Глаза Фрилс округляются. Марк подхватывает ее и тащит куда-то за возвышение, за спинку неудобного трона, в темноту. Гвиллион следует за ними. И только мы с Морком остаемся там, где были. Мулиартех смотрит на нас со злостью, после чего машет рукой — разойдитесь, дальше, дальше. Мы можем наблюдать то, что произойдет, от самых стен. Чтобы ни Эрешкигаль, ни Мулиартех не глянули ненароком в нашу сторону. Я уже не спрашиваю себя, почему мы остались. Потому что Мулиартех, а может, и самой богине потребуется помощь — после смертельной дуэли взглядов. И если на богиню смерти лично мне, несмотря на все приказы нашего козлоногого демиурга, наплевать, то прапрапрабабку я не оставлю, будь я хоть самим Лугом-дедоубийцей, предателем собственного племени…

Медленно-медленно поднимаются веки, профили морского змея и богини смерти парят в воздухе, почти соприкасаясь. Из-под века Эрешкигаль начинает просачиваться красноватый свет — точно густое красное вино плещется в тонкой золотой чаше. Белая стрела вылетает из Мертвящего Глаза и вонзается в центр алого свечения. Эрешкигаль запрокидывает голову, второй ее глаз широко распахнут, лицо словно сползает с лицевых костей, но она не издает не звука. Богиня глядит вверх, не на Мулиартех, слава Лиру, не на Мулиартех, кровь из прокушенной губы течет у меня по подбородку, я вытираю ее ладонью, не отрывая взгляда и вижу, как Мать Рода берет лицо ослепшей от боли Эрешкигаль в свои синие перепончатые ладони и рывком опускает, вонзая белую молнию в уцелевший глаз. По щеке богини стекает красная струйка, так же, как по моему подбородку, я не чувствую боли, это шок, может, у Эрешкигаль тоже шок, может, ей тоже не так больно?

И тут Эрешкигаль закричала. Голос ее, золотой гонг, ничуть не более хриплый, чем раньше, наполнил помещение, превратив его в купол огромного колокола. Стены задрожали и содрогнулись верхние миры от вопля слепого божества. А Мулиартех обняла богиню смерти и спрятала ее окровавленное лицо у себя на груди, в присборенном платье алого шелка, своем излюбленном мороке, на котором кровь совсем не заметна…

* * *

Мы проиграли, даже не вступив в битву. Мы проиграли, потому что столкновение между нами и черными альвами потеряло смысл еще до того, как произошло.

Потому что Мирра исчезла.

И мне остается только произнести самую бесполезную фразу в мире «Я знал, что так будет». Я знал. Что так. Будет.

Когда морок затопил наши души, когда все — даже я, даже Видар, даже Мама — поверили, что идем на смерть, Мирра изменилась. Мы шли вперед, а она отступала. Мы собирались делать свое дело ценой собственной жизни, а в ней росло изумление: как можно было так вляпаться? Вот она, смерть — настоящая, неотвратимая, ненужная… Зато мирок вокруг — игрушечный, поддельный, придуманный. Неужто за него умирать придется? Когда достаточно сказать «нет!» и вернуться в реальную жизнь, где у тебя есть все — дом, работа, планы на долгую жизнь. Пусть не самое крутое и увлекательное, но крепкое, надежное… стабильное. И не нужно напыщенных фраз вроде «Как жить дальше в затхлой пещере, осознав, сколь велик и разнообразен мир?» — если ты давным-давно втянулся в наблюдение за пляской теней на стене, разнообразный мир тебя пугает. Ты возвращаешься в пещеру по доброй воле, твердя себе, что есть свои тонкости, свой путь познания в разглядывании смутных силуэтов на серой привычной глади…

Я должен был поддержать свою женщину. Сказать ей, что наведенное предчувствие скорой гибели — не что иное, как здешнее психотропное оружие. Это проще и дешевле, чем ставить у входа в преисподнюю непобедимого стража, которого однажды ухайдакает великий герой, шляющийся по городам и весям в поисках чего-нибудь непобедимого. Гораздо удобнее поставить заслон в виде чувства, от которого весь твой разум сходится к одной-единственной мысли: ЖИТЬ!!! Жить любой ценой, потому что вот она, прямо перед моими глазами, непреодолимая и окончательная смерть, исчезновение меня в темном жерле Хаоса.

И преодолеть этот заслон может только воин, воспитанный как воин. Для обычного человека, храброго и доброго, но взращенного на почве простого житейского эгоизма, дальше нет пути.

— Эй, сильф! — радостно вопит Видар. — А демиургиня-то наша тю-тю!

Он полон азарта и жажды крови. Он вернулся из глухого тупика интриг и предательства к себе истинному — к богу и воину — и не намерен отступать. Это его родная среда: безнадежная битва ради битвы, алтарь воинской чести, ожидающий кровавых жертв, бессмысленных, но прекрасных.

— Не смей ее осуждать, — неожиданно вступается Мама. — Она вернется. Мы пришли сюда, чтобы открыть ей путь в нижние миры. Мы глупцы. Свой путь она отыщет сама и никто ей не поможет. А мы должны стоять насмерть!

Поразительная болтливость матриарха нездниц действует как окрик, как удар хлыста. Смешавшееся было войско мгновенно разворачивается веером, словно челюсть, оскалившаяся железными зубами секир.

Только мои сомнения не подвластны ни пафосным речам, ни бойцовскому азарту. Стоять насмерть? Зачем? Во имя чего? Я слишком много сражался, чтобы радоваться очередному кровопролитию, будто ребенок — новой игрушке. Смерть моих сородичей и врагов, которые тоже, по большому счету, были моими сородичами, научила меня кое-чему. Самое главное начнется потом, после битвы. Тогда, может быть, живые станут завидовать мертвым. Я видел такое — и не раз. Не хочу больше подобных зрелищ. Надо отступать.

— Здравый смысл — большая ценность в пьяной заварушке, — слышится знакомый насмешливый голос.

С невысокого камня, за которым не спрятаться и собаке, поднимается Мореход. Только что никого на этом камне не было — и на тебе, примите гостя. Видар уже целит в незваного гостя стрелой, но тетива натянута слабо: видно, что Бог Мщения не воспринимает одинокого безоружного человека как угрозу. Ну и зря. Повелитель моря Ид пострашнее любого из местных божков, хотя силу свою никогда не выказывает.

— Мирра ушла, — говорю я. Просто чтобы что-то сказать. В душе у меня стоит горечь, я чувствую ее на языке, я ощущаю ее всем телом, как будто меня окунули в настой полыни.

— Не ушла, — назидательно замечает Мореход, — а сбежала. Или ты думал, что человеческая порода такова, какой описывает себя в героических сагах? Люди умеют думать, а не только башкой стены прошибать, как некоторые… боги. — Тяжелая загорелая рука Морехода берет стрелу Видара за острие и небрежно отводит в сторону. — Кстати, не помешало бы вам у нее поучиться, у вашей предводительницы. Может, тогда бы вы поняли, ЧЕГО она испугалась.

— Смерти, чего ж еще, — ворчит Видар. Ему любопытно, кто перед ним, но он горд и глуп, как все боги. Потому и не задает лишних вопросов — ни нам, ни себе. А стоило бы.

— Думаешь, не в предчувствии смерти дело?

— Нудд, — мягко произносит Мореход, — ты вообще понимаешь, КАК думают смертные о конце пути?

— Наверняка так же, как и мы, — криво ухмыляюсь я. — Если это и произойдет, то не сейчас и не со мной. И только уткнувшись в смерть лбом, осознают: она здесь и по твою душу.

— И когда вы, фэйри, начнете понимать людей вглубь, не тормозя на пороге восприятия? — обреченно вздыхает Мореход. — Хорошо хоть ваша компания смогла сюда попасть, значит, фэйри не безнадежны. А то я уже заждался, когда вы в море Ид пожалуете…

— Ты зачем пришел? — дерзко перебивает его Бог Разочарования. И Бог Тупых Вопросом по совместительству. — Может, сказать чего хотел?

— Хотел, — не моргнув глазом отвечает капитан. — Хотел сказать, зачем вы здесь.

— С альвами поговорить, — протяжно, с наглецой заявляет Видар. — Попросить их не делать того, что они делают. Не ковать цепь Глейпнир и не провоцировать Рагнарёк.

— Альвы? — непонимающе переспрашивает покоритель моря Ид. — Ах, да! Мирра тут насоздавала всякого… сказок начитавшись. Я уж и запутался в ее придумках. Никогда не спрашивал, зачем ей столько монстров, богов, ведьм, фигни всякой? — Мореход смотрит в глаза мне, но ответ опять прилетает из незакрывающейся глотки Видара.

— Это мы-то фигня?! — ошарашенно выдыхает он. — Перворожденные и высшие для тебя фигня?

— Нет никаких перворожденных, второрожденных или третьерожденных, — начинает раздражаться самый умный среди нас. Не я, конечно. — Есть расы, каждая из которых приходит в свой срок и для своей цели. Если раса не отыщет свою цель, она погибает. Всё.

— Гм! — Бог Разочарования, оказывается, умеет думать, а не только нарываться на неприятности. — Получается, что асы не нашли своей цели?

Мореход улыбается Видару. Почти с нежностью. Как добрый, терпеливый учитель — не самому смышленому ученику.

— И не только они. Мирра тоже не нашла своей цели, — заключаю я. — Она сильна, умна и честолюбива. Но ее мир — порождение бесплодных фантазий. О приключениях, в которые она никогда не ввязывалась в реальной жизни. И не потому, что боялась — скучные интриги бывают опаснее захватывающих авантюр. Потому, что не понимала, куда и зачем ее втягивают.

— Странно, что она вообще согласилась сюда придти, — пожимает плечам Мореход. — Я и не рассчитывал на подобную щедрость.

— Зато мы рассчитывали! — морщусь я. — Уж так рассчитывали, словно перед нами не человек, а компьютерный персонаж. Пошлешь на смерть — идет. Вырубаешь — приходит в себя. Пугаешь — не боится. Доигрались, братие и сестрие. Система слетела, игра обнулилась.

— Где она теперь? Что с ней? — с непонятным для меня беспокойством спрашивает Видар. — Я не понимаю, что ты говоришь, — злой взгляд в мою сторону, — но это что-то очень плохое, да?

— Это не плохое и не хорошее, это закономерное, — отрицательно качает головой наш бесценный эксперт по человеческой психике. — Мирра и сама не знает, что весь ее мир родился из детства, которого не было. Девочке казалось, что она очень быстро повзрослела, а на самом деле — быстро притворилась взрослой. В мире людей не принято слишком долго играть в куклы — ну, в богов и монстров, если хочешь, — Мореход посылает Богу Разочарования ободряющую улыбку. — И Мирра надела маску, которую ей протягивала реальность.

— А что делать нам? — гудит голос Мамы, молчаливо слушавшей наш путаный диалог. — Ждать здесь? Идти внутрь?

— Как думаешь, зачем вы ей нужны? — мягким, чуть печальным голосом произносит Мореход.

— Мы — женская сила, которая ей нужна, — понимающе улыбается Мама. Первый раз вижу, как она улыбается. — Ее мир грустен и зол. Она — другая.

— Значит, она пыталась нами защититься, — заключает Видар. — Женской силой, воинской силой, силой любви, — он хмуро смотрит на меня. — Вот только она в нас не верит. Ей кажется, что не мы ее защищаем, а она — нас. Что мы слабаки и нас распнут любые тролли. Не говоря уже об альвах…

— Это моя вина, — бесстрастно сообщаю я. — Из-за моей нерешительности она все брала на себя и в конце концов сломалась. Я думал, ей нужно очень много свободы, и не допер, что свободы тоже может быть СЛИШКОМ много.

— Исправляй, а? — хором произносят Мама и Видар. Против такого единодушия не попрешь.

И я с мрачной рожей оборачиваюсь к Мореходу. А тот улыбается мне своей древней, как само мироздание, насмешливо-снисходительной улыбкой.

* * *

Я сижу на кухне. На своей кухне, среди любимых безделушек и разновеликих шкафчиков, собственноручно выкрашенных в серо-голубой и искусственно состаренных, чтобы было похоже на сельский дом, вокруг которого лес и поле. Шкафчики гордо демонстрируют царапины и трещинки, любовно нанесенные шпателем дизайнера, а не сотнями неосторожных рук. Имитируют долгую жизнь в гостеприимном доме. Совсем как я в своих дизайнерски состаренных мечтах — имитировала себе, имитировала древний, густонаселенный мир, который все знает, со всем справляется… А он возьми да раскройся настежь, да покажи мне свою безнадежно пластиковую изнанку. И стало видно, что он младше меня и совершенно не понимает, что с нами обоими происходит.

Мои до мелочи продуманные миры похожи на запертую комнату, забитую игрушками. Игрушками, которыми никто никогда не станет играть. Потому что надо быть умнее, надо быть практичнее, надо адаптироваться к действительности, а не бегать от нее… по волнам моря Ид. А твоим смешным девчоночьим тайнам пора умереть — тихо и безропотно, как умирают оставленные на солнцепеке без воды цветы и птицы.

И ведь не жалко нисколько! Было. Если бы мне… а сколько времени прошло с момента, как я увидела свою «сестру из Ростова»? Дни? Часы? Сон длится минуты три, вся история вселенной поместится в эти минуты, а уж несколько дней блужданий по Мидгарду-Утгарду — и подавно. Словом, если бы до встречи с сильфом мне предложили закрыть комнату с игрушками на три оборота ключа и идти путем сукиной дочки, не склонной к пустым мечтаниям… Да сделайте такое одолжение! Мидгард и Утгард земного мира не намного опасней выдуманных, на их территории экстрима всем хватит. К чему отвлекаться на фантастические берега, притягательные, но недостижимые?

Но я же достигла небывалых берегов, карту которых видела на внутренней стороне век! Я погрузилась в загадки, порожденные подсознанием втайне от разума. Я не решила ни одной, потому что загадки оказались мучительными. И разум запретил мне рисковать собой. Трусиха ли я, отказавшаяся от прозрения? Умница, остановившаяся вовремя? Слепая, не разглядевшая сокровищ в темной пещере Али-бабы? Да какого черта!

Раздраженно встаю и топаю в ванную. У меня такое чувство, что мое реальное тело не мылось в горячей воде невесть сколько дней. Хотя оно и не посещало островов моря Ид. Оно, наверное, на автопилоте пришло домой из странной квартиры, где невиданные существа загипнотизировали меня и увели с собой мою душу, село у окна на табуретку и тихо-тихо просидело до вечера, глядя в окно на зеленеющие дворы, отмечая признаки угасания лета, все еще полновесного, знойного, удушающего.

Теперь это тело нужно хорошенько вымыть, распарить усталые от спанья на сене и на земле кости, накормить человеческой пищей, уверить, что оно никогда не носило средневековых платьев, синих, словно надвигающаяся летняя ночь… А это еще кто?

В моей ванне сидит синий, как та самая летняя ночь, мужик. И смотрит на свои колени, между которыми медленно и как-то неохотно лопается соединительная пленка, как будто раньше они были сращены в… Да это же фомор! Он похож на приятелей Нудда. Но я его не знаю.

— Извини! — отрывисто произносит незнакомец, без всякого смущения вылезая из ванны мне навстречу. В чем мать родила, между прочим. Я успеваю бросить нескромный взгляд: что, он весь целиком синий? — и выпрыгнуть в коридор. Визжать? Звать на помощь? Почему-то кажется, что поднимать крик не стоит.

— Я Морак, брат Морка! — поясняет мужик, выходя из ванной целиком одетым. Я понимаю, что на самом деле он голый, потому что за три секунды не оденешься, даже если есть во что. Значит, одежда иллюзорна, а мужик не иллюзорен, часом?

И вообще. Как будто быть братом какого-то Морка — наилучшая рекомендация, дозволяющая плескаться в чужих ваннах!

— Вы с Мулиартех, Адой и Морком отправились вместе с провидцем куда-то далеко, — терпеливо разъясняет мой нежданный гость. — Так далеко, что бездна вас потеряла. Нудд и Гвиллион тоже исчезли. То есть они как бы есть, но их как бы и нет…

— Они все в море Ид, — машинально выпаливаю я.

— А где это — море Ид? — на лице Морака такое изумление, словно я заговорила на мертвом языке, да так бойко!

Пришлось вернуться вместе с любопытным визитером в кухню и завести длинный рассказ о том, что такое море Ид и почему ушедшие в плаванье по нему как бы есть, но их как бы и нет…

Дошел, конечно, черед и до рассказа о моем предательстве.

Я не стараюсь спрятаться за словами. Я предала и бросила всех, кто мне доверился. Даже Нудда, которому только что призналась в любви и обещала быть рядом. Не перед алтарем, не на священной какой-нибудь поляне, но перед свидетелями, перед небом, водой и землей, перед богами и монстрами, перед смертью и жизнью — куда уж больше-то? Ладно, муж мой пред стихиями — бессмертный, ему ничто не грозит. А остальные? Порождения моего разума, тени в тенях, воплощения детских желаний и страхов — но какими живыми я их помню! Нет прощения демиургу, предавшему собственный мир. Нет ему пути назад. Неприкосновен он и прОклят.

Сидим, молчим. Полагается ли прОклятой демиургине ухаживать за посетившим ее фомором — чаю предложить, печенья? Или еда и питье из моих рук будут с презреньем отвергнуты?

— Ерунда это все! — отмахивается Морак.

— Что ерунда?

— Мысли твои ерунда. Вы, люди, не видели того, о чем грезите. Воинов несгибаемых, верных дев, вассалов преданных и мудрых сюзеренов. В легендах подобного добра пруд пруди. Только собрано оно по крупицам со всех земель и вод. И гибнут несгибаемые-преданные в каждой легенде, самым прежалостным образом. За глупость и прямолинейность. Аой! Ну как, утешилась? — и он смотрит на меня таким теплым, братским взглядом, что прямо тянет разрыдаться.

Впрочем, рыдать сейчас — последнее дело. Глупое бабье дело. Не до того. Надо узнать, что случилось. Наверняка ведь что-то случилось, иначе не сидел бы тут синий сереброволосый незнакомец, смущаясь и не зная, как приступить к рассказу.

— А я хотел встретиться с Морком и сказать, что вернул ему судьбу.

— Как так — судьбу вернул?

— Мы с Адайей ищем наших двойняшек. Они изгоями стали, потому что Морк отказал Адайе, когда она его выбрала. Она, конечно, ужаснулась. Даже больше, чем обиделась. Зато теперь все хорошо. И очень странно.

— Что странно?

— Любовь. — Морак произносит это слово так, словно решил переменить веру.

— Что же в ней странного?

— Для вас, людей, ничего. И для нас, детей стихий, когда мы здесь, ничего. Земля — обитель любви.

— Не замечала. — Я начинаю сердиться. Что за намеки, право слово! Я замужняя женщина!

— И сильно бездна на вас гневается? — раздается неповторимый, родной голос. Нудд. Он пришел! Я вскакиваю со своего места и с размаху утыкаюсь ему в грудь, стукнувшись лбом о ключицу. Мир привычно замирает, пока я обнимаю своего брошенного мужа.

* * *

Фоморам снятся только воспоминания. Мы не умеем заглядывать в лицо своим страхам и желаниям, как это делают люди. Зато мы можем увидеть любой миг, возникающий в памяти трех стихий — огненной, водной, воздушной. Бездна рассказывает нам о себе, пока мы спим.

Теперь в нашу жизнь вошла четвертая стихия — море Ид. Мы, фэйри, еще не готовы ее слушать. Но она уже готова с нами говорить.

После золотых чертогов Эрешкигаль в каждом из нас что-то надломилось. И сил, чтобы идти дальше, не было, и ощущения, что дорога каждая минута, не было. Как будто погонщик опустил свой кнут и дал нам покой. Мы и свалились на камни, где стояли. Силы нас оставили и разум нас оставил. Я уронила голову на колени Морку, успев подумать: сон в таком месте, как переход от зала предвечного суда к пещерам наказания за грехи, может быть опасен.

Море Ид не пощадило меня. Оно пожелало говорить со мной, как с человеком. О моих страхах и надеждах.

Хель пребывала в забытьи, когда вы пришли, сказало оно. Эрешкигаль — на суде. Тласолтеотль встретит вас на пиру. На свадебном пиру. И невесту будут звать… Помба Жира!

Это она, она сидела во главе стола, не заставленного — заваленного снедью, освещенного огнями жаровен, безобразно пышного, точно сотни Лукуллов собрались со всех концов ада, чтобы устроить посмертную вечеринку. Помба Жира, что зовется женой семерых мужей, сочеталась браком с шестерыми из нас. Фомор, дух огня и камня, лоа, сильф, уриск и ас предназначались ей в супруги. Морк, Гвиллион, Каррефур, Нудд, Марк — и еще один, неизвестный мне бог верхнего мира, пышущий тоской и яростью. Все они сидели по правую и левую руку от невесты, бесчувственные и безвольные, скованные огненными цепями вроде тех, что плела Синьора Уия — но ярче, намного ярче. Никто из шестерых больше не владел собой — отныне ими владела Помба Жира. Мы, их женщины, были не в счет. И нынешний муж богини разрушающей любви — он тоже был не в счет. Легба стоял за троном Помбы Жиры, и лицо его превратилось в трагическую маску. Огненные цепи на нем горели незакатным солнцем.

Я, Мулиартех, Фрилс, Мирра сгрудились на дальнем конце стола и беспомощно наблюдали за гибелью этого мира.

После огненной свадьбы власть Помбы Жиры над всеми стихиями станет нерушимой и вселенная покатится в ад кратчайшей из дорог — тропой убийственной любви.

Все было кончено. Победы, вырванные у судьбы по пути сюда, ничего не значат. Боги и богини, ставшие на нашу сторону, бессильны. Разрушающая любовь, смеясь огненным смехом, играючи расшвыряла наше войско и убила наши надежды. Мы обречены.

И тут самая кроткая из нас обрела голос.

— У тебя нет власти над морем Ид! — произнесла Фрилс. — Я слабый человек, не демиург и не божество, но я говорю тебе: ты НИКОГДА не получишь полной власти над миром!

Она поднимается из-за стола, хрупкая и безоружная, и стоит в красном зареве печей, исторгающих жратву, не зная, что еще сказать и сделать, чтобы пробудить наших мужчин от колдовского сна. Одна против всей этой мощи. А мы четверо ошарашенно глядим на нее, сжавшись от страха. Мы ведь тоже несвободны. Любовь изменила сердце каждой из нас. И оно стало мягким и пугливым, оно трепещет при мысли, что ради последней, самой важной победы придется пожертвовать счастьем. Вырваться из золотых сетей и стать таким же одиноким и непреклонным, как эта девочка в центре страшного свадебного зала…

Я представляю себе жизнь без Морка. Длинную-длинную жизнь без своего мужчины. Жизнь, в которой нет тепла и света, а есть только воспоминание о принесенной жертве. И бесконечные мысли о том, что был ведь, был другой выход! Только я его не увидела. И осталась одна.

Мулиартех! Матерь Мулиартех, ты же помнишь, как это бывает, ты долго, бесконечно долго была одна, после того, как овдовела в одном из страшных сражений между стихиями! Твой первый муж, великий морской змей, погиб у тебя на глазах, а ты стояла за нас, за свой народ, ты довела до конца свою битву, и только потом, когда враги были повержены, ты закрыла оба глаза, превратившись из несущего смерть демона в обыкновенную плачущую женщину. Мулиартех, скажи мне, что это МОЖНО вынести… Но прабабка молчит.

— Я тоже человек, — тяжело поднимается из-за стола Мирра. — Если для победы мало быть демиургом… Я человек и я иду с тобой.

Прощай, Морк. Прощай. Никто не разорвет нашей связи. Никто, кроме меня. Надо быть достойной тебя, мой избранник, великий воин. И пускай любовь обратила в раба того, кто ничего не боялся, кто не испугался даже суда Эрешкигаль — я постою за нас обоих. Вот только ноги подгибаются. Какая все-таки неудобная штука это человеческое тело…

Никогда в жизни я не чувствовала такой боли. Есть боль, запирающая крик в горле, тело словно пытается экономить силы — даже на вопле, даже на вдохе, даже на мысли о происходящем. Боль обволакивает тебя жгучей пеленой, оседает едкой росой на коже, течет через тебя ядовитым туманом, ты сливаешься с нею всем своим существом, ты сама становишься болью, тебе некуда деваться от нее, вся вселенная заполнена страданием. А потом время, остановленное болью, делает шаг. И ты движешься вместе с ним, ты летишь сквозь пространство, как пуля, впереди у тебя только цель и смерть. Пуля тоже гибнет, попадая в цель. Почему это пришло мне в голову — сейчас?

Рядом в жарком воздухе мчится второе тело — Истинное Тело Матери Мулиартех. Мы, два морских змея, летим вперед, чтобы убивать. И если шестеро мужей закроют собой нашу главную цель, мы убьем и их. Прощай, Морк. Прощай. Я люблю тебя и всегда буду любить. Даже после того, как убью.

Я не умерла, ударив крепким змеиным черепом в грудь Помба Жиры. И никто не успел мне помешать, ни Морк, ни остальные, никто. Я лишь успела удвивиться тому, как сон перерос в явь. Надежда, что все мы спим вповалку в темной пещере и видим кошмар, один на всех, испарилась. Мысли текли медленнее, чем двигалась моя новая плоть. Она была как живая молния, я и сама не успевала понять, что делаю, а зубы уже ухватили Помба жиру поперек туловища, встряхнули раз, другой… Глаза зафиксировали движение Мулиартех, отшвыривающей со своего пути темную, в красных прожилках громаду. Слух уловил несущийся со всех сторон рев — точно вскрылась земля и выбросила из себя тысячи струй вулканических газов. Это хорошо! Мы все умрем. Лучшая из битв, первая и последняя в жизни принцессы фоморов!

— Пусти-и-и-и! Пусти-и-и-и!!! — чей это голос? Чей голос? Неужели Морка?

Время ускоряет бег. А я, наоборот, замедляюсь. Мое новое тело, тело новорожденного морского змея, мелкое и хилое в сравнении с тушей Мулиартех, прижимает Помба Жиру к земле. А в зубах у меня — ее огненная плеть, золотая семихвостка, концами которой спутаны семеро мужей богини. Если откусить вертлявую женскую руку, плеть утратит силу. Кто там рубит мою чешую, кто пытается добраться до моих глаз? Думаете, ослепнув, я отпущу эту тварь? Плохо вы меня знаете!

Пол под нами расседается, из трещин ползет магма. Быстро, так быстро бегут ее смертельные языки, гоня перед собой раскаленный воздух. Скоро они сожрут меня. Перед смертью я должна лишить силы плеть! Стискиваю зубы, кости хрустят, но не поддаются. Черт, человеческое тело, оказывается, не такое хлипкое, как кажется на первый взгляд! И кровь в нем противная на вкус, сладковато-липкая.

Бас Гвиллиона перекрывает вой «свадебных гостей». Хорошо, что бестелесная погань за столами — всего лишь декорация, бессильная причинить зло существам из плоти и крови. Плохо, что мы сами причиняем друг другу зло. Если бы знать, кто в этом зале с нами, а кто — против нас?

Хрупнув, рука поддается. Я, внутренне вздрогнув от отвращения, дергаю языком и проталкиваю отвратительный растерзанный комок внутрь, в пищевод. Жгучие нити, ядовитее щупалец медузы, ползут по моему нёбу, разрывают гортань, но я не выплюну эту дрянь, не выплюну, я еще помню, как на спор ела португальский кораблик[84] и горло мое горело, и слезы текли из глаз, но я победила тогда и должна победить сейчас!

Смахнув языком остатки золотых оков с морды, я могу, наконец, оглядеться. Женское тело подо мной больше не бьется, хотя я слышу дыхание жизни в нем. Та-ак, что ты пропустила, Ада?

Полыхающие лужи и ручьи магмы тускнеют на глазах. Гвиллион, воздев оплавленные ладони, сдерживает гнев земли. И только мы, горстка бойцов друг с другом посреди обагренной равнины. Ни накрытых столов, ни адских гостей, ничего. Огонь и камень, камень и огонь. Я обвожу глазами выживших. Мирры нет. Нудда тоже. Зато Легба и Каррефур — вот они, в собственной плоти, покинувшие тело бедной храброй Фрилс. Давно пора. Впрочем, это всё неважно. Где Морк?!

Мулиартех глядит на меня серебристым, унылым, точно осенняя луна, оком. И наклоняет морду. Я опускаю взгляд. И вижу тело мужа, распростертое, будто распятое на земле. Вот и всё. Ее муж жив, мой — нет. Впереди у меня целая вечность вдовства и огромного могущества, подаренного этим прекрасным, нафиг никому не нужным змеиным телом… Из обожженной глотки рвется вой, лупит по потолку, отражается от стен, тысячекратно повторяется вдали и замирает. Я падаю, ударившись исцарапанной щекой о камень пола.

— Ада… Ада-а-а… — тихо зовет лучший голос на свете. Голос, который я больше никогда не услышу. Если только боги не сжалились надо мной и защищенные от всего на свете потроха морского змея не лопнули под действием любовного огня и яда. Если плеть Помба Жиры убила меня, благословляю ее. Благословляю смерть и быстрый конец моих мучений.

— Полей ей голову, — врывается деловитый, смутно знакомый баритон. — Голову полей!

Распухшие веки поднимаются медленно, так медленно… Мне кажется, что они еще и скрежещут, словно створки тяжелых ворот. Лицо Морка, склоненное надо мной, окровавлено и изодрано. Наверное, моими зубами. Что, мы так и будем носить отметины, оставленные друг на друге, всю загробную жизнь?

Трясу головой, чтобы мысли улеглись. Загробная жизнь, говорите? Тогда откуда в МОЕЙ загробной жизни взялась эта паскуда?! Гад!!!

От удара моим непрошибаемым черепом Мореход взлетает, словно испуганная бабочка.

— Ты-ы-ы-ы!!! — реву я, сотрясая горячий воздух. — Ты-ы-ы-ы-ы, гадина трусливая! Почему ты не помог нам?!

— Я… — кряхтит Мореход, с трудом принимая сидячее положение, — я… помог… чем смог. Вещий сон тебе навеял. Подсказал, как действовать. Ты же все сделала правильно?

— Я горжусь вами, дети мои! — влезает бабка. Я шиплю на нее и Мулиартех улетучивается.

— Что. Здесь. Было? — вопрошаю я. Будь у меня лапы, я бы скрестила их на груди.

— Моя жена погрузила нас в сон, — произносит пожилой мужчина, седой, как лунь, и худой, как щепка. Лицо его все еще напоминает трагическую маску.

— Я тебя знаю. Ты Легба, — глубокомысленно замечаю я.

— Я тоже тебя знаю! — криво ухмыляется он. — Ты — монстр, покалечивший мою жену.

— Твоей жене оно только на пользу! — рычит полный краснолицый дядька, бровастый, как Паваротти. Только бас, а не тенор. Наверное, это Каррефур. — Не морочь ребятам голову! Кабы не они…

Пока воплотившиеся лоа бранятся, точно торговки на Привозе, я вглядываюсь в Морка, моего Морка, живого и невредимого. Ну, почти невредимого. Я дралась с ним. Или это он дрался со мной? Но мы оба уцелели, а больше меня ничто не волнует. Хотя…

— А где Мирра? И Нудд? — беспокоюсь я.

— Их здесь и не было! — ядовито заявляет Мореход, уже вполне оправившийся от небольшого — сравнительно — шлепка. — Они любезно заглянули в твой сон — по моей воле, заметь!

— Так что, свадьбы не было? — недоумеваю я.

— Была, еще как была! — вздыхает Фрилс. Она хлопочет вокруг Марка, пытаясь усадить прямо свое козлоногое сокровище. Но тяжелое бесчувственное тело уриска постоянно заваливается набок. — Хорошо, что ты меня защитила…

— Это ты нас защитила! — обрываю я вечно неуверенную в себе Фрилс. — Кажется, Помба Жире без разницы, кто из нас лично поприсутствовал, а кто во сне привиделся. Кабы свадьба состоялась, она бы всех оплела. Что ж вы, мужики, хилые такие?

Мулиартех ржет. А наши «мужики», включая Морехода, стыдливо отводят глаза — те, кто в сознании, разумеется.

— Морк, — тихо зову я, — а где же третья богиня? Где Тласолтеотль?

— Наверху, — так же тихо отвечает он. — Она ждет нас наверху. Там мы встретимся с нею и с остальными.

— С кем «с остальными»? — морщусь я, как от зубной боли. Не нравится мне эта грядущая встреча, ох, не нравится.

— Остальные — это Пожирательница душ и пожранный ею народ. А еще Мирра и Нудд, — с извечным своим оптимизмом сообщает Мореход.

Значит, нижние миры позади. Но верхние миры ничуть не лучше. Демиурги, демиурги, что ж вы за сволочь такая?..