе специфический народ. Поэтому

Билли Ай дол и Сьюзи «съехали», не желая дальше участвовать. Годами позже Билли сказал мне, что они хотели навестить нас и взять с собой девчонок. Однако девчонки бросили их и исчезли, явившись только через час и явно после секса. Знаете, почему?

У меня всегда были хорошие воспоминания о выступлениях в Скандинавии. Там у нас была безумная, крутая толпа. За нами всюду следовали парни-байкеры. Действительно крутая аудитория, которая все поняла с первого раза. Хотя они были немного старше нас, они все же интересовались музыкой. Они всегда хорошо проводили время и никогда не выделывались. Никогда не возникало таких проблем, как брошенный из какого-либо угла стакан. Они знали, что такое настоящее насилие. Обычно подобной ерундой со стаканами маются притворщики и придурки, а настоящие парни знают, что это – детский сад. Им не нужно было никому доказывать, что они – настоящие. Забавно, но большинство неприятностей в «СтоКлабе» приключалось именно тогда, когда мы там не выступали. Многие инциденты с нашим участием были слишком раздуты. Конфликт между Сидом и Ником Кентом был исключительно их личным делом, не имевшим отношения к публике.

КУК: Ник Кент пришел на репетицию, когда мы настраивали оборудование, и просто сыграл несколько композиций.

ЛАЙДОН: Я помню, что стычка Сида и Вубла с Ником произошла в «СтоКлабе». Возможно, они тогда просто пытались защититься, потому что Ник вел себя крайне высокомерно. Но у Ника Кента никогда не было никаких конфликтов со мной. Ранее он репетировал с группой и однажды заявил, что мне не стоит там появляться. Потом Ник всячески поносил меня перед прессой, поэтому когда я приходил на концерты, мне всегда было что ему сказать. Может быть, мы просто тогда вели дискуссию, которая была подхвачена Вублом и Сидом.



Конечно, круто, когда твой словесный понос одобряет сам Мик Джаггер, неприкосновенная рок-звезда.



Как-то раз он и его группа увидели нас по телевизору и сказали: «Эти парни играть не умеют!» Очень глупо и смешно со стороны Мика Джаггера заявлять, что Sex Pistols не умеют играть. Сегодня едва ли Rolling Stones как-то культивируются, не так ли? Они начали свою карьеру с прямо противоположной отправной точки.

Нам запретили вход в «Марки». Мы сами себе запретили «Нэшвилл». Это означало, что мы возвращаемся в пабы. Сколько бы там ни было людей, все равно это будет вонючий паб с пропитанным пивом ковром. «Нэшвилл» и «Марки» застряли в этих рок-н-ролльных клише. Большинство денег, которые мы зарабатывали на концертах, мы тратили на запись демо.

Однажды мы устроили концерт на Четвертое июля[33] вместе с будущими The Clash. Страммер отнесся к нам крайне плохо. Кейт Левен был в группе, и он единственный, кто пытался поддержать с нами приличный диалог. Берни Родс, экс-партнер Малкольма, тогда руководил ими, и это был их первый совместный концерт. Малкольм и Берни тогда конкурировали друг с другом, и Берни пытался сделать так, чтобы его группа противостояла Pistols и считала себя настоящими королями панка. Мне никогда не нравились The Clash. Они дерьмово писали песни. На середине концерта они уже, можно сказать, сдувались, потому что начинали сходить с ума с самого начала. Sex Pistols изучали динамику на сцене. За это я уважал Пола. Он мог контролировать темп. Страммер же все с самого начала делал на бешеной скорости и выдыхался. Это неправильно, потому что сказать что-либо на такой скорости просто невозможно. И спустя полчаса становится неприятно. Для меня The Clash звучали так, как будто они просто кричали, а что конкретно, они и сами не знали. Они выкрикивали какие-то модные слоганы, взятые то там, то сям, чаще позаимствованные у Карла Маркса.

The Clash представляли собой конкурентную группу, которая немножечко тащила все вниз. Но с нами ничего такого не происходило. Мы были просто Pistols. Мы никогда не причисляли себя к панк-движению. Мы видели себя как Pistols, и абсолютно никто из нас не был ни там, ни здесь. Откровенно говоря, мы нигде и не были с самого начала. Нам никто не дал какого-либо фундамента. Они просто пришли и присели нам на уши со своими заморочками. Рэт Скэбис и The Damned любили говорить что-то типа: «Моя группа лучше твоей!» Да, Рэт. Он был нашим туровым менеджером, когда мы были на гастролях. Сразу было понятно, что мы не суперзвезды, которых видно за сто миль на самом дальнем сидении зала. Однако многие, кто пришел после нас, сразу запрыгнули в этот вагон с дерьмом под названием «Я – лучший».

ГОВАРД ТОМПСОН: После первых четырех или пяти месяцев краткой истории Sex Pistols внезапно начали появляться все эти группы. Pistols изменили всю музыкальную сцену. Все начали делать то же, что делали Pistols.

ЛАЙДОН: Зрители сразу попали в те же старые ловушки. Я думаю, что с широкой публикой в принципе что-то не так, что им нужны какие-то идолы. Я – разрушитель идолов, и это делает меня невыносимым. Они хотят, чтобы ты стал богоподобным, им нужно, чтобы ты нес их идеологический груз. Это чепуха. Я всегда надеялся на то, что с самого начала четко дал понять, что я так же глубоко растерян, как и любой человек. Поэтому я делаю то, что делаю. По факту даже больше. Я не находился бы на сцене ночь за ночью, если бы не был так же растерян, как остальные. Если бы у меня были ответы на все вопросы, я бы не вовлекся во все это.

КУК: Я думаю, пресса только подогревала вражду между командами. Пресса относилась к Pistols с долей ревности: «А вот The Clash намного лучше, чем Sex Pistols, бла-бла, они проще», но причина, на самом деле, была лишь в том, что до нас было сложнее добраться, чем до них. Вот что привело к соперничеству. На самом деле мы не были единомышленниками. Мы общались друг с другом так или иначе, но лишь периодически. Группа The Damned была просто бандой, которая прыгнула в последний вагон за другими подобными коллективами. Другие группы исполняли полный трэш без перерыва в течение трех минут. То же можно сказать и о The Clash. Хоть они и были лучше, чем обычные мейн-стримные панк-группы, они продолжали в том же духе, и поэтому всегда были полностью измотанными на полпути до окончания своего сета.

КЭРОЛАЙН КУН: Три группы представляют три разные ветви панк-движения: личная политика Sex Pistols, серьезные The Clash, а также театр, лагерь и веселье группы The Damned.



ЛАЙДОН: Думаю, привычка плеваться на сцене пошла как раз от меня. Из-за проблем с пазухами я часто плююсь на сцене, но никогда – в толпу. Может быть, куда-то в сторону.



Однако пресса зацепилась за это, и на следующий день все уже думали, что плевки – часть имиджа и моды, потому всем надо плеваться. С этим уже ничего не поделаешь.

СТИВ СЕВЕРИН: Сьюзи однажды плюнули в глаз на концерте, и ей пришлось носить повязку в следующую ночь, потому что у нее случился конъюнктивит. Я не знаю, кто это вообще начал, но, вероятнее всего, Рэт Скэбис из The Damned. Это был кошмар. Мы были просто покрыты плевками, это было настолько отвратительно! Что самое смешное – никто ничего об этом не говорил. Это то, чего мы не могли понять. После первой песни Сьюзи всегда говорила: «Если вы не перестанете плеваться в меня, я спущусь и верну этот плевок с лихвой!»

КУК: Я всегда пытался стоять позади сцены, дабы избежать участи быть оплеванным. Один плевок пролетел мимо меня и скатился по стене. Это так отвратительно! Джон до сих пор сталкивается с этим, когда выступает вживую.

БОБ ГРЮН:: Отвратительно стоять на сцене, когда люди плюют в вас, а вы терпите, потому что в противном случае вы останетесь без денег. Группы рассказывали мне, что их фанаты общались с ними таким вот образом, – единственное, что они могли сделать, чтобы достучаться или дотронуться до исполнителей, – это плюнуть.

ЛАЙДОН: Только в Британии бывает так, что один козел выходит вперед и думает, что он все знает. Обычно это какой-нибудь могавк, такой, знаете ли, слегка отставший, который что-то там прочитал, но недостаточно, чтобы все понимать.

Что я помню лучше всего из нашего концерта в Лицее – нашего самого большого гига – так это то, что на шоу прибыла известная поклонница-группи из Америки. Она пришла в гримерку и заявила, что собирается добавить нас в свою коллекцию. «Серьезно? – спросил я. – Пошла отсюда нахрен!» Это было мое первое впечатление об американцах. Тогда они вели себя как стервятники.



КУК: Мы не выходили на сцену где-то до трех часов утра. Я не мог проснуться. Какая же это была тупость – выступление в три часа. Это же глубокая ночь. Совершенно идиотская идея выступать, когда на часах три утра.



ЛАЙДОН: Малкольм как-то раз пригласил нескольких американцев для нашего концерта в цирке в Манчестере. Сеймур Стейн и Лиза Робинсон были там. Там все было лучше организовано, чем в «Лессер Фри Трэйд Холл». Это был прекрасный зал, нам очень понравилось играть в Манчестере. Публика была просто отличной. Они хорошо принимали нас.

В Манчестере у публики не было предубеждений по отношению к нам, они любили нас за то, кем мы были. Они подхватывали энергию, вопреки всей той ерунде, которую несли НМЕ, Sounds, Melody Maker и прочие газеты. Как-то раз кто-то из них написал, что мы дебютировали с синглом Anarchy in the UK на том концерте. Очередной бред – нигде мы не дебютировали! Мы никогда не воспринимали это так. Если бы на тот момент у нас была другая песня, то мы сыграли бы ее, при этом не заявляя что-то вроде:

«А сейчас мы рубанем наш самый известный суперхит!» И мы не собирались потом еще три минуты трещать о том, какой он крутой. Мы даже появились в качестве гостей на ТВ-шоу с Тони Уилсоном. Это было наше первое появление на телевидении. Клив Джеймс работал над шоу в качестве помощника, который разогревал толпу. Он стоял посреди зала и пытался быть веселым. Он бросил в нашу сторону несколько оскорблений, а я незамедлительно ему ответил.

КУК: Ничего особенного не происходило. Джон ответил что-то, и все пошло как обычно. Питер Кук был с нами на том шоу. У него был новый альбом Derek and Clive. На нем была ругательная надпись, что совпало с нашим появлением на «Шоу Билла Гранди».

ЛАЙДОН: Клив Джеймс забавный парень, но тогда он вымотался. Рядом со мной и Питом Куком он фактически сдох. Опять же на сцене не было мониторов, но мы сделали все, что могли. Звук был плохой, и мы не слышали ничего из того, что играли. Это была игра наугад, но по той причине, что мы провели самостоятельно большое количество концертов, мы просто вслепую и вглухую прошли через каждый аккорд трека. Это было примерно как в Top of the Pops, когда группы просто имитировали игру, потому что ни черта не слышали себя. Все, что я слышал на том концерте, – это барабаны. Гитара и бас-гитара звучали так низко, что их было почти не разобрать. Все полагались на собственные усилия, и каждый сделал все, что мог.



Мы выглядели круто – и без прибамбасов из магазина Вивьен Вествуд.



КУК: Вивьен Вествуд в то время продавала большое количество топов из парашютной ткани, ремни, бандажи, обтягивающие брюки, рубашки с портретом Карла Маркса. Джон же делал собственную одежду. Три недели спустя после концерта Вивьен продавала их в своем магазине. Этим она и Малкольм, собственно, и занимались. Они таскали идеи отовсюду, откуда только можно.

И мы далеко не всегда наряжались в их тряпки.

ЛАЙДОН: Большинство северных изданий говорило, что мы просто манекены для шмоток и модели магазина Малкольма. Конечно, Малкольм этого не отрицал – ведь всем в его магазине заправляла Вивьен. Малкольм также думал, что писал все песни Sex Pistols. Вив продавала уйму барахла, которое либо где-то стащила, либо взяла у меня. И меня это злило. Я придумывал что-то новое, и вот уже через пару недель она штамповала мои тряпки в массовый оборот. И даже глазом не моргала ни разу, чтоб хоть как-то извиниться или почувствовать укол совести. Хотя многие из дизайнов Вивьен были очень круты, их главное преимущество было в том, что они были бесполые. К примеру, она создавала маленькие блузки для мужчин. Я помню эти маленькие рубашки с круглым воротом, однако больше всего мне нравился узор. Мне нравились вещи, которые бесили других людей, но абсурд не должен быть лишь во имя абсурда. Она шила тряпки для дискотек для очень богатых и модных ребят.

КУК: В конце концов пришел черед записи демо, поэтому мы отправились на студию, чтобы сделать первые наброски.

ЛАЙДОН: Дэйв Гудман помог нам с записью, потому что мы использовали его усилитель и мониторы в июле 1976 года. Он и его товарищ Ким были двумя парнями из Северного Лондона, которые собрали все оборудование своими руками. Именно так они и вовлеклись в сотрудничество с нами. Запись демо стала бартером, который мы совершали с людьми, катавшимися с нами в тур. Ранее мы нарезали три трека, включая Problems и Pretty Vacant с Крисом Спеддингом. Тогда иметь контракт со звукозаписывающей компанией было очень важно. Просто архиважно. Нельзя было существовать без гарантии того, что тебе заплатят. Нам необходимо было иметь свои записи в продаже. Кроме того, большое количество всех этих групп-подражателей уже были подписаны на лейблы, тогда как мы – нет. The Damned и пара других команд, объявивших себя панками, уже штамповали пачками свои записи. Pistols же в то время тоже было очень важно делать записи, чтобы обойти другие группы, потому как в противном случае мы бы отстали от всех прочих, как это произошло в свое время с Pretty Sings в шестидесятые, когда их обошли Rolling Stones. Все прекрасно помнят, что Pretty Sings были лучше, чем Rolling Stones. В этом и суть. Просто нужно делать следующий шаг и быть очень решительным.

КУК: Малкольм тогда испытывал финансовые трудности и знал, что нам необходима выгодная сделка. Нам нужна была приличная звукозаписывающая компания, чтобы мы могли состязаться со всеми группами, от которых отставали. Также нам нужен был хороший продюсер.

ГОВАРД ТОМПСОН: Многие люди боялись иметь дело с Sex Pistols. Еще не будучи группой с контрактом, они уже были сенсацией и «создавали» заголовки в СМИ просто своим поведением, будь то оскорбление представителя власти или «рыгаловка» в аэропорту. Пластинку такой группы принести домой маме было нельзя.



ЛАЙДОН: В тот момент задача Малкольма заключалась в том, чтобы подписать лейбл на договор с нами. Однако везде его динамили. CBS вышвырнули его прямо из здания в тот момент, когда он ждал решения.



Оно и понятно: последнее, чего мы хотели, – это подписываться на замшелый инди-лейбл. Но без лейбла мы снова опустились бы на дно, в рок-пабы, и никогда бы оттуда не вылезли. Что все-таки помогло «продать» нас лейблам – так это то, что их представители ходили на наши концерты и видели, насколько уникальная у нас аудитория. Это стало отправной точкой продаж, и так всегда и будет. Если ты играешь все те же старые песни перед той же аудиторией – это путь в никуда. Нельзя манипулировать толпой и снабжать ее какими-то крутыми фишками и плюшками специально.

Это должно происходить спонтанно. Схема ситуационистов здесь не сработает. «Купить» публику, покаты не сделал запись, нельзя. Посмотрите, что произошло с EMI, крупнейшим и сильнейшим лейблом на планете. Они просто сдулись. Они привыкли к группам в стиле Рика Уэйкмана и Стива Харли. Это было безопасно. Негатив и злобный перформанс были для них новинкой. Никогда в своей практике они не сталкивались ни с кем вроде нас. Ведь раньше они продавали пластинки Элвиса Пресли. EMI просто сами себе вырыли могилу теми деньгами, которые они вложили в нас.

КУК: Старички просто не смогли вынести тоттреш, который случился после «Шоу Билла Гранди». Люди типа Джона Рейда и Олд Грей Уисл Тест могли получить по голове от «верхушки». На этом все, и нас послали подальше. Отдел A and R в EMI вовсе не хотел, чтобы мы исчезли. Просто они были буржуазными бизнесменами. Я не знал о них совершенно ничего, как и об их мульти корпоративной организации. Но вытерпеть нас они просто не могли, а мы не из тех, кто вот так вот сваливает.

ЛАЙДОН: Одна вещь была ясна: если бы мы подписали контракт с маленьким лейблом, то едва ли кто-либо продвигал бы нас достойным образом. Мало записей, мало магазинов, где эти записи бы продавались. Если ты хочешь изменить мир, нужно атаковать его изнутри, а не прыгать снаружи, пытаясь, как дятел об дерево, башкой пробить себе дорогу. Мы начали тогда с Virgin, потому что они были маленькие. Они с самого начала хотели с нами работать, но у них не было денег. Тогда у них было лишь несколько магазинов. Подписывать контракт с Virgin тогда было идиотизмом. Это бы не сработало. Им нужно было продать еще несколько записей Майка Олдфилда, чтобы позволить себе то, что мы тогда планировали.

КУК: Anarchy получила рецензии и в целом была воспринята положительно. Затем она была отозвана IMY, а позже за двадцать восемь часов вошла в чарты. Инцидент на шоу «Гранди» случился сразу же после выхода записи. EMI тогда должны были продвигать наш сингл. И мы готовились ехать в тур.

Предполагалось, что мы поедем в тур и будем паиньками.

Но Гранди тогда испытывал проблемы с алкоголем. После того как я пробормотал что-то гнусное, Стив начал ругаться. Гранди повернулся ко мне и спросил: «Что ты сказал, а?», а Стив просто зацепился за услышанное. Билл Гранди был жирным монстром-сексистом, который не знал о нас ровным счетом ни хрена и для начала должен был удосужиться хотя бы взять у нас интервью. Мы ему просто указали на факт того, что он жирный монстр. Круг его интересов сводился лишь к сиськам. Некоторые из контингента «Бромли» были с нами там. Именно там Banshees впервые появились на телевидении. Это была так называемая аренда публики для Pistols. Помню, что на финальной песне мы все танцевали.

КУК: Мы были гвоздем в заднице Гранди. Весело было.

ЛАЙДОН: За исключением денег, с которыми вечно происходило что-то мутное. Мы были молоды и просили подписать контракт так, чтоб у нас не было никаких дополнительных юридических обременений и ограничений, что по стандартам не лучшая затея. Малкольм вел менеджмент на уровне пятидесятых. Но мы-то были в семидесятых. Позже я с ним встретился уже в восьмидесятых. Поэзия, ничего не скажешь. Весь судебный процесс был кошмаром. Однажды я в шутку сказал: «Ну что ж, если дело дойдет до драки и всем нам придется угодить за решетку, я знаю, что я смогу это пережить. А Малкольм нет!» Это съедает. Я пытался сохранить Public Image Ltd как группу. Из-за отсутствия денег та непростая ситуация, которую я переживал, все затягивалась.

КУК: Вообще удивительно, что у нас еще остались какие-то деньги после всех судебных тяжб и затрат на адвокатов.

Глава 8

Любая возможная ошибка

ДЖОН ЛАЙДОН: Некоторые представляют себе эру Pistols в черно-белых тонах. Но на самом деле цвета, которые вижу я, ближе к неоновым или армейским зеленым с флуоресцентным розовым – короче все, что бесит. Может быть, я в конце концов интеллектуал, но я всегда считал, что цвета, как и слова, и интонации, оказывают влияние на людей.

БОБ ГРУЭН: Был период, когда они все выкрашивали в розовый, зеленый и желтый. Мне казалось, что это так радостно и по-детски. Это были цвета, которые любили маленькие дети. Вопреки распространенному убеждению, Pistols практически не использовали черных и темных цветов. В Англии звукозаписывающие компании охотно велись на яркий арт.



ДЖОН ЛАЙДОН:Не существует такой вещи, как абсолютно оригинальная мысль. Это невозможно. Так или иначе, но вы вымучиваете то, что уже было. Мы взяли все, что было актуально в восьмидесятые, и довели до максимума.



Это было бесплатно и доступно всем и до сих пор таковым является. Некоторые из нас одевались отстойно, но воспринималось это как вершина стиля. Мы никогда не надевали рубашки с галстуками или одежду Levi\'s[34]. Это был такой молодежный прикид в стиле нуарных фильмов, но цветной. Нам было по шестнадцать или семнадцать лет, мы пытались выглядеть оригинально и при этом претенциозно. Что бы ни надел Кэри Грант, это будет здорово. Если ты, соединив свой прикид с пластиковыми сандалиями, выглядишь круто, то ничего другого не нужно. Мне никогда не нравилось носить деним[35]. У меня была одна пара джинс, которую я одолжил у Пола Кука, когда мои брюки разошлись по швам. Мне пришлось носить джинсы целую неделю, и это был кошмар. У меня были лишь одни джинсы прямого кроя, вызывавшие массовое глумление и насмешки в нашем муниципальном жилье. Тогда, видите ли, были модными брюки-клеш.

ГОВАРД ТОМПСОН: Люди ходили в мусорных мешках с булавками и шприцами, свисавшими с эполетов, кругом были изображения обнаженных ковбоев, фотографии женских грудей на футболках. Все это было абсолютно ново тогда! Это считалось подстрекательским и сразу же вызвало обратную реакцию. Либо посадите меня в тюрьму либо идите куда подальше. Музыка и мода стали настоящим вызовом всему обществу.

ДЖОН ЛАЙДОН: Если вы посмотрите видеозапись любого концерта Pistols, то увидите, что визуально мы выглядели шокирующе. Это был прикид от и до провокационный. Повязки, бондажи, ремни, разорванные костюмы. Порванные мохеровые джемперы. Все прочие бенды были одеты в футболки, голубой деним и играли на акустических гитарах. Sex Pistols же были воплощением эпатажа. Музыкальным водевилем. Бурлеском злобы.

КЭРОЛАЙН КУН: Мне удалось объективно взглянуть на всю происходившее, потому что я не из Школы журналистики Тома Вулфа, которая в центр любой статьи ставит личность. Какое-то время я могла наблюдать Джона как молодого художника за работой. Интересным аспектом его личности был чистый талант, противопоставляемый отсутствию практики и тренировок, как, например, у профессионального танцора. Без техники и тренировки талант будет действовать тебе на нервы. Мне кажется, выступления Джона были настоящим героическим поступком.

У него был запал молодого исполнителя без технических навыков, ему просто было что сказать. Я вовсе не хочу преуменьшать заслуг Джона, я прекрасно понимаю, что он был харизматичной фигурой, и я уверена, что все, что делал Джон, было хорошо продумано. Я восхищалась тем, какой стиль он себе создавал, его ходом мыслей и тем, как он выражал свою личность в работе.

Я любила его за талант к писательству, нервный, амбициозный. Ему девятнадцать, он пишет стихи. Это то, за что мы называем человека творческим. Это то, что двигает тебя вперед. В нем невероятное исполнение, динамика, искры, вспыхивающие между отвагой, которая требуется для того, чтобы выйти на сцену, и изучением техник. Наблюдать за этим очень интересно. Это эмоции. Pistols удалось доказать, что для выступлений тебе не нужно быть крутым и владеть техникой, тебе всего лишь нужно уметь играть несколько аккордов. И я думаю, Джон четко себе представлял, каким именно он хочет быть.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мрачная, угрюмая графика букв нашего логотипа на флаерах, концертных плакатах и обложках синглов реально пугала людей. Мы использовали все подручные средства. Тогда было много новостей о похищении детей террористами.



Мы использовали новостные заголовки газет для дизайна. Этим занимались Малкольм, Джульен Темпл и Джейми Рид.



Стив, Пол и Глен не проявляли к этому никакого интереса.

Я хотел принимать участие в создании дизайна, но скажу честно, это была комбинация усилий. Никто из этих людей не оставил за собой последнего слова в области того, как именно должна выглядеть графика нашей группы. Мне казалось, что презентация важна не меньше, чем содержание. Я всегда настаивал на той точке зрения, которая расходилась с представлениями Малкольма. Джейми Рид и Берни Родс к этому отношения не имели.

БОБ ГРЮЕН: Я находил визуал Sex Pistols интересным, поразительным и совершенно иным, чем все, что мы видели до этого.

В этих киднэппинговых дизайнах было что-то пугающее. В то время было страшновато видеть название группы, написанное так, как если бы это было угрожающее письмо, пришпиленное булавками. Я вырос в еврейской общине и был восприимчив к свастикам. Они выглядели жутко и были запрещены. Поэтому мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что Pistols используют их для создания страха, который должен начаться с символов нацистского движения, или, возможно, они насмехались, так как они, вероятно, ненавидели нацистов так же, как ненавидели всех остальных. А может быть, они просто пытались поднять волну провокации среди фанатов.

ДЖОН ЛАЙДОН: Джейми и Берни были достаточно талантливы в искусстве, и если кто-то и ввел меня в искусство, так это был Берни Родс. Он был важен для меня во многих отношениях, когда я впервые начал выступать в Pistols. Берни часто отводил меня в сторону и говорил: «Делай так! Честно, это будет здорово! Ты получишь то, что тебе нужно!» Он часто показывал мне, где именно могут возникнуть проблемы с Pistols в будущем. Он сеял семя, а затем ждал, когда оно взойдет, чтобы посмотреть, смогу ли я пожинать плоды. После первой пары репетиций он сказал: «Теперь вы должны начать думать о том, как вы будете представлены миру, кто будет вас фотографировать, а также об обложках альбомов!» Это было еще до того, как мы в принципе приблизились к сцене вместе с Pistols. Но благодаря Берни я научился вовлекаться во все эти процессы.

КРИССИ ХАЙНД: Я думаю, что у Берни были какие-то идеи.

Я знаю, что многие считают его двигателем панка, но не я. Очевидно, что он конкурировал с Малкольмом, он хотел во всем участвовать и вносить свой вклад.

ДЖОН ЛАЙДОН: Берни Родс поладил с Гленом Мэтлоком, но Глен был студентом художественной школы со средним талантом. Мэтлок не имел должных навыков рисования.

Я спрашивал Малкольма о The Beatles, когда мы только начали выступать. Он рассказал мне, что главный их плюс заключался в том, что они могли играть и сохранять чувство ритма, потому их всегда можно четко слышать.



ДЖОН ГРЭЙ:Малкольм понятия не имел о том, что такое музыка и какой она должна быть. У него напрочь отсутствовал слух. Он был хорошим генератором идей но его джук-бокс[36] в магазине «Секс» четко демонстрировал то, каким он был: безвкусным и блеклым.



ФИЛ СПЕКТОР: У него было множество музыкальных пристрастий. Я никогда не забуду, когда я диджеил на «Скрин он зэ грин» для Pistols, Малкольм заставлял меня играть какое-то дерьмо типа баллад из пятидесятых и шестидесятых.

ДЖОН ЛАЙДОН: Люди в Лондоне привыкли к более хаотичному звучанию групп, как, например, у Pretty Signs. В них было что-то такое, чего не было у других групп. Rolling Stones бы не стали такими популярными, если бы The Beatles не написали для них несколько песен. Многое можно сказать об этом: люди довольно скучные, и им нравятся хорошие инструменты и звуки. Все это меня безумно утомляло. Я всегда предпочитал что-то необычное, я любил балансировать на грани. Хороший звук – это всего лишь хороший звук, это ни туда, ни сюда. Как только я разбираюсь в чем-то до конца, это перестает меня интересовать.

Я никогда не чувствовал, что Малкольм и я мыслим синхронно относительно Sex Pistols. Мне никогда не нравился Малкольм как друг. Я всегда думал, что он был своего рода оператором. С ним никогда не было ощущения товарищества или команды. С Малкольмом невозможно было посидеть в баре, потому что он в жизни ничего не купит нам в этом баре. Даже минералки. Он даже руку в карман не сунет, потому что жаден до одури.

Всегда существовало некое противоречие между Sex Pistols и нью-йоркскими Ramones[37]. Кто на кого похож? Да, тогда у них вышел новый альбом, и они носили длинные волосы, но они не были мне интересны. Мне не нравился их образ, посыл, они не имели абсолютно никакого отношения к реальной жизни в Британии. Сиду они нравились. Но Сид любил все, что, по его мнению, вписывалось в понятие «стиль». Ramones соответствовали представлениям Сида о жизни ночных клубов Нью-Йорка.



КРИССИ ХАЙНД:Ramones – единственная американская группа, признанная английским панком. Сид научился играть на гитаре по альбомам Ramones в течение двух или трех дней. Он чертовски любил Ramones.



Мало кто из панков признает американские группы, которые появились в то время, как на всех начинали влиять The Clash и певица Патти Смит. Я не думаю, что Роттен или другие парни интересовались ею. Они, вероятно, воспринимали ее как старую хиппи.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я узнал о Ричарде Хэл л е только тогда, когда он приехал в Англию после того, как Pistols провалили тур Anarchy in the UK. Я видел, как он играл в «Кэмдэн Пэлэс», а зрители принимали его наихудшим образом. Они бросались в него всем, что было под рукой, и тогда я вышел и сказал: «Пусть он сыграет!» Они прекратили швыряться, начали слушать, но им все равно не понравилось. Нас засыпали комментариями о том, что мы пытались подражать группе New York Dolls. Но это было совсем не так. Ассоциация проходила именно с Малкольмом, потому что конкретно его что-то связывало с этой группой. Я не знал этого на тот момент, когда образовались Sex Pistols. У меня не было об этом ни малейшего понятия.

Забавно, когда люди делают что-то из-за неверного посыла и по неверным причинам. Например, когда они возвели в культ мои плевки со сцены. Никто не понимал, что пародирует мое физическое заболевание, а не политическую позицию. Я так плевался всю жизнь, потому что у меня проблемы с пазухами и слизью. На сцене это происходит естественным образом, особенно когда нужно драть глотку изо всех сил. Ты просто сплевываешь образующуюся слизь, куда еще ее деть? Но овцы и бараны по ту сторону сцены моментально подхватили эту мою особенность. Может быть, если однажды мне остохренеет все так, что не останется сил, я порежу свои фальшивые пластиковые кисти. Посмотрим, сколько моих последователей сделает то же самое.

Это было совсем не похоже на то, чем должны были заниматься дети рабочего класса, если говорить о том, что мы делали непосредственно до появления Pistols. Почему рабочий класс так зол и ленив и боится образования? Почему эти люди так боятся учиться и выходить за рамки своих четко определенных классовых барьеров?

КРИССИ ХАЙНД: Классовая система – это именно то, чем являлся панк, чего я никогда не понимала, потому что считаю себя существом без принадлежности к определенному классу.

ДЖОН ЛАЙДОН: Британцы любят тонуть в своих страданиях. Не могу не отметить тот факт, что им нравится причитать, что телефонная система не работает. Им нравится, что Британская железная дорога страшна и напоминает диарею на дне города. Она предмет шуток в Европе и мировых скандалов. Прирожденная неэффективность заставляет их ныть и причитать всю их никчемную жизнь. Вот вам пример типичного диалога двух британцев:

– Как прошел твой день?

– Кошмар, дорогой, просто ужас!

Вы когда-нибудь замечали, что в Англии слишком много внимания уделяется погоде? То им слишком жарко, то – слишком холодно. Идет дождь или не идет дождь – что совой об пень. Никогда британцы не бывают счастливы. Нет, мать его, такого понятия, как счастье. Они любят создавать себе идолов и смотреть, как пресса перемывает им косточки. Все по очереди прочитают «обалденно интересную заметку», возведут тебя на пьедестал, оттуда же пнут под зад ногой и – до свидания.

Все это всегда доводило до ручки меня и всех людей, с которыми я общался в детстве. Я все еще знаю их всех, и каждый из них делает что-то необычное и не соглашается с дурацкими нормами. Они до сих пор не вписываются в эти суженные рамки. Некоторые из них – художники и учителя. Вубл продолжает делать музыку и делает ее хорошо, Вубл никогда не подписывался на шлак за деньги, он куда больше интересовался работой, что очень важно.



Вубл и я арендовали дом с четырьмя спальнями в Тоттенхэме в 1977 году за шесть фунтов в неделю. Как-то раз мы решили не платить арендную плату, и арендодатель вломился к нам с двумя вышибалами.



Когда они пришли, мы сказали им, чтобы они вошли в дом. Они не стали заходить. Мы предупредили их, что не заплатим, пока они не войдут. Деньги на аренду находились на кухне. Но они все равно не входили. Я вообще не склонен верить в подобные истории, но двери в доме открывались и закрывались посередине ночи. Я как-то сидел в комнате и вдруг увидел пожилую женщину в коридоре. Дверь между коридором и парадной была стеклянной, и вы просто видите тень того, кто проходит мимо. Однако когда открываешь дверь, ты обнаруживаешь, что там никого нет. Жутко злило, когда на лестничном пролете я слышал чьи-то голоса, хотя знал, что наверху никого нет. Соседи не подходили близко к тому месту, где мы жили. Вубл тоже сам никуда не ходил. Мы просто звонили друг другу и потом ждали на улице. Я спал в одной из четырех спален.

Спустя два месяца мы переехали в дом на Бертон Стрит на Кингс Кросс. Им владела группа индейцев-мусульман. Они не могли терпеть наши ежедневные скопища по ночам. У нас был сговор с одним местным нелегальным поставщиком выпивки. Мы заказывали семь или восемь ящиков выпивки в день. Мы получали заказ, а мусульмане сходили с ума и кричали: «Никакого алкоголя в нашем доме!» Наш друг Пол Янг (не певец) выбросил телевизор из переднего окна. Стены были очень тонкие, и потому нога Вубла моментально прошла насквозь и оказалась в следующей квартире.



Pistols играли концерт в Тюрьме Челмсфорд Максимум Секьюрити. Мы настаивали на том, чтобы Малкольм подсуетился и сделал этот концерт. Это единственное место, которое ему удалось найти, поэтому мы собрались и поехали, чтобы сыграть для заключенных. У нас тюрьмы не такие суровые, как в Америке, однако заключенные выглядят как чертовы психопаты. Концерт оказался крутым.



Стражи просто сказали: «Вперед, попробуйте, если сможете!» Они вышли и закрыли дверь, и все время, пока мы играли с этими безумцами, оставались снаружи. Мы выдали тот заряд, которого ждали эти люди. Не было охраны, не было колючего забора, за которым мы могли бы сыграть. Я был лишь в пяти футах от первого ряда – там сидели и скалились пятьсот или шестьсот человек.

Мы тогда действительно повеселились – мы получили реакцию от людей, чьи вкусы не были испорчены и подкорректированы прессой.

«Ай! Кажется, я сейчас умру… но умру модно!»

Мы просто сделали то, что могли, и получили наилучший результат. Что мы должны были делать? Забиться в угол? В то время мы добились уважения к себе. Некоторые из заключенных подходили к нам после концерта.

«Спасибо, что приехали!» – говорили они и возвращались обратно в камеры.

«Не за что!» – отвечал я. Странное ощущение: никто никогда нас не благодарил ни за что, еще меньше нам выражали благодарность за игру.

Малкольм открыл офис за пределами Оксфорд Стрит. Это была хижина с облезлой краской на стенах. Окна были закрашены. Ему не нравилось, когда мы были там, что я находил довольно странным, поэтому я приходил так часто, как мог. Заходишь туда и встречаешь там кучку людей, слоняющихся туда-сюда без дела, скучающих, таких как Саймон Бэйкер, Джейми Рид, Берлин и Софи Ричмонд. Они были как отщепенцы, которые мигрировали из офиса в офис. В том же здании был офис журнала «Сниффинг Глу». Все это казалось абсолютно безнадежным. Была только одна богом забытая группа, которую курировал менеджер – это Sex Pistols. Малкольм даже не говорил Софи, секретарю, которая вела офис, что конкретно он делал. Никто при мне никогда не отвечал на телефоны. Никаких документов на столах не было – одни пилки для ногтей.

До появления офиса Малкольм привозил Pistols к Крису Спеддингу. Со Спеддингом мы записали демо – он был достаточно известным и уважаемым гитаристом. Он был первым «музыкантом», который публично заявил, что не понимает, за что нас не любят.

По его мнению, мы были весьма интересными.

В то время, когда Pistols только образовались, не было независимых лейблов. Все это появилось только с ростом так называемого панк-движения. Одним из таких независимых лейблов был Chiswick – и он был тем лейблом, который открывал двери многим музыкантам. Но на самом деле это совсем не то, что нужно группе. Ты позиционируешь себя выше этого, ты хочешь, чтобы тебя слышало как можно больше людей. Пока не будет распространения твоих записей и продвижения, ничего не будет. Когда ты подписываешь контракт с такими независимыми, как они себя называют, лейблами, они сдают твой контракт крупным лейблам. Опять-таки мимо, и ты снова в пролете, только уже дважды. Некоторые независимые лейблы полагают, что они всех сделали и захватили монополию. Придурки! Им самим еще нужно обратиться к большому количеству крупных лейблов, чтобы хреновы записи были отпечатаны, распространены и чтоб за них платили. Если крупные магазины не признают твой лейбл и не возьмут твои записи, ты обречен.

Я едва ли знал все особенности и подробности контрактов, которые мы подписывали. Я держался от этого подальше. Честно говоря, мне и другим участникам группы было интересно лишь одно – сколько нам заплатят. Настоящие гуманитарии. Да и что, собственно, можно требовать от восемнадцатилетнего парня. В таком возрасте погружаться во что-то серьезное просто невозможно, ты даже не можешь нормально прочитать эту красивую, аккуратно распечатанную бумажку. Расшифровка всех слов в контракте на запись отнимала у меня много времени, но я делал это только потому, что мне приходилось. Меня окружали люди, которые говорили мне одно, и книги, которые говорили мне другое. Можно обнаружить расхождения между тем, что они говорят, и тем, что написано. Иногда советчики совершенно некомпетентны.



Мы подписывали все, что подсовывали нам под морды, не глядя. В этом отношении я был так же туп, как и все остальные. Я даже не приближался к пониманию происходившего. Теперь-то я понимаю, что контракты были просто удручающе ужасные. Малкольм также не имел представления о том, что вообще он делал.



Многие музыканты в США даже не пытаются погрузиться в чудесный мир музыки до того, как им исполнится двадцать или двадцать пять лет. В Англии ты начинаешь примерно в шестнадцать или семнадцать лет, или даже раньше, что является трагедией, потому что ты беззащитен перед стервятниками. Они разорвут тебя на куски, мало что можно с этим делать. Твои родители такие же глупые, как и ты. Контракт с Warner Brothers в Америке мы подписали на веки вечные.

В первые месяцы я желал бы, чтоб у нас было больше встреч с группой. Мы иногда месяцами просто сидели и спрашивали Малкольма, что мы дальше будем делать и где вообще наши деньги.

Но он постоянно съезжал. Для меня это был первый тревожный звоночек.

Малкольм отправился в CBS, и его просто вышвырнули из здания. Мы сидели на лавочке в парке напротив. Он тогда сказал: «Сейчас добуду вам интересную сделку». Все были такие наивные. А я находил это смешным.

«Ну давай, Малкольм, впечатли меня!» – съязвил я.

«У меня встреча, я скоро вернусь!» Сначала они нас не впустили. По этой причине мы ждали снаружи. Малкольм зашел и через некоторое время его в прямом смысле вышвырнули из здания.

CBS не были абсолютно ни в чем заинтересованы, но Малкольм думал иначе. Мне кажется, что они нашли как его самого, так и всю идею, оскорбительными. Мерзкая, ужасная группа. Как вы только смеете? Боже, он был так унижен. Это просто разбило его на куски. «Я не знаю, что произошло!» После этого он вскрикнул: «Да как они посмели! Я вызову полицию!» Один из секретарей крикнул в ответ: «Не утруждайтесь. Полиция сама уже едет!» После этого мы быстро убежали. Нас бы всех упекли за решетку, хотя нам всего лишь нужно было подписать контракт. Так происходило много раз. Особенно с агентами. Вечно где мы, там истерика, скандал. Когда я видел такое отношение, я даже радовался, ведь именно это мне и было нужно. Значит, я все делаю правильно. Я оскорбляю своим видом всех этих «правильных» людей.

ГОВАРД ТОМПСОН: Стоило бы подумать о последствиях дружбы с этой группой неуправляемых и совершенно безрассудных персонажей. Они делали все прямо противоположно тому, как обычно занимаются музыкой и бизнесом. Как бы я сформулировал это для звукозаписывающей компании? Они были в ежедневных газетах, в национальной прессе. Плюс было кое-что еще, о чем я никогда прежде никому не говорил.



Мой отец был большим и важным человеком в музыкальном отделе Совета Искусства Великобритании. Одна из его главных обязанностей состояла в том, чтобы субсидировать через правительственные гранты большинство крупных оркестров в Англии. Он также хотел найти солиста и дать ему грант.



Он имел большое влияние в классическом мире. Поэтому мне пришлось смириться с тем, что я и мой старик, возможно, никогда не сойдемся. У нас уже было несколько трудных лет, и я пытался наладить отношения с ним. Sex Pistols уничтожили даже минимальный шанс. Он был бы в ужасе, если бы я подписал контракт на запись с этой группой.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мы посетили Мики Моста, известного продюсера шестидесятых, когда вели охоту на лейблы. Он был довольно приятным, но, глядя на меня, он не думал, образ мальчика-милашки моментально рухнул в его голове. Он не был противным или ужасным по отношению к нам, так как о нас тогда мало кто знал. Работа Мики Моста – это все, что действительно происходило в поп-роке, кроме супергрупп, динозавров, дерьма или бессмыслицы на дискотеке. Мне было совершенно непонятно, зачем мы туда приехали. Мы знали, каков будет ответ, прежде чем туда добрались. По крайней мере, лично я знал точно.

ГОВАРД ТОМПСОН: Я чувствовал, что со своим подходом долго они не протянут. Я не собирался вкладывать много денег в то, что должно было самоуничтожиться. Теперь это мое единственное сожаление за восемнадцать с лишним лет работы. И оно заключается в том, что я не подписал контракт с Sex Pistols.

ДЖОН ЛАЙДОН: Можно сказать, что когда ЕМ I подписали с нами контракт, а через три месяца кинули нас, это было скорее хорошо, чем плохо. Честно говоря, мне было все равно. EMI выглядел как хромой лейбл. Парни в костюмах – это все, что я помню про них. У них был один парень из A and R с волосами неопределенной длины, и ему разрешалось носить красивые джинсы и футболку. Он был тем самым рок-н-ролльным шутом, который, собственно, и «окрашивает» это направление в забавное и веселое. Но когда приходишь в офис EMI, там нет ничего и никого, никакого веселья, только парни в костюмах да секретарши с кукольной внешностью, работающие в графике с девяти до пяти. Они казались мне чересчур буржуазными, в них не было элемента хаоса или распущенности. EMI сначала упомянула о переводе нас на Harvest Records, но этого так и не случилось. Малкольм даже не знал, что такое Harvest. Я быстро указал EMI направление, куда им идти. Это было не для меня. Я полагаю, EMI думали, что могут оттолкнуть нас в сторону. Мы хотели сказать это им уже непосредственно на записи.

EMI тоже нас невзлюбили. Другие артисты отправляли жалобы и не хотели продолжать работать сними в том случае, если они возьмут на борт нашу команду. Опять мы имели дело со старыми хрычами в галстуках типа Рика Уэйкмана, Стива Харли и других. Это снова было то же самое старое дерьмо, снова на нас пала классовая система.

Елена Кабанова, Инесса Ципоркина

БОБ ГРУЭН: Я ходил с ними на EMI. Мы все пили пиво, поэтому чувствовали себя довольно хорошо. Я помню, было уже поздно, шесть или семь часов. Большинство офисов EMI были пусты, за исключением одного парня, который ждал Sex Pistols. В конце концов, еще несколько человек, в основном юристы и парни из R and К, приехали на помощь. Группа подписывала бумаги, пока мы фотографировались. Затем ребята из EMI открыли шампанское, чтобы отпраздновать. Я помню, как Стив потом блевал на парковке. На следующий день во всех газетах был заголовок: Sex Pistols заблевали офис своей звукозаписывающей компании».



Стерва побеждает обстоятельства. Как извлечь пользу из неудач

ДЖОН ЛАЙДОН: Взрыв панка заставил все звукозаписывающие компании пасть на колени. Вот почему они выбежали и записали все, что хотя бы отдаленно напоминало панк. Они хотели создать из этого систему и сделать ее господствующей. Они не собирались инициировать панк, они просто вцепились в него мертвой хваткой. Звукозаписывающие компании обычно говорят: «Давай, вали отсюда и сначала стань известным. Тогда возвращайся, и мы тебя подпишем!»

Позитивный негатив

Я в жизни никогда не давал нашему направлению название «панк». Этот ярлык на нас навесила журналистка Кэролайн Кун. Это американское слово для проститутки в тюрьме. Я вовсе не собираюсь быть предводителем тюремных опущенцев! Засуньте себе в задницу свой панк!

Конечно, сразу же, сам собой возникает вопрос: ну какие могут быть неудачи у подлинной стервы? И какая, тем более, от неудач может быть польза? К победе — и только к победе направляет стопы всякий, у кого имеются характер, целеустремленность, вера в себя — и далее можно с пафосом перечислять любые черты характера, имеющие хоть малейший «стервозный» оттенок. А дело как раз в том и состоит, что никогда и никому не удается определить заранее, в чем заключается его победа, а в чем — поражение. Мы формируем стандартные варианты того и другого под влиянием внешних образцов — причем делаем это в довольно раннем возрасте. Поэтому избежать ошибок невозможно.



Всевозможные формы индивидуализма, когда общепринятый стереотип счастья уже не представляется идеалом человеческому сознанию, а потому воображение работает вовсю — ведет поиск «оригинальных» образцов для подражания — это удел более зрелых людей. С годами накапливается опыт — не только в отношении окружающих, но и в отношении себя самого. И лишь тогда люди — хотя и не все — вдруг обнаруживают, что изрядное количество сил и времени потратили на пустышку, на мыльный пузырь. А теперь, словно рыбке, пойманной на мормышку, остается одно: ругать себя за недомыслие и доверчивость. Но если получше разобраться в обстоятельствах, то злиться на себя за скудоумие, в общем-то, незачем. Когда человек не может принять верного решения? Когда на него давит дефицит времени, когда отсутствует необходимая информация, или… когда он сам не дает себе труда пораскинуть мозгами. Мы и сами не всегда понимаем, который из факторов помешал нам справиться с проблемой. Поэтому одни всегда и во всем склонны винить обстоятельства, а другие — себя. Разумеется, ошибаются и те, и другие. Вопрос лишь в том, как часто. Потому что неверная оценка фактора, который мешает тебе добраться до сути происходящего — верный залог новых проблем и новых неприятностей. А значит, надо научиться извлекать прок даже из собственных неудач. То есть превратить метод ошибок в метод проб.

Было что-то в Pistols такое, чего звукозаписывающие компании не могли понять. Им нужны были прилизанные пряники в галстуках, из которых состояло большинство групп. Их напугал тот факт, что мы были далеко не сладкими мальчиками.

Именно этим мы и займемся. Нам предстоит нелегкая задача: вывести, если хочешь, алгоритм промахов и проколов; разъяснить, какие обстоятельства не дают тебе правильно действовать; и впредь учитывать именно их, а не сетовать на свое мнимое неумение сориентироваться на местности и выбрать верную тактику. Увы, но у неудач есть не только материальное и социальное «оружие»: они, как отравленные стрелы, входят в наше сознание — и вот: нам уже не повинуется ни мозг, ни тело. Самое уязвимая мишень неудачи — самооценка. А от нее, как известно, зависит большая часть нашего видения мира. Один вопрос: да есть ли у нас хоть какая-нибудь точка зрения — своя, индивидуальная, независимая? Ведь для нее сейчас ужасно неподходящая обстановка.



«Боже, они не притворяются, они правда такие козлы!»

Сегодня мы буквально «висим на маятнике»: то, что вчера было абсолютно неприемлемо, просто омерзительно, непрактично и некультурно — глядишь, не сегодня-завтра будет объявлено вершиной гуманизма и глубоко креативным осмыслением чего-нибудь большого и безответного — вселенной, например. И все радостно примкнут к рядам ранее презираемых изгоев и даже постараются бывших аутсайдеров, в одночасье выбившихся в лидеры, по всем статьям перещеголять. Эффект заражения общим настроением — одна из привычных тактик толпы: нашелся бы провокатор, а уж эхо разойдется, словно круги по воде. Оглянуться не успеешь, как кругом — одни единомышленники. Хорошо, если твои, не то… А поскольку в плане общественного мнения у нас не столько мысли, сколько настроения в ходу — вот мы и бродим, как жвачные стада по Серенгети — туда-сюда, туда-сюда.

Sex Pistols всегда были катастрофой. Каждый гребаный день что-то шло наперекосяк, катилось в ад, вызывало неприятные последствия и приводило нас в дерьмовое состояние. Но я никогда не думал, что в жизни бывает как-то по-другому, поэтому все было прекрасно. И вот, за много лет ничего не изменилось.

Сама понимаешь, в такой обстановке любая попытка «заработать очки» путем «соответствия общественным установкам» неизбежно приведет к морской болезни. Вот почему целиком и полностью «сливаться в экстазе» с толпой, которая сама не знает, чего хочет и во что верит — не очень-то разумно. А стоять на пути этого «общественного цунами», как «на Волге утес» — еще менее разумно. Но почему-то советы психологов и психотерапевтов «пригоняют» массовое сознание именно к этим противоположным берегам: к твердокаменному индивидуализму на грани аутизма, или к небывалой, просто гуттаперчевой гибкости всего — позвоночника, личности, системы ценностей… Мы все-таки полагаем, что подобные образы поведения несколько походят не столько на удачно выбранную жизненную стратегию, сколько на неуклонное саморазрушение. Все живое и неживое продлевает свое существование соблюдением равновесия. Достаточно его нарушить — и система начинает разваливаться. Спроси любого физика, он тебе расскажет об этом явлении с длинным названием «бифуркация».

Было бы легко превратить Sex Pistols в новых The Rolling Stones, но этого я никогда не хотел. К его чести, Малкольм тоже никогда не хотел этого. Ему нужно, чтобы группа соответствовала его видению, а не чьему-то еще. До появления Pistols все новые группы должны были стать частью индустрии. Но Sex Pistols доказали, что так не должно быть. Обидно, что немногие усвоили этот урок, потому что их музыка так и звучит, как старое унылое говно.

А у нас другая тема для разговора. И весьма важная. Как сохранить душевное равновесие, которое неизбежно будет получать толчки и удары со всех сторон? Как восстанавливаться после падения, как научиться быстро латать трещины и как не только не развалиться от «бифуркаций» на части, но даже извлекать определенную пользу от негативных переживаний. Это намного полезнее, чем соблюдать «обряд избегания» по отношению к проблемам. От жизни не убежишь! Значит, придется искать способ преодоления неудач.

Глава 1. Страшная-страшная… быль

ГОВАРД ТОМПСОН: Внезапно обнаружилось, что звукозаписывающие компании не говорили группам, что делать. Они были не в том положении, чтобы требовать от коллективов каких-то действий. Художественный контроль вернулся к самим создателям. Музыканты сами находили инструменты самовыражения, через небольшой независимый лейбл или более крупный, который понимал, что они пытаются сделать. Группы демонстрировали свое мастерство в бескомпромиссной и радикальной форме. Фактически они начали диктовать условия, поскольку звукозаписывающие компании начали карабкаться, чтобы подписать что-то новое, что двигало музыкальный рынок.

Почему мы с самого детства стараемся придумать что-нибудь, чтобы спрятаться от вероятных промахов? Даже те, кто «идет на грозу» и грудью встречает напор ветра — и они заняты не тем, что вырабатывают некую тактику «для победы», а всего лишь проверяют свое «я» на прочность. Насколько психологических ресурсов хватит — столько и продержатся. После чего, как писали в советской прессе, «перспективы неясны». Хотя что тут неясного — сбросят тебя, утес, в Волгу и лежи себе на дне, водорослями обрастай. И конечно, люди сервильные, которые во всех ситуациях сначала ищут «крышу», рискуют ничуть не меньше. В отличие от твердокаменных, словно тролли, «борцов не столько за, сколько против», гибкие телом и духом мастера нехудожественной гимнастики могут серьезно болеть из-за собственной… личности. Ее ведь не растянешь, словно суставы-сухожилия. Никакая умиротворяющая медитация не в силах превратить человеческую натуру в аморфную массу, которой все равно, в какую форму ее запихнут в следующий раз.

ДЖОН ЛАЙДОН: Pistols никогда не тусовались со всеми этими музыкальными инсайдерами, писателями или кем-либо из них. Однажды мы попали в чарт Top of the Pops, а потом нас вышвырнули оттуда за плохое поведение. Это вошло в систему. Эй, дорогой, тебе вход на шоу закрыт из-за оскорбительного поведения. Люди верили в мифы, поэтому малейшее нарушение правил приводило к катастрофическим последствиям. Было весело узнать, что вы раздражаете всех до такой степени, что люди закатывают истерики и теряют контроль.

Получается, что любая из двух «полярных» тактик приносит болезненные ощущения, понижает самооценку и вызывает желание «взбрыкнуть не вовремя» — пусть это и помешает «норовистой» особе достигнуть цели. А почему? Да потому, что «запертая» агрессия никуда не исчезает. Либо она обращается наружу, либо вовнутрь. Избежать негатива не удастся, каким бы ни было твое социальное положение и каким бы ни был твой характер. А как мы относимся к негативу — причем с самого детства? Мы боимся. И потому ищем способ спрятаться от неприятных ощущений: избегать их физически или морально — преобразуя в приятные путем… правильно, мазохизма. Например, уговаривая себя, что со временем обидчик непременно превратится в защитника — следовательно, есть смысл потерпеть издевательства ради грядущих благ.

Взять, к примеру, Билла Гранди.

Этот прием — стандартная психологическая «тропка», прячущая не столько нас от мира, сколько мир — от нас. Когда человеку кажется, что его личность недостаточно сильна, чтобы противостоять внешнему давлению, он готов «включить» в собственную индивидуальность постороннюю личность — в качестве «надежи и опоры». И, соответственно, поступиться некоторыми правами и свободами ради безусловно, как ему кажется, ценной вещи — ради безопасности. Подобным образом зарождается склонность к мазохизму — психологической зависимости не столько от мучителя, сколько от мучений. Ведь они из неприятных, раздражающих ощущений преобразуются в символ и залог будущего комфорта и удовлетворения. Садизм возникает из аналогичных ситуаций и побуждений: у человека нет достаточной веры в себя, и ради повышения самооценки он нуждается в регулярном унижении кого-нибудь из окружающих. Если найдется мазохист, которому «обидчик» требуется в качестве «защиты» — пускай мнимой — то обе индивидуальности вскоре образуют стойкую пару «садист-мазохист».

Весь инцидент с Биллом Гранди был прекрасен. Это было просто райское наслаждение. Он разрушил собственную карьеру. Это был не я. В то время, когда нас попросили прийти на шоу, мы репетировали в Крэйвен Парк Роуд для нашего предстоящего тура Anarchy in the UK. EMI организовали интервью программе Today. Это было развлекательное шоу, на котором можно было пообщаться и которое передавали по всей стране. Мы даже не знали, что будем в тот день на телевидении. Ай Ти Ви отправил нам лимузин. Ни фига себе. В машине были напитки, а потом – еще больше напитков. У телевизионной станции была приемная, в которой в тебя мог швыряться дерьмом кто угодно. Там мы встретили Билла Гранди.

При всей суперпопулярности фрейдизма в наши дни большинство людей уверено, что эта теория в основном посвящена патологическим состояниям психики. А между тем психоанализ ведет речь именно о так называемых «нормальных» людях. Каждый из нас переживает довольно сложное время в «эпоху тинейджерства», которая так и зовется — «переходный период», а еще «трудный возраст». Все потому, что вступая в зрелую жизнь, любая натура подвергается нелегкому испытанию. И чтобы избежать психологической травмы, люди выбирают разные методики самозащиты — после чего наиболее действенные тактики сопровождают человека всю жизнь. Кстати, некоторые системы защиты, выбранные нами фактически в детстве — они ведь только кажутся действенными. Их использование напоминает поведение ребенка, который закрывает лицо ладонями, полагая, что он надежно спрятался от опасности.

Гранди был пьян в дрова, когда мы туда приехали. С нами также были Сьюзи и кое-кто из контингента Бромли. Мы были на месте по крайней мере за час до шоу. Гранди сначала докопался до девчонок, в первую очередь до Сью. Он вел себя как мерзкий грязный порочный старикашка, и все это вылезло потом и на интервью. И сказал нам, что мы все мрази. Единственные, кто там был достоин внимания, – это продажные девушки, которых можно было поиметь, и на этом все.

Эта книга посвящена нескольким животрепещущим темам: какие приемы помогают нам, когда мы пытаемся уменьшить вероятность промаха? Какие приемы всего лишь создают впечатление защитного действия? Какие приемы нам скорее мешают, нежели помогают преодолеть полосу препятствий? Кроме того, необходимо выяснить чрезвычайно важную вещь: откуда появляется страх перед неудачами? Разумеется, из тех же глубин, из которых поднимаются и все прочие свойства человеческой натуры — из нашего детства. Еще тогда мы осознаем, что попадать в переделки нежелательно. За непоседливость — которая есть не что иное, как способ познания мира — нас начинают наказывать уже в «младенческие лета»; за попытки отстоять себя перед другими детьми — и уж тем более перед взрослыми — нещадно ругают; за оригинальное мышление — в любом возрасте — душат придирками и давят на мозги тупым самодовольством.



Вспомни стандартный набор «любимых мамочкиных» фраз: «Как ты себя ведешь? Почему ты постоянно споришь, дерешься, лезешь не в свои дела? Почему с тобой вечно что-то происходит? Почему ты не можешь промолчать, не связываться, не перечить, не совать свой нос куда не следует?» Разве тебе не доводилось выслушивать ничего подобного? И сегодня, став старше, ты, по всей вероятности, уже не обижаешься на нее, не укоряешь за непонимание. Вполне возможно, сама время от времени «выдаешь» подобные «вопросительно-запретно-укорительные» заявления собственному чаду, когда оно тебя особенно достает… Хотя с риторическими вопросами, строгим взором и материнским укором нужно обращаться очень осторожно. Последствия «передозировки» этих мер весьма неприятны.

Все истинное отношение к нам проявилось во время интервью, и оно отнюдь не было позитивным. С первой же фразы он начал демонстрировать негативное отношение, а дальше ему оставалось только дать повод, за который мы могли бы зацепиться.

Ничего криминального, разумеется, в родительских упреках нет. Более того — детишки, выросшие в обстановке вседозволенности, менее закалены и менее приспособлены к жизни, чем те, кому периодически что-то запрещали. Хорошо, если среда общения сумеет приучить ребенка к дисциплине и привить ему важное качество — способность вовремя поставить ограничитель на нормальную детскую жадность «Хочу всего и сразу!» Тогда дитятко будет спокойнее, расчетливее и разумнее в своих желаниях. А вырастет — не будет сходить с ума от злости, что к нему не бегут чуть что посланцы судьбы с дарами и подношениями. Но подчистую изгонять из характера подростка импульсивность в сочетании с упрямством нельзя ни в коем случае — ведь они имеют шанс с годами перерасти в энергичность и целеустремленность натуры. А без этих черт у человека не остается никаких перспектив на успешную карьеру и на благополучную личную жизнь.



Получается, что самое главное — уравновесить рациональное и эмоциональное начала в поведенческих стереотипах. Конечно, трудно представить себе родителей, которые станут на сверхточных весах взвешивать: каков будет эффект того или иного высказывания? Или под микроскопом разглядывать: а как на мою деточку подействует головомойка за то, что он намазал бабушкин парик изнутри эпоксидкой? Стоит ли обрывать крылья юному стилисту, будущему Максу Фактору — а может, химику Дмитрию Менделееву (Ивану Павлову, Стивену Кингу, Фредди Крюгеру)? Скорее всего, «указательно-наказательные» меры будут каждый раз приниматься под влиянием сиюминутного настроения. Максимум, на что можно рассчитывать: родичи всласть повеселятся, утешая бабульку, намертво прикипевшую к своей накладке — но ребенку выговор сделают непременно. «Потому что нельзя, потому что нельзя, потому что нельзя!» — позудят и вернуться к бабусе, досматривать шоу «Чего хочет бабушка».

Ребенок, конечно, до определенного возраста абсолютизирует мнение родителей: раз они сказали — делай так и только так, значит, эта форма поведения единственно правильная. Хотя папа с мамой всего-навсего заняты собственными делами и на приставания любимого чада реагируют, словно в анекдоте: «Дедушка не для того повесился, чтобы ты безобразничал, а для того, чтобы наконец стало тихо!» Но малыш-то этого не знает, и потому может искренне уверовать: самый лучший подарочек для любимой мамочки — тихий-тихий, послушный-послушный ребеночек. И в результате вырастает «серая мышка», «премудрый пескарь», который смертельно боится воду мутить — и вообще всего на свете боится. Естественно, блестящее будущее ему не светит. Да, существует вероятность, что ребенок окажется паинькой, и ему потребуются тепличные условия — навсегда, а иначе не избежать жутких проблем и тяжких разочарований. Такая паинька, если никакие жизненные катаклизмы не встряхнут ее личность до самого основания, проведет жизнь в тихом омуте — и без всяких чертей. Для кого-то это — образ рая, для кого-то — тошнотворный заменитель жизни.

Я первый спровоцировал его, пробормотав что-то себе под нос. Он спросил: «Эй, ты что там бормочешь?» В этот момент встрял Стив. Тогда Гранди просто разошелся. Они понятия не имели, что вообще творили. Или, может быть, они делали вид, что не понимали этого. Билл Гранди был профессиональным алкоголиком. Его поведение в этой так называемой комнате для гостей еще до интервью было дерьмовым. Мы должны были почувствовать себя грязью. Продюсер и режиссер должны были знать о результатах, наверняка они подготовились к этому сабантую, хотя, быть может, все пошло не совсем так, как они планировали. Они думали, что мы не сможем дать отпор. Однако от нас им влетело по полной программе: «Ты козел, ты урод, ты грязный ублюдок!» И так далее и тому подобное. Как же замечательно, когда такая программа выходит в шесть тридцать вечера, сразу после новостей. Было так замечательно читать в газете на следующее утро, что мужчина в Ливерпуле с отвращением пнул свой телевизор при просмотре шоу и вообще подал в суд на телеканал! Прессе это понравилось. Я думаю, что они все равно хотели уволить Билла Гранди, что позже они и сделали. Перед смертью Гранди устраивал эти телешоу в таких местах, как Йоркшир и Ланкашир. Он гулял по болотам в поисках пабов.

Но ведь не каждый ребенок беспрекословно слушается мамочку-папочку. Все-таки большинство людей с детства предпочитает двойной стандарт: если «неправильно» и нельзя, но очень хочется — дальше, сама понимаешь. Как правило, сорванцы и непоседы чаще попадают в опасные ситуации, но они и лучше знают, что самое главное в профессии… практически любой — «вовремя смыться»! Они не будут сидеть и ждать, пока на их голову падут все громы и молнии судьбы. Сорванцы не настолько фаталисты — разве только в том плане, что это натуры, преданные игре, риску. После проигрыша авантюрист не станет валяться всю жизнь на диване, тоскливо пялясь в потолок и прокручивая в сознании все подробности своей неудачи: он не затем пришел в этот мир, чтобы сыграть только один кон и на этом «завязать». Он уверен, что рано или поздно отыграется и свое возьмет. Есть, правда, вероятность угробить таким образом все «остатки былого благополучия». Риск, может, и благородное, но не всегда разумное дело. Впрочем, для самых отчаянных авантюристов важен не приз, а сама игра.

СТИВ ДЖОНС: Именно я начал потасовку на шоу Гранди. Мы были в Камдене и репетировали для тура Anarchy in the UK c The Clash и The Heartbrekers.

И весь вопрос в том, что перевесит — послушание или желание «не дать себе засохнуть». Каков окончательный выбор, зависит от социальной среды, в которой человек вырос, и от его психологического типа. Более подробно о составляющих нашего сознания мы писали в книге «Из домохозяйки — в бизнес-стерву». Там же приводится тест, пройдя который, ты сможешь многое раскрыть в собственном «я». Но сейчас мы лишь в общих чертах напомним тебе характерные составляющие человеческой личности. Чтобы тебе было легче сориентироваться, мы назвали их именами героев всеми любимой сказки.



Винни-Пух. Очень деятельный, склонен к риску, у него масса планов один другого причудливее — и он обязательно постарается воплотить в жизнь хотя бы один. Просто чтобы посмотреть, получится или нет. У Винни-Пуха добрая душа, он считает, что окружен друзьями, а врагов опасаться не стоит — по крайней мере заранее. Для Винни-Пуха невыносим монотонный образ жизни, длинные речи, долгие проводы и тоскливое ожидание. Действительно, Винни-Пуха любят, пусть он и авантюрист, и возмутитель спокойствия. Зато его оптимизм распространяется на окружающих и помогает пережить любые неприятности. Винни-Пухи обычно лидируют в компании и зачастую втягивают родню и знакомых в разные предприятия — не всегда успешные. Но с таким другом не соскучишься.

Мы пахали как проклятые на сцене, когда люди из EMI подошли к нам и сказали: «Тебе лучше прямо сейчас выйти на телеканал, потому что Королева собиралась принять участие в шоу, а вас некуда сунуть! Нам нужно как-то все устроить!»

Пятачок. Главное свойство натуры — осторожность. Считает, что жизнь — ужасно сложная штука. Опасается серьезных (и несерьезных) проблем — в настоящем и в грядущем — а потому мечтает об информации, благодаря которой все можно просчитать заранее. Пятачок ужасно не любит принимать скоропалительных решений. Он в некотором роде перфекционист: хочет достичь наилучшего результата, а для этого нужно все хорошенько обдумать. Притом, что сделать выбор — чрезвычайно трудно, поэтому Пятачок нередко пытается переложить эту задачу на плечи «специалиста» — или просто на кого-нибудь посильнее и похрабрее.



Ему не хватает уверенности в себе. Но он заботится о близких, способен на мужество и даже на подвиг — если нет другого выхода. Пятачок боится разочаровать друзей. Он очень добросовестный и не любит ссор. Хотя даже близкие не часто понимают, какое многогранное восприятие мира у Пятачка.

ВВС поместила нас в маленькую гостеприимную комнату-гримерку, в которой был холодильник с алкоголем. Я нервничал и опустошил три бутылки Blue Nan[38]. И когда мы выходили на съемочную площадку, я уже был пьян и зол.

Кролик. Ужасно основательный и рациональный. Его кредо: порядок важнее всего. Кролик любит, когда события предсказуемы, а жизнь ясна и благополучна. Хорошо, если на друзей можно положиться и обстановка вокруг комфортная. Кролик любит власть, хочет, чтобы его уважали и сам глубоко почитает авторитеты, ищет их поддержки. Приятно работать под началом толкового руководителя. Кролик — расчетливый реалист, а потому в разных обстоятельствах он может казаться разным: своим парнем, сухарем или энтузиастом — если «маска» выгодна. Бывает, Кролик переходит черту: упорство становится упрямством, педантизм — занудством, практичность — скупостью и т. п.

Я думал, что Гранди собирается поговорить о нашем предстоящем туре или альбоме, но потом я понял, что его задача была в том, чтобы просто выставить нас на посмешище. Сьюзи сказала Гранди, что всегда хотела с ним встретиться и считает его искренним. Он недвусмысленно намекнул ей, что хотел бы встретиться после шоу. Он был старым мерзким ублюдком, поэтому я начал ругаться с ним. На самом деле Джон сказал херню, но его никто не услышал. Тогда я начал обкладывать его бранью. Я думал, что все это вырежут. Обычно такие моменты не выходят в эфир, но они не вырезали этот скандал. Может быть, кто-то сознательно выпустил это. Это было прекрасно. Но я не стеснялся сказать этому парню, куда идти. Помню, в каком офигенном состоянии мы оттуда ушли. Помню, что наши телефоны трезвонили без конца. Это было захватывающе.

Ослик Иа-Иа. Он склонен мыслить глубоко, нестандартно. Часто страдает от депрессии: Иа-Иа мучает сложное, непознаваемое устройство мира. Ослик много сил отдает «великой задаче», хотя окружающие вечно мешают суетой и глупыми советами… Время от времени Иа-Иа разражается путаными рассуждениями, которые дано понять немногим. Поэтому окружающим кажется, что Ослик живет в выдуманном мире. Его дом и образ жизни могут вызывать изумление — но они совершенно подходят для нестандартной натуры Ослика. Иа-Иа отлично знает, чего хочет, но практически никогда не разъясняет своих намерений «публике». Он упрям, как и полагается Ослику, и его трудно переделать. Иа-Иа интроверт и предпочитает одиночество. Общение с ним — задача не из простых. То он не обижается резкую критику, то злится, услышав ни к чему не обязывающие фразы. Хотя и на обиду бывают свои причины. Если Ослик соизволит объяснить, что случилось, ты, скорее всего, с ним согласишься. Но Иа-Иа редко снисходит до объяснений. А потому многие считают Иа-Иа занудой и ипохондриком.

Тигра. Откровенен и общителен, но вместе с тем и равнодушен к чужому мнению. Тигра живет настоящим и не любит далеко идущие планы, на любую проблему предпочитает реагировать действием. Тигра не выносит запретов. Он жаждет удовольствий, поэтому склонен к конфликтам — и с законом в том числе. Тигра не терпит бюрократизма и проволочек. Он — прирожденный авантюрист, находчивый и рискованный. Его жизнь должна быть яркой и бурной. Тигре неведомы сомнения. Он ужасно любит побеждать, но не унывает в случае проигрыша. Тигру бесполезно укорять, переучивать, перекраивать. Он не любит критиков, не выносит самоедства. Тигре трудно разглядеть нюансы во всем, что его окружает — в отношениях, событиях, чувствах. Он слишком прямолинеен. Поэтому многих он раздражает, но Тигре все равно, что о нем думают. Если полоса неудач слишком широкая, это может Тигру сломать — он спринтер, мастер коротких дистанций. В подходящих обстоятельствах он великолепен.

ГОВАРД ТОМПСОН: Когда Pistols провернули все это с EMI и А&М, уверен, что для лейблов это было потрясение, однако для нас это был хороший толчок. Все это было истерически смешно и вполне ожидаемо. Я думаю, что первым против нас выступил Рик Уэйкман. Ему не нравилось находиться на том же лейбле, что и эти неряшливые Гербертсы, которые не могли играть на своих инструментах, поэтому он поговорил с Дереком Грином, управляющим редактором. В итоге они ушли с лейбла. Это было что-то вроде «пиф-паф, ну кто следующий?»

Крошка Ру. Крошка Ру и Тигра похожи — но не идентичны. Тигре-то все равно, что говорят на его счет, а вот для Крошки Ру, наоборот, жизнь без восторженной публики не в радость. Именно поэтому он мечтает быть — или казаться — лучше всех. Самооценка Ру зависит от мнения окружающих. Тот, кто его невзлюбил, становится для Ру личным врагом. Крошка Ру обожает похвастать, охотно рассказывает про свои приключения и достижения. Тогда он их заново переживает — и даже красочнее, чем в действительности. Ру отличный слушатель и зритель — доверчивый, внимательный, эмоциональный. Благодаря этим качествам все видят в нем любящего родственника, верного друга и просто симпатягу. Крошка Ру легко улавливает атмосферу, царящую кругом — и «вливается». Если все грустят — Ру тоже невесел, а если кругом веселье — он счастлив. С Крошкой Ру мир кажется красочнее. Ведь его жизнь — постоянное шоу. Ру никого не обманывает намеренно, просто для него производимое впечатление и реальное положение дел — практически одно и то же. Ру не переносит одиночества, в уединении он болеет.

Что касается наших отношений с EMI, они прекратились сразу после того, как было продано пятьдесят пять тысяч копий сингла Anarchy in the UK. Мы расстались, и Малкольм собрал около пятнадцати тысяч фунтов стерлингов, чтобы потратить их на записи. EMI или Л ВО, что значит «Любая Возможная Ошибка», – так их и нужно называть.

Конечно, любая индивидуальность сложнее психологической схемы. Личность совмещает в себе сразу несколько типов или, как их называют психологи, радикалов. Поэтому для решения определенных проблем важно освоить одну превосходную методику: в разные моменты жизни «задействовать» наиболее подходящие свойства характера, а не зацикливаться на той составляющей, которая доминирует в большинстве ситуаций. Успех, собственно, зависит не столько от «работы на износ» главного компонента личности, сколько от полноценного использования «периферии». Но мы часто знать не знаем, какие сокровища таит наша натура. И равнодушно проходим мимо своих собственных скрытых возможностей и не выявленных вовремя талантов.

А между тем у «невостребованного» психологического потенциала существует весьма неприятная сторона: одни грани человеческого сознания «перегреваются», а другие «коченеют». И ни те, ни другие не испытывают чувства комфорта, реализованности — тех самых ощущений, из которых и складывается наша главная жизненная цель — счастье. Наоборот, возникает длительная депрессия, для которой часто нет никаких «необходимых и достаточных» обоснований. Ведь если человек не использует все грани своего «я», он перегружает непомерными требованиями доминирующий психологический радикал, требуя, чтобы тот был эффективнее, чем это вообще возможно.

Поясним на примере. Предположим, ты считаешь себя Тигрой. И пытаешься решить все задачи «с наскока». Тактика «неглиже с отвагой», конечно, неплоха, но не всегда. Есть ситуации, когда необходимо достать «из загашника» глубоко спрятанного Кролика или Винни-Пуха — и составить продуманный, хотя и несколько замысловатый план. И действовать по плану. Так что не трусь! Кроме бури и натиска в твоей индивидуальности заложено великое множество других стратегий. Нужно только научиться их извлекать и применять по мере надобности.

Стоит вообще спросить себя: а почему они пропадают втуне, мои природные данные? Почему я не пользуюсь всем, что у меня есть? Да потому, что в детстве мы приняли на вооружение одну или две тактики, которые казались подходящими. И вроде бы «на все случаи жизни» у нас в запасе только это. А если хорошенько поискать? Что нам мешает?

Глава 9

Глава 2. Шкала тревоги нашей

Закрой глаза рукой

Мешает нам то же, что и всегда — страх. Мы боимся неудач, боимся осуждения окружающих, боимся разочарований. Самое ужасное, что может с нами случиться — окончательная утрата веры в себя. А страх немало способствует понижению самооценки. Не задумывалась, насколько ты испугана и встревожена окружающей обстановкой в настоящем или нелицеприятными перспективами в будущем? Чтобы это узнать, нужной пройти тест, который установит твое состояние по шкале тревоги. Ответь на следующие предположения «да» или «нет» — а что получится, увидишь.

«Эй, ты выглядишь подозрительно, ну-ка выверни карманы!»



И на этом все.

1. Ты в состоянии работать долго, не уставая.

2. Если ты дала слово, то выполнишь свое обещание, каких бы затрат, душевных или физических, тебе бы это ни стоило.

Двенадцатого января 1977 года меня арестовали по незначительному поводу – за то, что у меня с собой были таблетки для похудения, что в Америке тогда было нелегальным. В Штатах их называли «диетическими таблетками». При мне их было очень мало, всего лишь 138 миллиграммов – их и рассмотреть-то можно только под микроскопом. Я был арестован во время репетиции в Сохо, когда отошел, чтобы перекусить. Меня сцапали между студией и магазином сэндвичей. Там была целая машина полицейских с эмблемами на черных шлемах. Не знаю, был ли это отряд по поимке убийц или специальная группа по поимке наркоторговцев, но выглядели они серьезно. Я не могу вспомнить, в какой конкретно полицейский участок меня отправили. Я был чертовски напуган.

3. Как правило, руки и ноги у тебя теплые, а гланды — розовые.

4. И голова болит редко.

В участке меня раздела догола и обыскала женщина-офицер. Они проверили все мои шнурки, мои пояса, даже булавки, которыми я скреплял свою рубашку. Они прошлись также по швам.

5. Ты уверена в своих силах, тебе все по плечу.

6. Когда приходится чего-нибудь дожидаться, ты начинаешь нервничать?

По всему, что на мне было. Затем я был заперт в камере, и до вечера меня не выпускали. Это был первый раз, когда мой арест был спланирован. Судья распорядился, чтобы я оставался со своими родителями до следующего суда, что означало, что теперь я снова перехожу под опеку отца. Еще один кошмар, не так ли? Время, на которое они назначили мне повторное слушание, отличалось от того времени, которое значилось в документах. По бумагам я должен был явиться на слушание на неделю раньше. Как-то вечером, в районе половины седьмого, я смотрел телевизор, а в дверь внезапно постучала полиция. Бах-бах-бах!

7. Время от времени ты считаешь себя ни на что не годной, «жалкой, ничтожной личностью». Самобичевание тебе не чуждо.

8. Состояние счастья для тебя как что-то само собой разумеющееся.

«Это полиция! Боже, что я опять натворил?»

9. Ты не в состоянии сосредоточиться на чем-нибудь одном.

Я взбежал вверх по лестнице и был уже готов выпрыгнуть из окна второго этажа, но там-то полицейские меня и поджидали. Мой старик стоял возле двери, пытаясь их удержать, но они вломились в дом со своими собаками.

10. Ты в детстве была пай-девочкой и всегда безоговорочно выполняла поручения, которые давали старшие или друзья.

11. У тебя нередко бывает расстройство желудка.



12. Тебя часто одолевают тревожные мысли, тебе свойственно тревожиться.

Меня увезли в полицейский участок в Хорнси Роуд, местное отделение, расположенное в Финсбери Парке. В этот раз Малкольм уже не мог прийти и вызволить меня из тюрьмы, поэтому решать эту проблему пришлось моему отцу.

13. Ты считаешь себя не более нервной, чем другие, окружающие тебя люди.



14. Застенчивость не твоя подруга.

Было примерно 12 ночи. Мои родители звонили в офис Малкольма весь вечер, но его, видите ли, нельзя беспокоить.

15. Жить вредно для здоровья, тебя «напрягают» любые обстоятельства и ситуации в жизни.

Рядом с Финсбери Парком было несколько отделений полиции с камерами. На стене моей камеры был список Лайдонов, которые бывали тут раньше. Джимми и Бобби написали здесь свои имена.

16. Время от времени ты с тоном знатока говоришь о вещах, в которых не разбираешься.

Все мы сидели в одной и той же камере. Я тоже надписал свое имя и теперь присоединился к группе – офигенный клуб получился.

17. Ты краснеешь не чаще остальных.

18. Тебе легко расстроиться из-за пустяка или какой-нибудь мелочи.

В Лондоне людей арестовывали достаточно часто. Был закон, согласно которому любое подозрительное лицо могли держать сколько угодно. Но обычно все-таки не более двух часов. Это бесило больше, чем что-либо другое.

19. Ты редко замечаешь у себя сердцебиение и одышку.

20. Из твоих знакомых тебе нравятся далеко не все.

21. Когда ты тревожишься, то не можешь уснуть.

Я был один в своей камере размером восемь на десять футов. Там были крепкие стальные прутья, белая плитка и унитаз – как в госпитале для душевнобольных. Ужас. Родители вытащили меня в ту ночь, следующее судебное заседание было назначено через пару дней. После этого меня приговорили к штрафу в сорок пять фунтов. Малкольм, который отвечал за все наши финансы, объявился и заявил: «У меня с собой денег нет!» Судья, будучи мудрейшим человеком, отправил меня обратно домой в трущобы. Полицейские проводили меня вниз по лестнице и сообщили моим родителям, что если штраф не будет уплачен сегодня до половины четвертого пополудни, то меня снова упекут за решетку. Малкольм, наверное, тогда отправился куда-то обедать. Через десять минут он вернулся и заплатил штраф. Мой отец хотел убить Малкольма за его скандальное поведение. Я сам бы убил его. К тому моменту мы уже понимали, что он не изменится и так и останется непроходимым жмотом. Это было постоянной проблемой. Малкольм едва ли пытался хоть как-то заботиться о своих восходящих звездах.

22. Обычно ты спокойна, и тебя трудно вывести из состояния равновесия или расстроить чем-нибудь.

23. По ночам тебя мучают кошмары.

Единственный способ, которым можно было выманить из Малкольма деньги, – это угрожать ему, что свалишь из группы. Тогда средства внезапно откуда-то появлялись. Это происходило из раза в раз. Я не думаю, что похожие проблемы были у Стива и Пола. Они говорили так: «Малкольм никогда и никак нам не вредил!» Возможно, так оно и было. Он знал их достаточно долго, и они были более легкими на подъем. Им было просто легче справляться со всем, что происходило. «Малкольм не будет лгать! – говорили они, – Джон просто хренов нытик!»

24. Ты имеешь склонность на чем-нибудь «зациклиться» и все всегда воспринимаешь слишком серьезно.

Забавы ради мы иногда ходили в клубы для трансвеститов.

25. Когда ты нервничаешь, тебя прошибает холодный пот.

26. Твой сон беспокойный и прерывистый.

Мне всегда казалось, что гей-клубы были куда свободнее и даже безопаснее, чем другие клубы. Без геев в Лондоне в принципе бы не существовало самого понятия «ночной клуб». Если бы все клубы принадлежали натуралам, то они моментально бы превратились в пивные забегаловки.