Марина Серова

Игра на два фронта

© Серова М. С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава первая

Я проснулась от того, что кто-то стоял рядом с моей постелью и щекотал мою щеку чем-то мягким и пушистым.

– Тетя Таня, поя вставать, – раздался звонкий детский голосок прямо над моим ухом.

«Маша», – вспомнила я.

Вчера позвонила моя подруга Светка-парикмахерша и попросила меня присмотреть за ее племянницей Машей, четырехлетней девчушкой со светлыми волосами и яркими голубыми глазами, очень непоседливой и озорной. В этом я могла убедиться, когда приходила к Светлане в гости: ей часто подбрасывали племянницу, когда молодым родителям хотелось развлечься и отдохнуть. А в этот раз у Светки была плотная запись клиенток на окрашивание, стрижку, мелирование и наращивание, поэтому она попросила посидеть с Машкой меня.

– Свет, но у меня же совсем нет опыта общения с такими маленькими детьми, – сказала я.

Собственно, и не с маленькими тоже. В общем, с детьми у меня опыт нулевой. Но подругу мой довод не впечатлил:

– Тань, так ведь у меня тоже опыт практически такой же, как у тебя. Но Машка хоть и шебутная, но не вредная, как некоторые дети. Ну, пожалуйста, подруга, выручай!

И я согласилась. Машку мне привезли вчера вечером, чтобы ребенок успел немного привыкнуть ко мне.

Я сонно потянулась.

– А-а, Маш, это ты…

– Тетя Таня, поя вставать, – снова требовательно повторил ребенок.

Маша еще не выговаривала букву «р».

– Ладно, ладно, сейчас я встану, – сказала я и… перевернулась на другой бок.

Ну, надо же: именно сейчас, когда я закончила очередное расследование и планировала насладиться заслуженным отдыхом – да хотя бы поспать так часиков до… двенадцати – мне предстояло целый день провести с маленьким ребенком.

Но делать нечего: согласилась быть Мэри Поппинс, значит, придется ей побыть. Я, медленно потягиваясь, встала с постели и оглядела свою спальню: Машки в комнате не было. Куда успел усвистать этот маленький чертенок?

– Тетя Таня, а я уже здесь!

Голосок раздался из кухни, и я поспешила туда. И вовремя: Машка уже взобралась на стул и пыталась достать печенье с верхней полки.

– Я сама! – гордо заявила девчушка, но в этот момент она едва не упала со стула.

– Осторожно, Маша! – я успела подбежать к ней. – Давай, я помогу тебе.

После завтрака, состоявшего из шоколадных шариков, которые я залила молоком, и кусочков яблок и груш, я предложила Маше отправиться на прогулку в парк.

– Уяя! Пайк! Пайк! – закричала девочка, радостно подпрыгивая на месте.

На улице было тепло, небольшой ветерок ласково обдувал лицо и ворошил волосы. Маша сразу же побежала вперед, оставляя меня позади.

– Маша, подожди меня! – крикнула я.

– А я быстьее! – непоседа обернулась и показала мне язык.

В парке мы нашли детскую площадку с горками и качелями. Маша, не раздумывая, бросилась к горке. В одно мгновение она взобралась на вершину:

– Смотьите, тетя Таня! Я как супейгеёй! – замахала она руками.

– Да, ты – настоящая супергероиня!

Я подняла руки в воздух, как будто бы сама собралась взлететь.

После нескольких спусков и бесконечных качелей Маша вдруг остановилась и задумалась.

– Тетя Таня, а почему облака такие пушистые? – спросила она.

– Знаешь, Машенька, облака – это такие… большие мягкие подушки, которые летают по небу. Они могут быть разного цвета: белые, серые, а иногда даже розовыми на закате солнца.

– Озовыми? – удивилась девочка. – А давайте найисуем озовое облако!

– Отличная идея! – согласилась я. – Давай вернемся домой и нарисуем.

Дома я достала из пакета, которым снабдила меня Светка, краски и альбом для рисования. Маша с энтузиазмом начала рисовать облако, но вскоре у нее возникла другая идея.

– Теть Таня, а можно я наисую уадугу? – спросила она.

– Ты хочешь нарисовать радугу? – уточнила я.

– Да, да! – закивала она и уже начала смешивать краски на палитре.

– Ну, конечно, можно!

Девочка с серьезным лицом начала рисовать, высунув от напряжения кончик языка. Вдруг она, не удержавшись, размахнулась кистью, и краски разлетелись по всему столу.

– Ой! – воскликнула она, посмотрев на свои руки, покрытые яркими цветами. – Я – художник!

– Да, ты – настоящий художник, – согласилась я и отправилась на кухню за тряпкой.

Вытирая следы со стола, я предложила:

– Машенька, давай попробуем не разрисовывать весь дом.

После рисования мы решили устроить небольшой пикник на балконе. Я нарезала фрукты, а Маша с удовольствием угощала куклу, которую взяла с собой.

– Кукла Даша, ты должна попьёбывать это вкусное яблоко, – сказала Маша, поднося кусочек к кукле.

– А ты сама-то его пробовала? – спросила я.

– Нет еще, но я знаю, что оно вкусное, – ответила девочка, продолжая кормить куклу.

Вечером мы с Машей устроились на диване с книжкой. Я читала сказку о принцессе и драконах, а Маша, затаив дыхание, слушала, время от времени задавая вопросы.

– Тетя Таня, а даконы бывают настоящими? – спросила она.

– В сказках – да, а в настоящей жизни – нет, – ответила я. – Но они могут быть очень интересными и даже дружелюбными.

– Я хочу дьюжить с даконом, я буду летать у него на спине, вот!

Вскоре пришла Светка и увела Машу, которая уже отчаянно зевала.

– Спасибо тебе, подруга, – на прощание сказала Светлана.

Прошло несколько дней. Я встретилась с другой своей подругой – Ленкой-француженкой, походила по модным бутикам и обновила свой гардероб. Заказы на расследование все не поступали, и я уже начала не на шутку беспокоиться. Но вот наконец-то затренькал мой телефон.

– Алло, – сказала я, взяв трубку.

– Татьяна Александровна! – женский голос прозвучал с каким-то отчаянием. – Это вы?

– Да, это я, – ответила я.

– Татьяна Александровна! Мне… нам необходима ваша помощь! Моя подруга… в общем, она сейчас находится в больнице и…

Женщина сильно волновалась и, видимо, поэтому не договаривала до конца и делала частые паузы.

– Пожалуйста, успокойтесь, – попросила я, – и скажите, как к вам можно обращаться?

– Екатерина Красильникова, – сказала женщина. – В общем, подруга в больнице, но…

Опять пауза.

– Послушайте, Екатерина, я предлагаю встретиться и поговорить о вашей ситуации в спокойной обстановке. Потому что в любом случае – это не телефонный разговор. Вы согласны? – спросила я.

– Да, конечно, согласна! – воскликнула Екатерина.

– Записывайте мой адрес или вам удобно встретиться где-то на нейтральной территории? – спросила я.

– Мне все равно, лишь бы побыстрее, потому что счет идет на минуты! – снова взволнованно проговорила Екатерина.

– Хорошо, тогда записывайте адрес, – я продиктовала его, – и я вас жду. Сколько времени вам необходимо, чтобы добраться до меня?

– Около получаса, я тут недалеко нахожусь, – ответила Екатерина.

– Отлично! Тогда я вас жду, – сказала я и отключилась.

Я решила быстро навести порядок в гостиной и взялась за дело. Первым делом убрала лишнее с дивана, протерла полы и вытерла пыль с мебели. У меня еще осталось время для того, чтобы принять душ и причесаться.

Как раз когда я наводила последние штрихи, раздалось пиликанье домофона.

– Кто? – спросила я.

– Это Екатерина, я вам только что звонила, – назвала себя женщина.

– Да, да, я помню, проходите, пожалуйста, – сказала я и нажала на кнопку на трубке домофона.

Через пару минут я уже встречала в тамбуре Екатерину. Это была молодая стройная светловолосая женщина лет двадцати восьми – тридцати в элегантном брючном костюме цвета топленого молока.

– Прошу, – пригласила я Екатерину и посторонилась, пропуская женщину в прихожую.

В гостиной я расположилась в своем любимом кресле, а Екатерина села на диван.

– Итак, чем я могу вам помочь, Екатерина? – спросила я.

– У моей подруги, ее зовут Маргарита, Маргарита Белодворчикова, случилась беда: пропала ее дочка. Аришке всего три с половиной годика…

Екатерина смахнула подступившие слезы.

– Как это произошло? Девочка, что же, осталась без присмотра? – спросила я.

– Нет, ну что вы! Рита – очень ответственная и трепетная мама, она глаз не спускает с Ариночки. Но получилось так, что, когда они возвращались с прогулки и уже были на пороге собственной квартиры, Риту кто-то ударил по голове, – сказала Екатерина.

– Маргарита видела, кто на нее напал? – уточнила я.

– Нет, в том-то и дело. Рита полезла в сумку за ключами, и в этот момент на нее напали со спины. Рита потеряла сознание, а когда пришла в себя, то Ариши рядом с ней уже не было, – сказала Красильникова.

«Значит, нападавший оглушил мать и забрал ребенка, – подумала я. – Стало быть, похищение было спланировано и подготовлено. Не исключено, что преступник выследил Маргариту, когда она с дочерью подходила к квартире, и сделал свое черное дело».

– Когда все это произошло? – спросила я.

– Вчера.

– Кто обнаружил вашу подругу? – задала я следующий вопрос.

– Соседка Риты, она проживает в том же подъезде, только на другом этаже. Кажется, на два этажа выше, я точно не знаю. Так вот, она отправлялась на дежурство, лифт не работал, поэтому женщина спускалась пешком. И… увидела Риту. Она лежала около двери своей квартиры без сознания. Женщина сразу вызвала скорую помощь и полицию. Вернее, она сначала сама попыталась помочь, ну, чтобы привести ее в чувство. Но у нее ничего не получилось, Рита так и лежала без сознания. Соседка сначала подумала, что Рите вдруг стало плохо, что она потеряла сознание и упала. Или же она могла оступиться, упасть и уже потом потерять сознание. Но когда соседка увидела на двери капли крови, то поняла, что произошло нападение. Собственно, когда приехала полиция, их эксперт дал предварительное заключение, что Риту кто-то сильно ударил головой о дверь. Поэтому и осталась кровь, – сказала Екатерина.

– Поскольку соседка знала Маргариту, то проблем с ее идентификацией не возникло, я правильно поняла? – спросила я.

– Не возникло, – подтвердила Красильникова. – Тем более что рядом с Ритой находилась ее сумка, а в сумке – документы. Полицейский эксперт сразу принялся за дело. Ну, начал осматривать входную дверь, стену рядом с ней на предмет отпечатков пальцев. Потом занялся полом в тамбуре, тоже надеялся отыскать какие-то следы… Извините, я всех подробностей не знаю. Это мне уже потом эта соседка рассказала, которая нашла Риту. Оказывается, она дождалась приезда и полиции, и скорой.

– А где сейчас находится Маргарита? Не случайно же приехала скорая, ведь так? – спросила я.

– Да, конечно. Она сейчас в больнице. Когда Риту спустили на носилках на первый этаж, ее понесли к машине скорой. И когда носилки уже хотели занести внутрь машины, Рита пришла в себя и начала кричать, – сказала Екатерина.

– Кричать? – переспросила я.

– Да! Она ведь вспомнила, что возвращалась домой вместе с Аришей. И вдруг поняла, что дочки рядом с ней нет, а сама она лежит на носилках. Представляете, в какой ужас она пришла? Рита порывалась вскочить, ее с трудом удалось удержать на месте. Ведь неизвестно было, какие повреждения ей нанес преступник. Она сказала, вернее, спросила, где Ариша, где дочка. Ее спросили, помнит ли она, что с ней произошло, почему она оказалась на носилках в скорой. Конечно, Рита этого не помнила. Она только твердила, что Ариша была с ней, а теперь ее нет, что она куда-то делась, и требовала вернуть ей дочку. Правда, потом Рита вроде бы припомнила, что они с Аришей уже почти подошли к своей двери, и она полезла в сумку за ключами и на секунду выпустила ручку Ариши из своей. А потом ее кто-то толкнул в спину, а затем ударил головой о дверь. Больше она ничего не помнила…

– В какую больницу отвезли Маргариту? – спросила я.

– В Первую клиническую, ну, это бывшая Первая Советская, – ответила Екатерина.

– Скажите, Маргарита замужем? – задала я следующий вопрос.

– Замужем, но, кажется, они собрались разводиться или даже уже оформили развод, – ответила Красильникова. – Понимаете, хотя мы с Ритой и подруги с первого класса школы, можно сказать, но Рита очень неохотно рассказывает о своей личной жизни. А я и не лезу лишний раз. Сама прошла через развод, поэтому знаю, что это такое.

– Сколько лет Маргарите? – спросила я.

– Двадцать девять, – ответила Екатерина.

– Кто по профессии ваша подруга? – задала я следующий вопрос.

– Рита окончила наш медицинский университет и какое-то время проработала в детской поликлинике, она ведь педиатр. Но потом ей пришлось оттуда уйти и сменить специализацию, – сказала Красильникова.

– А с чем это было связано? – спросила я.

– Дело в том, что Рите там, в поликлинике то есть, устроили настоящую травлю. Попалась одна такая вредная врачиха. Просто не давала Рите житья. Ну и выжила ее. Подруга пошла на курсы косметологов, успешно их закончила и устроилась косметологом в Центр эстетической медицины «Афродита». К тому же, насколько мне известно, Рита имеет небольшой круг частных пациентов, – объяснила Екатерина.

– А муж Маргариты, чем он занимается? – поинтересовалась я.

– Владислав тоже врач, как и Рита. Они вместе учились в медицинском университете, а потом Владислав выбрал специальность пластического хирурга и стал работать в клинике Виктора Васильевича Преснепольского, это его дядя, брат отца.

– Скажите, у Маргариты были недоброжелатели? – спросила я.

– Недоброжелатели? – с удивлением в голосе переспросила Красильникова.

– Да, именно. Ведь ничего не происходит просто так. То, что дочка вашей подруги исчезла, когда кто-то напал на ее мать, говорит о многом. Например, кто-то, кто негативно относится к Маргарите, захотел ей за что-то отомстить. И похитил ребенка. Это один из вариантов, – заметила я.

Поскольку Екатерина молчала, я спросила:

– Что скажете?

– Даже и не знаю, что вам ответить, Татьяна Александровна. Единственное, что пришло в голову, когда вы спросили о недоброжелателях, так это свекры Риты. Точнее сказать, свекровь – Евгения Михайловна Преснепольская, – ответила Екатерина.

– А свекор? Он тоже негативно относился к Маргарите? – уточнила я.

Александр Ципко

– Ну, свекор… В общем, в их семье всегда всем заправляет Евгения Михайловна. Как она скажет, так все и происходит. А Семен Васильевич полностью погружен в науку.

– Свекры Маргариты – тоже врачи? – спросила я.

Неосталинизм и «красный» патриотизм. Новая «концепция» истории и нравственный кризис

– Нет, они биологи. Семен Васильевич – профессор, возглавляет лабораторию, Евгения Михайловна – преподаватель на кафедре. Нет, Семен Васильевич особого негатива к Рите не проявлял, по ее словам. А вот свекровь – это настоящая свекобра! Очень надменная, она на людей ниже ее по статусу смотрит, как на грязь из-под ногтей. Евгения Михайловна сразу невзлюбила мою подругу, начала внушать Владу, что она ему совершенно не пара. В общем, была категорически против их женитьбы. Да и вообще, Риту она не воспринимала всерьез. Подруга рассказывала, что Евгения Михайловна всегда закатывала глаза и вскидывала брови, стоило Рите только рот открыть.

– Но неужели ваша подруга ничего не говорила Владиславу о таком к ней отношении со стороны его матери? – удивилась я. – Это же элементарное неуважение к выбору сына.

Все-таки дискуссия, спровоцированная авторами «Концепции курса истории России 1900–1945 годов», которую предполагается положить в основу нового учебника, во всех смыслах плодотворна. Сам факт появления концепции «рационального» подхода к «Большому террору» конца 30-х свидетельствует об определенных сдвигах в нашем общественном сознании. Согласитесь, что 30–40 лет назад, в эпоху развитого социализма, даже самый заядлый сталинист не рискнул бы вслух сказать, что «террор был поставлен на службу задачам индустриального развития», или же что «репрессии выполняли и функцию устрашения тех, кто нерадиво работал». В советское время на подобные признания вряд ли бы решился представитель официальной истории КПСС хотя бы потому, что в нем, в этом признании, сквозит неверие в мобилизующую роль идеалов социализма. Раньше все-таки советская интеллигенция в основном верила, что не будь «сталинских извращений», социализм мог бы быть более щадящим, человечным.

– Говорила, – вздохнула Екатерина, – только Влад объяснял все это тем, что ну вот такая у него мать. Что просто не нужно принимать ее слова близко к сердцу. Евгения Михайловна даже сказала, что не позволит Рите взять их фамилию, – продолжала Екатерина.

У авторов «концепции», наших современников, уже нет никаких «шестидесятнических» иллюзий по поводу мобилизационных ресурсов идеи социализма. Но они при всем при этом полагают, что социализм для нас был императивом истории, а потому его надо было строить на том, на чем можно было строить, то есть прибегая к механизмам страха, принуждая к труду и дисциплине репрессиями. Интересно, что чем жестче авторы «концепции» выпячивают свой патриотизм, тем они снисходительнее относятся к преступлениям Сталина. Правда, у них патриотизм проявляется как антизападничество, в духе позднего славянофильства Константина Леонтьева. Авторы исходят из несовместимости российских общественных отношений с европейским укладом. Но также из традиционной советской оценки и Ленина и Октября как единственно возможного средства преодоления российской отсталости и индустриализации страны.

«Интересно… Что-то это напоминает. Ах да, кажется, был аналогичный случай, только в киношной династии. Знаменитые актеры тоже были против женитьбы сына на высокой блондинке, тоже считали ее не подходящей для сына. А он все равно женился назло предкам. Правда, позже этот брак распался», – вспомнила я.

Философию авторов «концепции» можно было бы назвать и брутальным коммунизмом, и брутальным патриотизмом. Жизнь человеческая, более того, жизнь миллионов для них, авторов, — это ничто по сравнению с самим процессом «штурмового продвижения к экономическим и социальным вершинам». За «концепцией» стоит какой-то странный патриотизм, какая-то странная любовь к своей Отчизне, когда одновременно самих соотечественников тебе совсем не жалко, когда тебя абсолютно не интересует человеческая, национальная цена побед того же Сталина.

– Но ведь Маргарита не поэтому оставила свою девичью фамилию? Не потому, что свекровь была против? – уточнила я.

– Да, конечно, причина была совсем не в свекрови, – кивнула Екатерина. – Просто Рита осознанно захотела оставить свою фамилию. Она сказала, что ее родители нисколько не хуже родителей Влада. Правда, они без статусных регалий, должностей и научных званий, но это ничуть не умаляет их достоинств. Кроме того, Рита вообще самодостаточная женщина.

Обратите внимание — сталинисты никогда не проявляют интереса к реальным экономическим, социальным результатам всех этих сталинских побед. В рамках этого мировоззрения причудливым образом соединяется и функциональная трактовка террора как средства строительства новой жизни, и идея особой русской, противоположной Западу цивилизации, и, наконец, все это скрепляется марксистской трактовкой истории как необратимого движения к коммунизму. Мы имеем здесь дело со смесью взаимоисключающих идей. Речь идет об изначальной несовместимости марксистского интернационализма с верой в особую, российскую цивилизацию. В рамках такого мировоззрения возникает уйма кричащих противоречий. Но сторонники брутального патриотизма их не видят. Как совместить радость по поводу побед «штурмового движения к высотам социализма» с верой в самоценность особых российских общественных отношений? Ведь сама идея строительства социализма предполагает разрушение всех прошлых, и прежде всего патриархальных укладов, в том числе и российского.

– А кто по профессии родители Маргариты? – спросила я.

У авторов «концепции» нет понимания того, что идея уникальности российского уклада жизни, идея особой русской цивилизации несовместима с марксизмом как с наукой об универсальных закономерностях истории. Хорошо, вы скажете, как делает сейчас Зюганов, что наша особенность как раз и состояла в том, что мы больше, чем другие европейские народы, были духовно предуготовлены к «коллективистскому способу производства». Но если это так, то тогда весь марксизм с его учением о столбовой дороге человеческой цивилизации, о неизбежности перехода от феодализма к капитализму и соответственно от капитализма к социализму рушится.

– Зинаида Дмитриевна и Григорий Павлович – инженеры-технологи на производстве, – сказала Красильникова.

Единство протиоположностей: коммунисты-славянофилы

– А Маргарита – единственный их ребенок? Или у нее есть сестры и братья? – уточнила я.

– Нет, Рита одна у родителей. Как, впрочем, и Влад, – ответила Екатерина. – Татьяна Александровна, но почему вы спросили о недоброжелателях Риты? – помолчав, спросила она.

К сожалению, до сих пор никто не обратил внимание, что на самом деле философия «концепции» — это откровенный плагиат, пересказ основных постулатов идеологии КПРФ. Все та же смесь позднего славянофильства, учения об особой русской православной цивилизации с поклонением и Ленину, и Сталину, которые уничтожили эту якобы так любимую Геннадием Андреевичем российскую цивилизацию. Справедливости ради надо сказать, что у самих вождей большевизма как настоящих марксистов, в отличие от авторов концепции, никаких царистских иллюзий не было. Все-таки марксизм, как материализм и атеизм, не склонен к обожествлению исторических деятелей, хотя признает роль их поступков и решений в человеческой истории. И, кстати, когда Сталин говорил, что для «меня незаменимых людей нет», то он мыслил в данном случае вполне по-марксистски.

– Ну, я ведь вам уже сказала, что, возможно, кто-то мог похитить ее дочку, желая за что-то отомстить.

Можно сказать, что религиозное возрождение в современной России проявляется и в причудливой форме поклонения Сталину как спасителю СССР и идеалов социализма. При том, что на поверку, как недавно говорил Владимир Путин, эти идеалы оказались не только пустыми, но и кровожадными, во имя этих идеалов убивали самых талантливых, самых самостоятельно мыслящих и достойных россиян. Подобное поклонение Сталину я потому и называю брутальным патриотизмом, ибо за ним стоит спокойствие палача, расстрельщика, взирающего, как в конвульсиях умирают его жертвы.

– Но потом вы стали подробно расспрашивать о Ритиных свекрах. И когда я сказала, что свекровь настроена против Риты… вы что же, считаете, она способна на такое?! – воскликнула Екатерина.

Возьму на себя смелость сказать, что вообще нынешнее поклонение Сталину как государственному деятелю идет у многих наших современников не столько от проснувшегося патриотизма, сколько от непреодоленного рабства, дефицита чувства личности, собственного достоинства, от дефицита способности к самостоятельному мышлению. Все-таки советская традиция обожествлять вождей большевизма идет от старых, царистских настроений. Правда, сейчас холопство, преклонение перед именем Сталина происходит не от рабского, крепостного состояния, не от невежества, не от сирой жизни, в которой нет просвета, а просто от духовной лени, сытости. При всей образованности современного россиянина он, как мне кажется, душой меньше погружен в российскую историю, чем его пращур, крепостной крестьянин, обожествлявший царя-батюшку. В этом желании оправдать, объективизировать Сталина есть какое-то идущее из глубин сознания восхищение его способностью полностью подавить в себе совесть, стыд, чувство греха. Это тот случай, когда характерное для русских апокалипсическое восприятие истории как серии неизбежных катастроф дополняется восприятием запредельного зла, немыслимых преступлений как откровения божьего.

– Все может быть, Екатерина, – спокойным тоном ответила я.

– Но ведь это… это же просто ужас какой-то!!

Этот брутальный или «красный» патриотизм, который лег в основу «концепции», на самом деле никакой не патриотизм. Подлинный, классический, европейский патриотизм предполагает не только отечестволюбие, «любовь к родным пенатам», не только восхищение и гордость за свершения своих предков, но и чувство национального единства, личной ответственности за жизнь и благосостояние своих соотечественников. Но брутальному патриоту-сталинисту абсолютно безразличны судьбы миллионов его сограждан, а, может быть, и судьба его собственных предков, сгинувших под катком «штурмового продвижения» к социализму. Российский дореволюционный патриотизм в лице Николая Бердяева, Петра Струве, Семена Франка был скреплен и религиозным чувством. А здесь ничего — ни религиозного, ни морального, ни национального чувства, ни работы ума, а только тупое упоение гением репрессий.

Красильникова не смогла сдержать негодования.

Я отнюдь не сторонник противопоставления сталинизма русскому марксизму. Красный патриотизм потому и красный, что он вырос из марксизма, из марксистского отрицания и религиозных чувств, и, как говорил Маркс, отрицания буржуазной морали и буржуазного права. Любой гуманитарий, прошедший школу «Вех» и изучавший марксизм, знает, что в так называемом «научном социализме», в учении Маркса о диктатуре пролетариата тоже было много брутального. Характерное для Маркса оправдание «революционного терроризма» само по себе тоже несет в себе много брутального. Брутальность этой теории состояла и в убеждении, что «насилие является повивальной бабкой истории», и в убеждении, что есть классы, которым уготовано счастливое будущее, и есть «реакционные классы», к примеру, крестьянин-частник, которые уже «отжили свое». Когда виднейший теоретик марксизма, соратник Ленина Григорий Зиновьев заявил в 1918 году, что те «десять миллионов», которым большевики не могут «ничего сказать, должны быть ликвидированы», то он, конечно, руководствовался учением Маркса о «реакционных классах».

«Да, ужас. Причем, ужас ужасный», – подумала я, вспомнив подобную историю, которую мне пришлось распутывать в самом начале моей карьеры частного детектива.

– Екатерина, вы сказали, что вместе со скорой приехали и полицейские. Стало быть, полиция уже завела дело о похищении ребенка и принимает все меры к розыску. Тогда почему вы обратились ко мне? – спросила я.

Препятствие — собственный народ

– Но ведь известно, насколько неповоротлива наша полиция. А тут речь идет о маленьком ребенке. Дорог каждый час, да что там час – каждая минута на счету. Прошли уже сутки, а результата нет. Поэтому я и решила обратиться к частному детективу. Рита сейчас в таком состоянии, что ей просто не под силу заниматься всем этим. Я знаю, сколько вы берете за свои услуги, я принесла аванс.

С этими словами Екатерина вынула из сумочки купюры и положила на журнальный столик.

О том, что для большевизма, основанного на марксизме, рано или поздно в роли врага, в роли препятствия на пути к коммунистическому раю окажется собственный народ, и прежде всего российское крестьянство, авторы «Вех» написали в 1914 году, почти за десять лет до красного террора. Собственно, большевизм — это и есть революционный терроризм. И от этого никуда не деться. Большевизм как разновидность революционного социализма, писал Семен Франк, отличается от старых российских народников тем, что он любит уже не живых людей, не живой русский народ, а лишь свою идею, идею коммунизма, идею всечеловеческого счастья. А в своих современниках большевик, как носитель абсолютной истины, видит лишь и «виновников мирового зла», класс эксплуататоров, и жертвы этого зла, людей, живущих в капиталистическом обществе, а потому развращенных миром частной собственности. Поэтому большевик во имя «штурмового движения» к вершинам коммунизма с самого начала готов уничтожить врага, представителя эксплуататорских классов и соответственно духовно готов к тому, чтобы пожертвовать своим нынешним, несовершенным народом, и прежде всего крестьянством с его «частнособственнической идеологией». И когда, к примеру, Сталин рассказывал Черчиллю о своих террористических хлопотах, о несознательности крестьян-единоличников, «которые не признавали советскую власть» и которые, кстати, как у Григория Зиновьева, составляли все те нежелательные десять миллионов, то он, конечно же, мыслил в категориях учения о классовой борьбе.

– Так вы возьметесь за это дело, Татьяна Александровна?

Красильникова умоляюще посмотрела на меня.

– Хорошо, – кивнула я. – Но сначала необходимо составить договор на оказание услуг.

Не могу не сказать — все, что пишет и говорит, к примеру, автор или один из авторов «концепции» профессор Александр Данилов о сталинской коллективизации, тоже пронизано той же большевистской ненавистью к крестьянину-собственнику. «Но ведь именно Сталин спровоцировал голод начала 30-х», — спрашивал профессора Данилова ведущий программы «Диалог» на «Вести-24». «А что же ему было делать, — отвечал профессор, — ведь надо было покупать трактора. И к тому же крестьяне всегда прятали от советской власти излишки. Они прятали от власти излишки и в 30-е».

– Конечно, конечно. Оформляйте все как положено, – сказала Екатерина.

За всеми этими разговорами о крестьянах, прячущих от власти «излишки», стоит, даже кричит чисто большевистское отношение к крестьянину как врагу, большевистская ненависть к крестьянину-собственнику. У профессора просто отсутствует понимание того, что российский крестьянин, который в начале 30-х уже был членом колхоза, тоже человек, что крестьянин, как и Сталин и все другие «строители социализма», имеет право на жизнь, что даже если он что-то прячет от власти, то прячет свое, созданное своим трудом, что сама власть поставила его перед выбором — или спрятать, или умереть от голода. Этому профессору и в голову не приходит мысль, что власть, которая обрекает на смерть миллионы своих сограждан, на самом деле просто антинародна. Впечатление такое, что этот историк смотрит на погибшую часть народа, как варвар-завоеватель смотрит на покоренное им племя, как на нечто чужое, что можно или сохранить, или уничтожить.

– И еще один вопрос, – сказала я, когда договор был подписан. – Вам известно имя следователя, который ведет дело о похищении?

– Кажется… Гир… нет, Кирия…

История и мораль

– Может быть, Кирьянов? – подсказала я.

– Точно! – воскликнула Красильникова. – Кирьянов.

– Хорошо, Екатерина. Вот моя визитка, – я положила на столик прямоугольничек плотной бумаги. – Здесь мои телефоны, звоните в любое время дня и ночи. Мне нужны и ваши координаты.

На мой взгляд, шок, который вызвала у российской общественности «концепция» учебника истории России 1900–1945 годов, как раз и объясняется резонансом от соединения брутального марксизма с брутальным патриотизмом. И марксизм, и наше позднее славянофильство в лице Константина Леонтьева являются противниками европейской христианской цивилизации, которую они называли «буржуазной», «торгашеской». Тяга, отрывающая авторов «концепции» от нормальной человеческой морали, оказалась в данном случае запредельной. Согласен с Юлией Кантор (Юлия Кантор, \"Колючая проволока от самих себя\", 07.10.2008, http://www.vremya.ru/2008/185/13/214243.html), что фраза «террор был поставлен на службу задачам индустриального развития» звучит как перевод немецких текстов 30-х годов.

– Да, конечно.

Красильникова написала на листе бумаги свой адрес и телефон.

И здесь встает самый важный вопрос. Почему подобного рода тексты, очень напоминающие цитаты из «Краткого курса ВКП (б)» Сталина, приправленные рассуждениями Данилевского и Леонтьева о несовместимости российских базовых ценностей с европейскими, стали появляться именно сегодня, спустя более чем полвека после разоблачения Хрущевым на ХХ съезде КПСС так называемого «культа личности Сталина» и спустя без малого двадцать лет после самоубийства КПСС? Не могу не сказать, что и в 60-е, и в 70-е, не говоря уже о 80-х, даже самый закоренелый сталинист не решился бы оправдывать репрессии как «средство укрепления трудовой и исполнительской дисциплины». Что-то со всеми нами и со страной происходит, если подобные взгляды стали новым словом нашей исторической науки. Сама по себе возможность полного вытеснения морального подхода к историческим деятелям «функциональным» или «социологическим» говорит о слабости нашего нравственного сознания. Во времена революции нравственное сознание подавлялось идейным фанатизмом, жаждой мести, расправы. А что стоит за нынешним нравственным кризисом?

– Значит, мы с вами на связи, – сказала я, когда Красильникова уже вышла в тамбур.

Проводив подругу Маргариты Белодворчиковой, я стала думать, что следует сделать в первую очередь. Ну, разумеется, мне необходимо приготовить завтрак, ведь работы предстоит на целый день. Поскольку легкий душ я уже приняла, я сразу же отправилась на кухню. Там я быстро разогрела в микроволновке два голубца, нарезала помидоры, огурцы и укроп и заправила салат оливковым маслом. Позавтракав, я сварила свой любимый напиток, налила кофе в чашечку и начала, не торопясь, его пить, смакуя каждый глоточек.

Понятно, что сталинист — это особый склад души. На мой взгляд даже — это человек без души. Но более интересен анализ почвы, из которой произрастает вся эта странная идеология. Надо вспомнить, что идеология КПРФ как разновидность нынешнего патриотизма, с его пытками реабилитировать Сталина как государственного деятеля, появляется в начале 90-х и является реакцией на распад СССР, на утрату традиционной российской державности. В условиях кризиса государственности, утраты национальной почвы под ногами людьми начала овладевать ностальгия о тех временах, когда страна была сильна и ее боялись. Именно в начале 90-х произошло характерное для брутального патриотизма отделение ценности государства от ценности человеческой жизни, произошел отказ от ценностей гуманизма и моральной оценки национальной истории. И справедливости ради надо сказать, что на то были причины. У нас в истории России мало государственных деятелей, которые бы и заботились о державной мощи России, и одновременно проявляли бы уважение к достоинству своих подданных. Александр II, царь-освободитель, был исключением из правила. Экзальтированное отношение к царям-государственникам, и в частности к Сталину, идет еще и от особого, мессианского склада российской души. У нас нет особого интереса к моральным, человеческим качествам политиков. Российского человека легче, чем другого, соблазнить невозможным, тем, чего не было никогда и ни у одного народа. Еще в годы красного террора в 1918 году Николай Бердяев заметил, что зверства в нашей революции было так много из-за соединения российского мессианизма с катастрофичностью русского интеллигентского сознания.

Ополоснув чашку из-под кофе, я вышла на балкон и выкурила сигаретку. Потом вернулась в гостиную собираться. Екатерина сказала, что дело о похищении Арины ведет Кирьянов. Отлично! Сейчас я поеду в Управление полиции и узнаю, что полицейские уже успели выяснить. Но сначала я решила посоветоваться со своими магическими костями. Это уже стало традицией: перед каждым новым расследованием гадать на двенадцатигранниках.

Но беру на себя смелость утверждать, что этот брутальный патриотизм, это обожествление палачей-государственников не было бы все-таки возможно, если бы у нас не сохранилось в массовом сознании «красное» отношение к нашей истории, не укоренилось бы убеждение, что без Ленина, без Октября Россия не смогла бы ответить на вызовы истории, решить задачи индустриализации, культурной революции. Драма наша состоит в том, что часто даже интеллектуалы, ненавидящие Сталина и сталинистов, порой остаются в «красном» плену, остаются в старом советском убеждении, что с «дикостью» и «отсталостью» царской России нельзя было покончить без большевиков. Однако от убеждения, что большевики благодаря Ленину спасли Россию от традиционной отсталости, остается всего один шаг до расстрельной философии. Разница между ленинцами-антисталинистами и сталинистами состоит только в том, что вторые в отличие от первых делают все возможные и необходимые выводы из посыла, будто без большевиков не было бы ни Днепрогэса, ни Гагарина.

Я достала из черного замшевого мешочка додекаэдры, подержала их в ладони, мысленно задала вопрос, что мне ожидать в этом расследовании, и метнула кости на журнальный столик. Увидев выпавшую комбинацию цифр, я поняла, что кости дали мне благословение. Эта комбинация – я уже успела выучить наизусть толкование всех цифр – сулила успех в моих начинаниях.

Разговоры Геннадия Зюганова о спасительной роли Октября не слишком отличаются от рассуждений на эту тему известных либералов, авторов книги «От Кромвеля к Путину». Вообще, видимо, нельзя забывать, что почти все идеологи нашего демократического движения были убежденными марксистами.

Ну а теперь нужно позвонить Владимиру и узнать, на месте ли он. Ведь его могут вызвать на совещание, и тогда я зря потеряю время. Я набрала знакомый номер:

– Алло, Володь?

Но если это так, если действительно задача эпохи состояла в переходе России от капитализма к социализму, и если соответственно было неизбежно кровопролитие Гражданской войны, то тогда, если быть логичным и последовательным, надо признать, что и Сталин, воплощавший в жизнь «заветы Ильича», тоже был на уровне задач уже своей эпохи.

– Он самый. Ты, что ли, Тань? – в свою очередь спросил Владимир.

Многие наши интеллектуалы, называющие себя «либералами», как будто «отключают» мораль в своей душе, когда речь идет об Октябре и последующей Гражданской войне. Но когда речь идет уже о последующих репрессиях Сталина, о репрессиях 30-х–40-х, то тут мораль «включается», и душа со всеми ее ресурсами работает на надрыве. Авторы же «концепции», о которой здесь идет речь, идут на полную и окончательную заморозку души. Они вообще отказываются не только от моральной оценки и «красного», и сталинского террора, но и моральной оценки всей российской истории. Иногда ленинцы-антисталинисты ссылаются на различия между террором Гражданской войны и террором эпохи индустриализации. Конечно, эти различия существуют. Необходимо признать, что «красный» террор, на который как-то отстраненно смотрели «шестидесятники», шел не столько от личных пороков вождей большевизма, сколько от их идейного фанатизма, от сумасшедшей веры в правоту Маркса о неизбежности коммунизма. На сталинском же терроре более выпукло выражена печать морального уродства его автора. Ленин и Троцкий все же стремились не привносить в свою расстрельную политику ничего личного и не использовать ее для сведения счетов со своими противниками и обидчиками. На фоне Ленина Сталин выглядит мстительным палачом, который получает удовольствие от своего права вершить суд над жизнью и смертью своих жертв.

– Я, что ли, Володь, – в тон ему ответила я.

– Ты в своем репертуаре, – вздохнул Владимир.

Но все же моральный подход к истории не может работать с исключениями. Он или есть, или его нет. Невозможно всерьез бороться с брутальным патриотизмом, пока мы не восстановим целиком и без остатка моральный подход к отечественной истории. Все-таки главным идейным посылом рассматриваемой нами «концепции» является «красная правда», сохраняющееся в глубинах нашего национального сознания убеждение, что революция есть благо, что прочно все, что держится на крови и на силе.

– Ну, не совсем так. Я ведь не назвала тебя Кирей. Ладно, Володь, не буду тебя задерживать пустыми разговорами. Скажи, у тебя будет для меня время, если я подъеду, скажем, через час? – спросила я.

\"Альтернативная цивилизация\"

– Через полчаса, – коротко произнес Владимир.

– Ладно, тогда буду поспешать, Володь.

Для России в идеологии сейчас нет более важной задачи, чем соединить в нашем национальном сознании государственнический подход с гуманистическим, патриотизм — с ценностями свободы и прав личности. Надо понимать, что ставшая у нас снова модной идея особой, альтернативной Западу цивилизации окажется в пустоте, как только мы скажем себе, что «красная правда» на самом деле была ложью, что на самом деле идеалы, во имя которых и Ленин, и Сталин убивали людей, были мифами.

– Вот-вот, давай, поспешай.

Мы за последние 20 лет проделали уже громадную работу по декоммунизации России, покончили с «железным занавесом», с монополией КПСС на власть и истину, реабилитировали частный интерес и частную собственность, отказались от государственного атеизма, даже водрузили над Кремлем бело-сине-красный флаг — знамя Белой гвардии. Но мы не сделали самого главного, мы не отказались от марксистско-ленинских, советских стереотипов мышления. Мы так и не сказали себе, что все же мы — нормальная, полноценная, европейская нация, не сказали себе, что мы на самом деле можем жить, развиваться, решать задачи модернизации и без горы человеческих трупов, без слез и мук миллионов ни в чем не повинных людей. Ведь настоящий патриотизм должен питаться не пустыми идеалами, а верой в созидательные и творческие силы своего народа. Ведь «красный» патриотизм, который учит нас, что мы не можем решить задачи культурной революции, не уничтожая одновременно на корню образованные классы, что мы не можем поднять деревню, не уничтожая половины сельского населения, является абсурдом.

– Тогда до встречи, – сказала я и нажала на отбой.

Вся эта «красная», брутальная трактовка истории России ХХ века не просто держится на абсурде, но позорна, выставляет нас всему миру на посмешище. Да, история не терпит сослагательного наклонения. Да, почва для победы Ленина была создана всей предшествующей историей царской России. Но ведь не составляет труда показать, что до трагедии 1917 года даже «ситцевая» Россия со всей ее отсталостью быстро развивалась и ускоренными темпами решала задачи индустриализации и культурной революции.

Я прошла в спальню, открыла створки шкафа-купе и стала думать, что надеть. Свой выбор я остановила на синих джинсах и белой футболке. В конце концов, я ведь иду не в офис к бизнесмену, а к старому доброму другу. Я расчесала волосы, скрутила их жгутом и уложила на макушке. После этого я нанесла легкий дневной макияж, взяла ветровку и сумку и вышла из подъезда.

Я села в свою машину, завела мотор и поехала. Как назло, вскоре я попала в приличную пробку. Впрочем, в Тарасове пробки – явление никак не экзотическое, а самое что ни на есть типичное. Поэтому входила я в Управление полиции не через полчаса, как обещала Владимиру, а через полтора часа.

Конечно, России труднее расстаться с «красным» мифом, чем бывшим социалистическим странам Восточной Европы. Нам никто не навязывал «штурмовое продвижение к высотам социализма». У нас не было какого-либо массового сопротивления коммунистической системе и соответственно не было никакой серьезной антикоммунистической революции. Мы в массе не могли мыслить по-иному, чем мыслят авторы «концепции», ибо целых 70 лет, три поколения подряд, смотрели на нашу национальную историю через призму марксистского учения о классовой борьбе. В нашем национальном сознании до сих пор много мутного, много различного рода мессианских мифов худшего розлива. Мы до сих пор не научились ценить жизнь человеческую, мало проявляем интереса к моральным качествам личности. Выход на поверхность публичной политики откровенных неосталинистов, пытающихся «рационализировать» террор Сталина, — это неизбежная плата за ложь и непоследовательность нашей так называемой «антикоммунистической революции» 1991 года.

– Да, Татьяна Александровна, – покачал головой Кирьянов, – ты с какой планеты сюда упала? Не иначе с той, на которой время тянется как минимум в несколько раз дольше.

Конечно, проще и легче сказать себе, что мы особая цивилизация, что наш социализм был «уникальным», «нетривиальным» обществом, чем набраться мужества и увидеть страшную правду нашего ХХ века, увидеть пустоту и ложность идеалов, во имя которых наши вожди так щедро сорили людьми. Но у нас нет иного выхода. Или мы наконец-то оторвемся от своей «красной» пуповины, или мы навсегда останемся в нашем идейном балагане, где и генерал Деникин — герой, и чекист Яков Блюмкин, личный враг Сталина, — герой, и где сам Сталин, отдавший приказ расстрелять без суда и следствия того же Блюмкина, — тоже герой. Надо наконец осознать, что нация, которая не сумела договориться о базовых ценностях, которая игнорирует мораль и моральные оценки своей истории, вряд ли имеет будущее.

– Нет, Владимир Сергеевич, просто на этой планете есть транспортные заторы, – ответила я.



– Ладно, приветствиями мы обменялись, теперь давай к делу. Потому что через пять минут мне необходимо быть на совещании, – сообщил Владимир.

Александр ЦИПКО

– Володь, я по делу о похищении ребенка. Арина Владиславовна Преснепольская, три с половиной года, – сказала я.

27 октября 2008

Кирьянов кивнул.

http://www.vremya.ru/2008/199/13/215685.html

– Да, вчера дело было принято к производству. Наши эксперты произвели необходимый осмотр места, где было совершено нападение на мать ребенка и откуда предположительно девочка была похищена. Но, к сожалению, пригодных отпечатков пальцев и других следов обнаружено не было. Слушай, Тань, мне уже нужно идти. Я сейчас пришлю тебе нашего стажера Кирилла, он даст тебе ознакомиться с заведенным делом и пояснит по ходу. Он ведь тоже с нами выезжал на место преступления, – сказал Кирьянов и взял со стола телефон.

– Кирилл, зайди ко мне в кабинет, – распорядился Владимир.

Максимум секунд через тридцать в кабинет вошел молодой блондинистый парень.

– Вызывали, Владимир Сергеевич? – спросил стажер.

– Кирилл, это частный детектив Татьяна Александровна, – представил меня стажеру Владимир. – Она тоже занимается делом о нападении на Маргариту Белодворчикову и похищении ее дочери. Ознакомь Татьяну Александровну с деталями. А я вас вынужден покинуть.

Кирьянов вышел из кабинета.

– Кирилл, ознакомите меня с делом Маргариты Белодворчиковой? – попросила я, доставая и устраивая под рукой блокнот и ручку.

– Да, конечно, – с готовностью откликнулся стажер.

Вскоре я уже листала тоненькую папку. Так, «отпечатки пальцев на двери квартиры потерпевшей… в районе ручки входной двери отпечатки более четкие… маленькие, похожие на детские… осмотр дверного замка… без признаков взлома… дверь закрыта… около двери отпечатки подошвы обуви потерпевшей… другие следы очень нечеткие…».

Далее в деле отмечалось, что на полу около входной двери в квартиру Маргариты Белодворчиковой были обнаружены ключи и женская кожаная сумка светло-коричневого цвета. В сумке находились паспорт и косметические принадлежности: гигиеническая бесцветная помада, тюбик губной помады темно-красного цвета, пудреница с компактной пудрой, расческа, набор салфеток. Кроме того, в сумке оказалась маленькая мягкая игрушка, бутылка с водой и упаковка яблочного пюре.

Так, а сотовый телефон? Почему его нет в описи? Получается, что Маргарита Белодворчикова вышла из дома без средства связи? И это имея маленького ребенка? Кроме того, кошелька тоже в сумке не было. Правда, Маргарита могла расплачиваться картами. А они, скорее всего, находились в портмоне.

– Кирилл, – обратилась я к стажеру, – вы ведь выезжали на этот адрес?

– Да, я был в составе оперативной группы, – кивнул Кирилл.

– Расскажите, как проходило предварительное следствие, каковы первоначальные итоги, – попросила я.

– В общем, когда мы осмотрели содержимое сумки, то поняли, что с женщиной был маленький ребенок. Это подтверждала запись в ее паспорте. Но куда он делся, было непонятно. Вернее, сначала мы подумали, что ребенок, возможно, остался дома. А его мать ненадолго отлучилась и теперь возвращалась домой. Или же женщина могла отвести ребенка к родственникам, например. И возвратиться домой одна. Понимаете, Татьяна Александровна, эта женщина, Маргарита Белодворчикова, она ведь была без сознания, когда мы приехали. Поэтому спросить у нее не представлялось возможным. И только потом, когда скорая уже собиралась везти ее в больницу, женщина ненадолго пришла в себя. И тогда мы узнали, что с ней была дочка, – объяснил стажер.

– Маргарита описала внешность дочки? – спросила я.

– Она сказала только, во что девочка была одета: в розовое платье из шифона, белые гольфы и белые туфельки, еще была розовая повязка на волосы с красным декоративным цветком сбоку, причем у цветка отколот страз посередине. И сразу же снова отключилась. Слишком много сил ушло на то, чтобы вспомнить, что с ней произошло. И потом, когда она обнаружила, что лежит на носилках в скорой, а ребенка рядом с ней нет, она просто пришла в ужас. Начала кричать, плакать, ее долго пришлось успокаивать, прежде чем она смогла сказать что-то определенное.

– Понятно, – кивнула я. – Ну а что дальше?

– Когда Белодворчикову увезла скорая, я допросил соседку, ту, что обнаружила женщину. Соседка рассказала, что Маргарита несколько лет жила в этой квартире до замужества. Эту квартиру ей подарили родители на восемнадцатилетие. Соседка рассказала, что Маргарита – вежливая, предупредительная женщина, никогда не отказывалась помочь, она ведь медик по образованию. Потом Белодворчикова переехала к мужу, но в своей квартире иногда появлялась, – сказал Кирилл.

– Одна? Приезжала в квартиру одна или с мужем и дочкой? – уточнила я.