– Ты выбрал отличные аргументы, но я не знала заранее, насколько далеко ты зайдешь. Мне было очень неудобно.

— Короче говоря, мы думали о том, о чем ты говоришь, — поспешила вставить Беате. — И если мы отыщем дом, то отпечатки добудем законным путем.

Джамшеджи пристально на нее посмотрел.

— А как?

– Прости, что поставил тебя в неловкое положение. Просто решил положиться на чутье. Нужно было доказать, что в браке ты постоянно подвергаешься опасности.

— Надеюсь, без кирпича.

– Откуда ты узнал о причине смерти Азары?

Иварссон покачал головой:

– Нанял здешнего человека, который запросил медицинские карты на тебя и Сайруса. Сотрудник больницы случайно принес и карточку сестры Сайруса – она из той же семьи, проживала по тому же адресу. Увидев записи врача, я понял, что это может иметь колоссальное значение для твоей защиты; проблема состояла в том, что сведения были получены неофициальным образом.

— Мне все это не нравится. Я категорически против вашей поездки. — Он поглядел на часы, давая понять, что встреча окончена, и добавил с тонкой змеиной ухмылкой: — Пока.

– То есть их нельзя использовать в суде. – Первин помолчала, размышляя. – Но ты упомянул отчет коронера.

— Ты что, не мог хотя бы ему возразить? — спросила Беате, когда они, выйдя из кабинета Иварссона, шли по коридору.

— А зачем? — ответил Харри и осторожно повернул голову. — Он же все заранее решил.

– Да. Коронер – государственный чиновник, в архивах Бенгалии документы хранят так же тщательно, как и в архивах Бомбея, – добавил Джамшеджи с довольной улыбкой. – Я вспомнил твои слова о том, что твоя айя работала в доме и на момент смерти Азары. Наш детектив выяснил у матери Гиты, Пушпы, что Содавалла уволили Гиту за то, что она не воспрепятствовала твоему уходу. Гита вернулась в родную деревню и там чувствовала себя в безопасности, поэтому и согласилась дать письменные показания.

— Но ты ему даже шанса не дал передумать и оплатить нам командировку.

Первин никогда не сможет отблагодарить Гиту за помощь. Как так вышло, что Гита оказалась способной раскрыть правду, а Сайрус – нет?

— Я дал ему другой шанс — чтобы на него не наехали.

– Когда мы познакомились, Сайрус мне соврал, что Азара умерла от холеры. Интересно, почему он решил утаить от меня правду?

— Что ты имеешь в виду? — Они остановились у лифта.

— Я ведь говорил, что нам даны некие полномочия по этому делу.

– Возможно, в семье сговорились рассказывать именно такую версию, – предположил Джамшеджи. – Упоминать о смерти Азары было рискованно, но я совершенно уверен, что присяжные теперь обязательно задумаются о том, что и тебе там находиться опасно. Люди становятся рассудительнее, когда сталкиваются лицом к лицу со смертью.

Беате повернулась и посмотрела на него.

– Но ты говорил об этом так бесстрастно и этим больно ранил Содавалла. Я видела их терзания, – сказала Первин, вспомнив, как пожалела плачущую Бехнуш. – Они раньше как бы отмахивались от того, что повинны в гибели Азары. А теперь об этом знает вся община.

— По-моему, я понимаю, — медленно сказала она. — И что теперь будет?

– Будем надеяться, что кто-то из ортодоксов поменяет свои традиции, – сказала, посерьезнев, Камелия. – В некоторых семьях женщин будут отправлять в уединение на день-два, а не на восемь. Твой отец прилюдно поведал про трагедию, и это знание может что-то изменить.

— Отъезд. Не забудь крем от загара! — Дверь лифта закрылась.

– А ты правда… – Первин осеклась, увидев, что Сайрус пробирается к ним сквозь толпу. Предупредить родителей она не успела – он уже оказался рядом.

Позднее в тот же день Бьярне Мёллер рассказал Харри, как оторопел Иварссон, когда начальник Управления полиции лично сообщил ему, что направляет Харри и Беате в Бразилию, а командировку оплачивает Отдел грабежей и разбойных нападений.

– Как вы могли? Обесчестить мою семью – обвинить нас в гибели сестры? – Сайрус кричал прямо в лицо Джамшеджи, который был сантиметров на десять его ниже.

— Ну что, теперь доволен собой? — спросила Беате, когда Харри собрался домой.

– Один ты видишь это в таком свете, – сурово произнес Джамшеджи. На них уже глазели все, кто проходил мимо по коридору. Вокруг мужчин образовался тесный кружок любопытных зевак, и Камелия оберегающим жестом обняла за плечи Первин – той же очень хотелось стать невидимой.

Но, когда Харри проходил мимо «Плазы» и тучи наконец-то разродились дождем, он, как ни странно, не чувствовал никакого удовлетворения. А только смущение, недосып и боль в затылке.

– Мерзавец! Вы заставили моих родных вспомнить про несчастье, о котором мы изо всех сил пытались забыть! – злобным голосом выкрикнул Сайрус, не обращая внимания на поспешавших к нему констеблей.

— Бакшиш? — заорал в трубку Харри. — Что это, черт побери, еще за бакшиш такой?

— Да элементарная взятка, отблагодарить надо, — сказал Эйстейн. — В этой проклятой стране без бакшиша никто и пальцем не пошевелит.

– Он вовсе не хотел тебя оскорбить, – возразила Первин; сердце ее громко стучало. – Это просто аргументация. Задача адвоката…

— Дьявол! — Харри стукнул ногой по ножке столика, стоявшего перед зеркалом. Аппарат качнуло в сторону, и трубка выпала из рук.

– Первин! – рявкнул на нее отец. – Ни слова больше.

— Алло? Харри, ты куда пропал? — трескуче прозвучал голос Эйстейна из лежавшей на полу трубки. Больше всего Харри хотелось там ее и оставить. Бросить все. Или зарядить на полную мощь пластинку «Металлики». Одну из старых.

– Адвокаты – самые бессердечные существа на земле. Нелюди. – Сайрус злобно кривился. – И, уж конечно, ты, Первин, хочешь стать одной из них!

— Соберись, Харри! — пропищало на другом конце провода.

Джамшеджи откинул голову назад и заговорил, глядя Сайрусу в лицо:

Харри наклонился, стараясь, правда, не опускать голову, и наконец поднял трубку:

– Ты показал под присягой, что согласен на раздельное жительство. А твой вакил сделал лишь одно: нарисовал портрет жены, плохо исполняющей обязанности по хозяйству. Присяжные никогда не развели бы вас на столь малозначительном основании. Нужен был аргумент поубедительнее, вот я его и привел.

— Сорри, Эйстейн. Так сколько, ты говоришь, они сверху требуют?

– Вы назвали моих родителей убийцами. – Сайрус шумно дышал, будто тяжкий груз тянул его под воду. – Заявили, что я болен. Сказали, что мне было все равно, умрет Азара или нет…

— Двадцать штук египетских. Сорок штук норвежских. И номер сразу будет у меня.

— Они что, голову нам морочат, Эйстейн?

– Если не хочешь разбираться с прошлым, подумай о будущем, – произнес, скрипнув зубами, Джамшеджи. – Великим ли для тебя будет счастьем, если моя дочь проживет с тобой следующие сорок или пятьдесят лет? Ты думаешь, за эти долгие годы у вас будет хоть один счастливый день?

— Конечно. Так нужен нам номер этого абонента или нет?

Сайрус ответил тестю, но при этом не сводил глаз с Первин:

— Деньги будут. Не забудь только расписку взять, о\'кей?

Харри лежал в постели, ожидая, когда подействует тройная доза успокоительных таблеток, и перед глазами у него маячила школьная крыша. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту, был сидящий на краю и болтающий ногами мальчишка, который глазел на него сверху вниз.

– Если присяжные отправят ее жить с нами, она заплатит за всю ту грязь, которой вы нас поливали сегодня в суде. А если она добьется раздельного жительства, счастливым оно не будет. Я превращу вашу жизнь в ад.



Часть IV

Прозвенел звонок, возвестив о возобновлении судебного заседания. Председатель жюри присяжных передал судье Муди несколько листов бумаги, а тот без всякого выражения зачитал вердикты. Жене, муж которой поселил в общей спальне проститутку, присудили раздельное жительство и алименты. Женщина, муж которой спал с двоюродной сестрой, получила развод. Кроме того, присяжные аннулировали брак мужчины, жена которого не исполняла супружеских обязанностей. Настал черед Мистри.

– «Содавалла против Содавалла». – Судья Муди прищурился, как будто с трудом читал то, что написано на бумаге. Первин почувствовала, как в груди у нее леденеет: она была уверена в дурном исходе. – По поводу этого дела присяжные отмечают особо, что не одобряют появления жены на рабочем месте мужа. Однако Содавалла злоупотребляли традицией женского уединения – весьма почтенной, но требующей всеобщего согласия, – из чего логически вытекает вопрос о безопасности жены. Шесть голосов за раздельное жительство. Без алиментов.

Судья еще что-то бубнил, но Первин уже ничего не воспринимала. Она услышала одно: «за раздельное жительство».

Глава 26

Она победила. Она останется женой Сайруса, но никогда его больше не увидит. Каждый день месяца теперь – в ее распоряжении. Она хозяйка своей жизни.

Дажуда

Сотрясаясь от рыданий, Первин обняла свою мать. Увидела, что у Камелии лицо тоже мокро от слез.

– Да, – сказал Джамшеджи и обнял обеих женщин своими руками, сильными, точно ветви дерева. – Мы ее не потеряли. Слава богу.

Фред Баугестад болел с похмелья. Ему шел тридцать второй год, он был разведен и вкалывал простым рабочим на буровой вышке «Статфьорд Б». Работка на вышке совсем не сахар, да и во время вахты даже пивка ни-ни. Зато платили будь здоров как, в комнате у тебя телевизор, классная еда, а самое главное — график работы: после трех недель вахты следовал четырехнедельный отпуск. Кто-то уезжал домой к жене и, лежа на диване, глазел в потолок, кто-то в это время водил такси или строил дом, чтобы не помереть со скуки, а кто-то, как Фред, отправлялся в какую-нибудь жаркую страну и напивался там вусмерть. Изредка он отсылал почтовые открытки Кармёй, девочке, или «пацанке», как он ее называл, хотя ей исполнилось уже десять лет. Или, может, одиннадцать? Да какая разница — это был единственный человек на континенте, с которым он поддерживал связь, — ну и на том спасибо. В последний свой разговор по телефону с отцом тот с сожалением поведал, что мамашу опять забрали за очередную кражу капитанского кекса в «Рими».[34] «Я молюсь за нее», — сказал отец и поинтересовался, берет ли Фред с собой Библию на норвежском, когда едет за границу. «Отец, я без Книги не могу обойтись, как без завтрака», — ответил Фред. Что было совершеннейшей правдой, если принять во внимание, что Фред, находясь в Дажуде, никогда не принимал пищу до обеда. Если, конечно, не считать едой кайпиринью. А это уже вопрос к специалисту, ведь в каждый бокал он добавлял по меньшей мере четыре столовые ложки сахара. Фред Баугестад потреблял кайпиринью, потому что это было отвратительнейшее пойло. В Европе коктейль пользовался незаслуженно доброй славой, поскольку там использовали джин или водку вместо кашасы — вонючего, едкого бразильского самогона из сахарной свеклы. Поэтому Фред и считал, что питье кайпириньи задумано как плата за грехи. Оба Фредовых деда были алкоголиками, и, имея такую наследственность, Фред полагал, что потребление этой гадости убережет его от привыкания.

Однако Первин не поддавалась безрассудству радости. Она помнила, что сказал Сайрус в перерыве.

– Папа, а право на раздельное жительство можно оспорить?

Сегодня он зашел к Мохаммеду в двенадцать, выпил чашку эспрессо и рюмку бренди, а потом медленно побрел обратно по узкой, в глубоких рытвинах гравиевой дороге вдоль каменных домов более или менее белого цвета, над которыми дрожал раскаленный воздух. Дом, который он снимал вместе с Рогером, белым назвать было трудно. Штукатурка обвалилась, и внутри были только голые серые стены, которые насквозь продувал влажный ветер с Атлантики, так что, лизнув стену, можно было ощутить горький вкус камня. «Но зачем это делать?» — подумал Фред. Дом-то вполне ничего себе. Три спальни, два матраса, холодильник и плита. А еще диван и столешница на двух пустотелых цементных блоках в гостиной — так они называли эту комнату, поскольку в одной из ее стен было почти квадратное отверстие, которое они величали окном. Вообще-то им следовало почаще убираться в доме, ведь кухня кишмя кишела ужасно кусачими огненно-рыжими муравьями — lava ре, как называют их бразильцы. Правда, после того как они перенесли холодильник в гостиную, Фред не так часто бывал в кухне. Он лежал на диване и пытался спланировать свои действия на остаток дня, когда в комнату вошел Рогер.

– Можно, но вряд ли они станут, – обнадежил ее отец. – Это слишком дорого и хлопотно.

– Но Сайрус нам угрожал. – Он тогда посмотрел на нее, и ненависть в его взгляде была слишком очевидной.

— Ты где был? — спросил Фред.

Джамшеджи вытащил носовой платок и утер Камелии слезы.

— В аптеке в Порту, — ответил Рогер, и все его широкое, в красных пятнах лицо расплылось в улыбке. — Ты не поверишь, что они здесь продают. Ты такие вещи даже по рецепту в Норвегии не получишь. — Он высыпал содержимое пластикового пакета на столешницу и начал громко читать этикетки:

– Пусть угрожает, сколько ему вздумается, но, сдается мне, вся его мстительность испарится за те три года, которые ты будешь учиться в Англии.

— Три миллиграмма бензодиазепина. Два миллиграмма флунитразепама. Тьфу ты черт, Фред, а ведь мы говорим «рогипнол».

– Если меня примут…

Фред промолчал.

– Экзамены ты сдала давным-давно, – напомнил отец. – И у тебя есть все необходимые документы.

— Тебе что, плохо? — встревожился Рогер. — Ты хоть поел чего-нибудь?

— Nao. Только кофе выпил у Мохаммеда. Там, кстати, сегодня какой-то подозрительный тип побывал. Расспрашивал Мохаммеда о Льве.

Документы на въезд в Англию отец подал за нее сразу после того, как два года назад она успешно сдала оксфордские экзамены. Правда, соответствующие бумаги были выписаны на имя Первин Джамшеджи Мистри – именно это имя отец велел ей поставить на заявлении в университет. Никто еще никогда не слышал о том, чтобы замужняя женщина училась в Оксфорде, – и проверять, примут ли ее в таком качестве, было слишком рискованно. Да и, собственно, учиться под девичьим именем не означало лгать, учитывая вынесенный присяжными вердикт о раздельном жительстве.

Рогер оторвал взгляд от очередной этикетки:

— О Льве? Как выглядит тот тип?

И все же необходимость представляться незамужней женщиной сильно терзала Первин на протяжении месяца, который ушел у них с Камелией на сбор багажа. Отец ее все это время пытался взять билет на один из немногих пароходов, которые все еще ходили между Индией и Европой. Мест было мало, и кончилось тем, что вместо второго класса пришлось оплатить первый. Первин переживала, зная, что большинство студентов-индийцев, которые едут в Англию, получили стипендии, покрывающие расходы на переезд и проживание, и, следовательно, не обременяют своих родных финансово. Она продала драгоценности, которые родители подарили ей на свадьбу, но денег хватило на оплату лишь года обучения.

— Высокий. Светловолосый, голубоглазый. Судя по выговору, вроде бы норвежец.

– Я могу поднять свою ставку за час, – пошутил Джамшеджи, когда Первин посетовала, что вводит его в такие расходы. – А кроме того, я очень надеюсь, что через несколько лет в фирме появится новый поверенный и это принесет ей значительную выгоду.

— Дьявол, ты чего меня так пугаешь, Фред? — Рогер возобновил чтение этикеток.

— Ты это о чем?

Всего через месяц после решения суда Первин уже стояла на палубе первого класса на пароме, который должен был доставить ее на «Голландский изумруд». Солнце забралось высоко; пришлось прищуриться, чтобы разглядеть родителей и Растома, которые остались на причале Баллард. Выражения их лиц она не видела – могла лишь надеяться, что на них улыбки.

— Скажем так: будь он черноволосый, высокий и худой, нам следовало бы делать ноги отсюда, из Дажуды. Да и вообще перемещаться в Восточное полушарие, если на то пошло. На легавого он смахивает?

– Хотите на кого-то взглянуть в последний раз? – осведомился женский голос.

— А как выглядят легавые?

Первин обернулась и увидела рослую светловолосую девушку-англичанку – та протягивала ей театральный бинокль.

— Они… ладно, забудь об этом, нефтяник.

– Ох. Благодарю вас, это не обязательно.

— Выпить ему хотелось точно. Уж я-то, во всяком случае, знаю, как алкаши выглядят.

Ей было стыдно за то, что ее застали почти в слезах, тем более перед такой расфуфыренной англичанкой.

— О\'кей. Наверно, приятель Льва. Ну что, поможем ему?

– Да ладно. Вообще-то он для театра, но и на улице тоже ничего. Неужели вы не хотите взглянуть напоследок на провожающих?

Фред покачал головой:

Голос девушки звучал настолько искренне, что Первин решила ее не расстраивать.

— Лев говорил, что живет здесь совершенно ин… ин… какое-то латинское слово, в общем, тайно. Мохаммед сделал вид, что никогда о Льве не слыхал. Парень найдет Льва, если Лев захочет.

– Хорошо. Благодарю вас. – Она взяла бинокль, настроила.

— Да прикалываюсь я. Кстати, а где Лев обретается? Я его уже несколько недель не видел.

– Нашли родных?

— Последнее, что я слышал… он вроде бы в Норвегию собирался, — сказал Фред и осторожно попытался поднять голову.

– Да. Родители плачут. Не могу больше на них смотреть. – Она вернула бинокль незнакомке. И зачем она уезжает из Бомбея после отчаянной борьбы за право снова жить с родными? Три года в разлуке – это же целая вечность.

— А может, его взяли, когда он банк пытался грабануть? — сказал Рогер и улыбнулся. Но не потому, что желал Льву оказаться в кутузке, просто одна только мысль об ограблении банка всегда вызывала у него улыбку. Сам он три таких дельца провернул и всякий раз испытывал при этом огромное удовольствие. Пусть в первых двух случаях их и накрыла полиция, зато в последний раз он все сделал правильно. Правда, описывая происшедшее, он обычно забывал упомянуть о сопутствовавшей ему удаче: камеры наблюдения какое-то время не работали. Но так или иначе, сорванный куш оказался достаточно велик, чтобы он теперь мог наслаждаться заслуженным отдыхом и даже изредка баловаться опиумом здесь, в Дажуде. Этот небольшой красивый поселок располагался точно к югу от Порту-Сегуру и до недавнего времени оставался главным в южной от Боготы части континента прибежищем объявленных в розыск преступников. Начало этому процессу было положено в семидесятые годы, когда в Дажуду стали стекаться хиппи и прочий люд, который в летнюю пору промышлял в Европе, выступая в роли уличных музыкантов, продавцов кустарных украшений или татуировщиков. Они приносили Дажуде дополнительный доход и, по большому счету, никому не мешали. А посему две бразильские семьи, которые, собственно, контролировали всю экономику поселка, договорились смотреть сквозь пальцы на курение марихуаны на пляже, в кафе, барах, которых становилось все больше и больше, а потом и на улицах, и вообще где угодно.

Девушка сухо улыбнулась.

– А со мной все иначе. Я взошла на борт в Цейлоне – там работает мой отец, – и, пока мы с ним и мамой поднимались по трапу, мы все время скандалили!

– Нам тоже случается поскандалить. Говорят, страсть к скандалам у парсов в крови, – поведала Первин. – И я очень надеюсь перевести свою аргументацию на профессиональный уровень, когда окажусь в Англии.

Правда, одна проблема оставалась. Важным источником доходов для полицейских, получавших, как и везде, мизерную зарплату от государства, служили «штрафы», взимаемые с туристов за курение марихуаны и нарушение иных мало кому известных законов. Поэтому, чтобы обеспечить мирное сосуществование туристов и полиции, упомянутым семьям пришлось позаботиться о создании для полицейских альтернативных источников доходов. Началось с того, что некоего американского социолога и его аргентинского любовника, наладивших производство и сбыт марихуаны в здешних краях, обязали выплачивать полиции комиссионные за обеспечение их безопасности и монополии на бизнес. То есть за то, что их потенциальных конкурентов без долгих выяснений арестовали и под фанфары выдали федеральной полиции. Деньги рекой потекли в карманы тесного кружка местных госслужащих, и все были рады и довольны друг другом, но тут появились трое мексиканцев, предложивших комиссионные побольше. И тогда американца и аргентинца взяли под белы руки и в одно прекрасное воскресное утро тоже под фанфары передали федеральной полиции на площади перед зданием почты. Тем временем эффективная, регулируемая законами рынка система продажи и покупки прав на защиту бизнеса продолжала успешно развиваться, и вскоре Дажуду заполонили находящиеся в розыске преступники со всех концов света, которые в здешних условиях могли обеспечить себе относительно спокойное существование, и притом гораздо дешевле, нежели в Патайе или еще где-нибудь. Однако в восьмидесятые годы эту прекрасную жемчужину с ее почти не тронутой природой, огромными пляжами, багровыми закатами и превосходного качества марихуаной открыли для себя двигатели прогресса туристического бизнеса — любители шататься по планете с рюкзаком за спиной. Они нахлынули в Дажуду в таком количестве и с такими материальными запросами, что контролировавшие местную экономику две семьи призадумались, насколько рентабельно и далее использовать поселок в качестве убежища для преступников всех мастей. Постепенно уютные, полуосвещенные бары стали переоборудовать под пункты проката инвентаря для ныряльщиков, а в кафе, где прежде аборигены на старый лад отплясывали свою ламбаду, начали устраивать «Wild-Wild-Moonparty».[35] А у местной полиции входили в обычай молниеносные облавы в каменных домах, отличавшихся не столь белым цветом, обитателей коих, несмотря на их негодующие протесты, в наручниках доставляли на площадь. Но все равно нарушителям закона было спокойнее обретаться в Дажуде, чем во многих других уголках земли, хотя параноидальный страх преследовал их всех, а не только Рогера.

Незнакомка ойкнула.

– Вы едете в Оксфорд? Я заметила чемодан с биркой «Колледж Святой Хильды». Он ваш?

Именно по этой причине в сети общественного питания Дажуды и нашлось место такому человеку, как Мохаммед Али. Вообще-то зарабатывал он на существование в основном потому, что его кафе располагалось в стратегически важном пункте — на площади, где находилась конечная остановка автобуса из Порту-Сегуру. Из-за стойки своей открытой ахвы Мохаммед имел возможность наблюдать за всем, что происходило на выжженной солнцем и выложенной булыжником единственной плазе Дажуды. Когда подъезжал очередной автобус, он прекращал подавать кофе и набивать кальяны бразильским табаком — весьма неважным заменителем m\'aasil из его родных краев — и пытался определить, нет ли среди вновь прибывших переодетых полицейских или вымогателей. Если благодаря никогда не подводившему его чутью он распознавал среди приехавших представителей двух вышеозначенных категорий, тут же бил тревогу. С теми, кто ежемесячно выплачивал ему определенную мзду, он заключал своего рода договор об обслуживании и в случае необходимости предупреждал их о появлении нежелательных лиц либо по телефону, либо с помощью маленького быстроногого Паулиньо. Однако Мохаммед был и лично заинтересован в том, чтобы следить за всеми, кто приезжал в Дажуду. С тех пор как он увел Розалиту у мужа и сбежал вместе с ней из Рио, он ни на миг не усомнился в том, чего им следует ожидать, если обманутый супруг прознает, где они живут. Где-нибудь в павелах — трущобах Рио или Сан-Паулу — можно было заказать человека за пару сотен долларов, но даже профессиональный киллер взял бы не больше двух-трех тысяч долларов плюс расходы на проведение операции под названием find and destroy[36] — такая цена сложилась на рынке в последние десять лет. Кроме того, можно еще и скидку получить, если заказываешь двоих.

– Вероятно, – сказала Первин, удивившись, что девушка заинтересовалась ее багажом.

– Ну, считайте, что вам повезло, потому что я учусь в Святой Хильде на втором курсе, – заявила незнакомка и вздернула подбородок, сделавшись будто бы еще выше. А потом она шутливо-доверительным тоном добавила: – Расскажу все, что вам необходимо знать.

Бывало, что выявленные Мохаммедом вымогатели сразу же направлялись в его ахву. Обычно они для виду заказывали кофе и, сделав несколько глотков, задавали неизбежный вопрос: а-ты-знаешь-где-живет-мой-друг-такой-то-и-такой-то или знаешь-ли-ты-человека-на-этой-фотографии-я-должен-ему-деньги. Мохаммед брал с клиентов дополнительную плату, если, выслушав его стандартный ответ («Два дня назад я видел, как он с большим чемоданом садился на автобус до Порту-Сегуру, senor»), вымогатель на следующем автобусе отправлялся восвояси.

– Буду очень признательна, – ответила Первин, почувствовав сильнейшее облегчение от того, что не явится в колледж полной невеждой.

И поэтому, когда высокий светловолосый мужчина в помятом льняном костюме и с забинтованным затылком поставил на стойку дорожную сумку и пакет с игровой приставкой, вытер пот со лба и по-английски заказал кофе, Мохаммед сразу понял, что есть возможность заработать несколько лишних реалов сверх оговоренного гонорара. Но почуял он выгоду не из-за мужчины, а из-за прибывшей вместе с ним женщины. Слово «полиция» у нее словно на лбу было написано.

– Меня зовут Элис Хобсон-Джонс, – добавила девушка, протягивая руку. – Родилась в Тамил-Наду, отправлена морем обратно в Лондон и Оксфорд, ненадолго причалила на Цейлоне, а дальше – кто знает?

Харри огляделся. Кроме него, Беате и араба в кофейне находились еще трое. Двое туристов с рюкзаками и еще один «турист», похоже, страдавший тяжким похмельем. Убийственная боль в затылке не утихала. Харри посмотрел на часы. Двадцать часов назад они отбыли из Осло. Звонил Олег, он побил рекорд в тетрисе, и Харри перед вылетом из Хитроу успел купить приставку Namco G-Con 45. Из Ресифе они на винтовом самолете добрались до Порту-Сегуру и, выйдя из аэровокзала, по-видимому за какую-то бешеную по здешним меркам цену, договорились с таксистом, который довез их до порта, откуда они на пароме добрались до пристани на берегу, где располагалась Дажуда, а остаток пути проделали в автобусе, подпрыгивавшем на бесконечных ухабах.

Первин пожала протянутую руку.

Двадцать четыре часа назад он сидел в комнате для свиданий и пытался объяснить Расколю, почему необходимо передать египтянам еще сорок тысяч крон. Тогда Расколь и рассказал, что ахва Мохаммеда Али находится не в Порту-Сегуру, а в поселке неподалеку. «В Дажуде, — пояснил Расколь и широко улыбнулся, — я знаю двух ребят, которые там живут».

– Очень рада знакомству, мисс Хобсон-Джонс. Меня зовут Первин Мистри, родилась и выросла в Бомбее.

Араб поглядел на Беате, но она отрицательно покачала головой, и он поставил чашку кофе перед Харри. Кофе оказался горьким и крепким.

– Зовите меня Элис, – с ухмылкой предложила ее спутница. – Четырнадцать дней в море – целая вечность, зачем нам формальности?

— Мохаммед, — начал Харри и увидел, что человек за стойкой замер. — You are Muhammed, right?[37]

Взревела сирена, возвещая об отходе парома. Первин смотрела на родных, пока силуэты их не слились с другими провожающими. Вместо комка в горле она теперь ощущала нечто совсем иное.

Араб сглотнул:

Предвкушение.

— Who\'s asking?[38]

1921

— A friend.[39] — Харри сунул правую руку во внутренний карман пиджака и по выражению лица собеседника понял, что тот запаниковал. — Младший брат Льва хочет связаться с ним. — Харри вытащил из кармана одну из фотографий, что Беате добыла у Тронна, и положил ее на стойку.

Мохаммед на мгновение прикрыл глаза и, судя по движению его губ, произнес про себя благодарственную молитву.

28. Кот в мешке

На карточке были изображены два парня. Тот, что постарше, одетый в красную стеганую куртку, смеялся и по-товарищески обнимал младшего, который улыбался в объектив фотоаппарата.

Бомбей, февраль 1921 года

— Не знаю, говорил ли тебе Лев, что у него есть младший брат, — сказал Харри, — а зовут его Тронн.

Мохаммед взял карточку и стал внимательно разглядывать ее.

Первин наконец очнулась: в горле сухо, а тело все мокрое. Похоже, она несколько часов обливалась потом. И все потому, что ее завернули в толстое грубое одеяло. Выпростав руку, она попыталась одеяло стащить, но оно лишь туже обмоталось вокруг ее скрюченного тела.

— Хм, — произнес наконец он и почесал в бороде. — Никого из них не встречал. И никогда ни о каком Льве в Дажуде не слыхал. А ведь я знаю почти всех, кто здесь живет.

Тут она все вспомнила: Брюс-стрит, страшный мешок, наброшенный на голову. Вспомнила, как сопротивлялась, как ее ударили. В памяти всплыло, как ее везли по ухабам, как вытащили наружу, как неподалеку плескалась вода. Она уже приготовилась, что сейчас камнем пойдет ко дну в холодной воде. Жизнь ее завершится в Аравийском море, том самом, которое когда-то пересекли ее предки, чтобы начать новую жизнь в Индии.

Он вернул фотографию Харри, который положил ее во внутренний карман и допил кофе.

Тогда, в Верховном суде Калькутты, Сайрус поклялся, что отомстит. Протекшие годы были заполнены учебой в Оксфорде, возвращением в Бомбей, работой в качестве поверенного в фирме отца. Первин позабыла все свои страхи – до последних нескольких дней.

— Нам нужно устроиться на ночлег, Мохаммед. А потом мы вернемся. Так что подумай пока.

Нападение застало ее врасплох, несмотря на предупреждающие знаки. План злодеев сработал безупречно. Родителям она про свои опасения ничего не сказала, времени прошло много – никто не заподозрит Содавалла. А после ее смерти – когда тело обнаружат – Сайрус волен жениться снова.

Мохаммед покачал головой, вытащил двадцатидолларовую бумажку, которую Харри сунул под чашку, и протянул ему:

— Я крупных купюр не принимаю.

Раздался вой корабельной сирены, и в голову пришла еще одна мысль. Она вспомнила зловещую фигуру начальника Джаянта. Рави вне себя от ярости из-за тех новых прав, которые победа Джаянта даровала всем грузчикам. Возможно, что Первин – а ведь ей случалось бывать в доках – похитили, чтобы отомстить ее отцу. Ее бросят тут умирать. Рави уйдет от ответственности.

Харри пожал плечами:

— Мы все же зайдем еще, Мохаммед.

Была еще, впрочем, ситуация с Фаридами. Кто-то из причастных мог забеспокоиться, что она слишком близко подобралась к истине. Звонок незнакомки, выманивший ее из дому, мог быть уловкой, да и шины Рамачандре наверняка прокололи намеренно. Это указывало на то, что похититель как-то связан со звонившей.

В небольшой гостинице под названием «Виттория» их поселили в огромные номера, поскольку сезон был уже на исходе. Харри получил ключ с цифрой 69. Хотя в двухэтажном отеле насчитывалось всего-то около двадцати номеров. Харри решил, что попал в люкс для новобрачных, когда, выдвинув ящик тумбочки, стоявшей возле кровати в форме красного сердечка, обнаружил там два презерватива и приветственное обращение к гостям от хозяев гостиницы. На двери в ванную висело зеркало, в котором можно было наблюдать за собой в постели. Помимо кровати в комнате стоял еще несоразмерный по ширине и глубине платяной шкаф, где висели два несколько потрепанных короткополых купальных халата с вышитыми на спине восточными символами.

Похищение произошло около восьми часов вечера. Который сейчас час? Она провела затекшей правой рукой по левому запястью, нащупала прямоугольные французские часики. В темноте время не разглядишь, однако утешительно, что они на месте. Первин стала разбираться, оставили ли ей что-то еще. Пошарив обеими руками, обнаружила свою расшитую бусинками сумочку в углу мешка, лежавшего в ногах. Удивительно, что нападавший ее не тронул. Возможно, ради того чтобы труп можно было идентифицировать, когда он превратится в груду костей.

Администраторша гостиницы только улыбнулась и покачала головой, когда они показали ей фотографию Льва Гретте. То же ожидало их и в ресторане рядом с отелем, и в расположенном чуть подальше на удивительно тихой главной улице интернет-кафе. Она по традиции вела от церкви к кладбищу, вот только называлась теперь Бродвеем. В магазинчике, торгующем продуктами, напитками и всякими безделушками вроде елочных игрушек, на дверях которого красовалась надпись СУПЕРМАРКЕТ, они после долгих поисков обнаружили кассиршу. Она отвечала «yes» на все их вопросы и все время, пока они не поняли, что дело дохлое, и ушли, смотрела на них пустым взглядом. На обратном пути они увидели лишь одного человека — молодого полицейского с кобурой на бедре, который, скрестив на груди руки и опершись на дверцу джипа, провожал их скучающим взглядом.

Раз ее не убили, значит, поблизости кто-то есть и ее охраняют. Нужно это выяснить. Прочистив саднящее горло, она принялась выкрикивать на маратхи:

В ахве Мохаммеда худощавый парень за стойкой объяснил, что шеф внезапно решил отдохнуть и отправился на прогулку. Беате спросила, когда он собирался вернуться, но парень с недоумением покачал головой, указал на солнце и произнес:

– Вы зачем засунули меня в мешок? Похищение человека – уголовное преступление!

— Транкозо.

Кричала она минут пять, перейдя сперва на хинди, а потом на английский, употребляя все более крепкие слова. В ответ – тишина, из чего Первин заключила, что рядом никого нет.

В гостинице администраторша рассказала, что растянувшийся на тринадцать километров покрытый белым песком пляж — главная здешняя достопримечательность. А если не брать во внимание католическую церковь на площади, то и вовсе единственная.

Раз она одна, можно попробовать вылезти из мешка, никто не помешает. Решимость взяла верх над испугом, и Первин начала ощупывать колючую ткань. Сверху мешок был плотно зашит, а вот в ногах просто стянут – похоже, завязан веревкой. Развязать узел, расположенный снаружи, явно не получится. Единственный путь к свободе – разорвать прямой край. Первин обшарила свою сумочку, там оказались несколько монет, визитные карточки, пузырек розового аттара и ручка-самописка из перламутра. Она вытащила из уложенной на затылке косы металлическую шпильку, попыталась просунуть сквозь ткань. На пятой попытке тонкая шпилька сломалась.

— М-м, а почему здесь так мало людей, senora? — спросил Харри.

Нужно что-то острое, металлическое. Она подумала про китовый ус в бюстгальтере, но в мешке не хватит места, чтобы поднять руки и расстегнуть блузку. Вместо этого она достала ручку и стала точить перо об острый кончик сломанной шпильки. Через несколько минут усердной работы перо стало острым как нож. Первин вонзила его в ткань мешка, и, к ее восторгу, перо прошло насквозь. Она принялась старательно расковыривать дырку и за несколько минут проделала отверстие сантиметров в десять. Дальше уже оказалось несложно разорвать ткань руками.

Она только улыбнулась и указала пальцем в сторону пляжа.

Выбравшись из мешка, Первин медленно расправила затекшие руки и ноги. В правой стопе пульсировала боль, ушибы ощущались на локте и спине. Но она была свободна – в пределах тесного темного пространства, пропахшего пылью.

Там-то люди и обнаружились — на раскаленном песке, простиравшемся в обе стороны настолько, насколько можно было что-то разглядеть в знойном мареве. Стройными рядами лежали загорающие, по щиколотку утопали в песке продавцы фруктов, согбенные под тяжестью рюкзаков и мешков, в импровизированных кафешках под громкие звуки самбы суетились бармены, тут и там мелькали серфингисты в костюмах цвета формы бразильской сборной, с белыми от цинковой мази губами. И были еще на этом пляже женщина и мужчина, что брели по песку в сторону юга с обувью в руках. На ней были шорты, узкий лифчик и соломенная шляпка, которую она надела в гостинице. А он так и остался с непокрытой головой и в помятом льняном костюме.

Пошарив вокруг, Первин обнаружила множество других мешков. Это наводило на мысль, что она в какой-то кладовой: возможно, на одном из многочисленных складов, которые рядами выстроены вокруг гавани или поблизости от причала Баллард.

— Сколько, она сказала? Тринадцать километров? — спросил Харри и смахнул с кончика носа капельку пота.

— Наверное, стемнеет еще до нашего возвращения, — сказала Беате и указала пальцем. — Смотри, все уже уходят.

На таких складах товары могут храниться месяцами и даже годами. Она вспомнила, как возмущался Растом, когда партию гвоздей, которую он заказал для строительства, после разгрузки случайно положили на один из таких складов, – она пропала навеки. Та же участь может постигнуть и Первин.

На пляже обозначилась черная полоса — это казавшийся нескончаемым караван людей, в спину которым светило послеполуденное солнце, двинулся домой.

Она попыталась трезво оценить ситуацию. Если ее как-то затащили в это помещение, из него должен быть и выход. Первым делом она ощупала низкий потолок в надежде найти в нем вентиляционное отверстие. Его не оказалось, по крайней мере поблизости. Первин принялась обследовать холодные цементные стены вокруг мешков. Но когда она начала перемещаться, сразу сказалось то, что она заперта в коробке без дверей и окон. Накатил страх, она сообразила, что совсем не ориентируется и даже уже не помнит, где находится мешок, из которого выбралась.

— Точно по заказу, — сказал Харри и поправил сбившиеся было солнцезащитные очки. — Здесь все, кто живет в Дажуде. Нам надо быть повнимательнее. Не найдем Мохаммеда, так, может, с самим Львом посчастливится повстречаться.

Беате улыбнулась:

Первин произнесла про себя молитву, мысли после этого прояснились. Ее затащили на склад, забитый товаром, – наверняка она где-то в передней части помещения, неподалеку от какой-никакой двери. Она отползла обратно к тому месту, где лежал разорванный мешок. Села на пол, обследовала всё вокруг. Внимание ее привлек приподнятый край какой-то деревянной плиты на полу. Она ощупала ее и поняла, что это край большого деревянного квадрата.

— Ставлю стольник.

Ей удалось приподнять этот квадрат и подсунуть под него руку. Сперва она ничего не поняла, а потом сообразила, что ее положили на полку в складском помещении. Вот почему потолок был таким низким. Чтобы выбраться, нужно спуститься на уровень пониже – хотя с какой высоты придется падать и на что она приземлится, сказать было невозможно.

В жаркой дымке мелькали лица. Черные, белые, молодые, постаревшие, улыбающиеся, кислые. По ним сразу можно определить, кто под кайфом, а кто чист. Там и сям сидели группки туристов и курили сигареты, явственно пахнущие марихуаной.

Некоторые хозяева держали на складах собак. Ходили слухи, что иногда вместо собак держат змей – тогда уже ни вор, ни крыса не заберется. Первин свистнула, вслушалась, не шевелится ли внизу собака; никакого отклика.

— Я тут подумал об интимных вещах и вспомнил нашу версию, — сказал Харри. — Как ты думаешь, не связывало ли Льва и Стине Гретте нечто большее, чем просто родственные отношения?

Первин медленно свесила ноги в отверстие, пощупала, что там внизу. Тут уставшие руки не выдержали, и она сорвалась. Упала, приземлилась в сидячем положении еще на кучу мешков. Немного посидела там, убедилась, что кости вроде бы целы, – хотя когда она набралась сил и встала на ноги, бедро пронзила боль. Первин решительно заковыляла по помещению туда, где снаружи проникали лучики света.

— Ты имеешь в виду, что они вместе разработали план ограбления, а потом он ее застрелил, чтобы замести следы? — Беате прищурилась на солнце. — Ну а почему бы и нет?

Хотя шел уже пятый час, жара почти не спадала. Они надели обувь, добредя до каменистого участка, в конце которого Харри нашел толстую высохшую ветку. Он воткнул ее в песок, вынул бумажник и паспорт из карманов пиджака и повесил его на ветку, словно на вешалку.

Деревянная дверь с вентиляцией, поняла Первин, ощупав ее. К сожалению, дверь была заперта снаружи. Прижавшись глазом к узкой освещенной щелке, Первин поняла, что неподалеку снаружи есть люди. Она слышала гул мужских голосов, потом опять завыла корабельная сирена.

Вдали уже виднелось Транкозо, когда Беате сообщила, что они только что повстречали человека, которого она видела прежде на видео. Харри сперва решил, будто речь идет о каком-то не слишком известном актере, но она сообщила, что зовут этого человека Рогер Персон и что помимо задержаний за незаконный оборот наркотиков он дважды сидел за попытку ограбить почтовое отделение в Гамлебюен и Вейтвете, а также подозревается в ограблении почты в Уллеволе.

Первин сообразила, что она в гавани или где-то совсем рядом. А раз она слышит голоса, может, и ее кто-то услышит.

Фред выдул три бокала кайпириньи в ресторане на пляже в Транкозо. И тем не менее по-прежнему считал совершенно бессмысленной тринадцатикилометровую прогулку с целью всего лишь — как выразился Рогер — проветрить кожу, чтобы грибок не завелся.

– Помогите! – крикнула она по-английски, потом на маратхи.

— Тебе просто из-за этих новых таблеток на месте не сидится, — раздраженно упрекнул Фред товарища, который едва ли не рысью бежал впереди, оттягивая мыски и высоко задирая колени.

Выкрикивала снова и снова, но никто не откликался; может, еще слишком рано – или склад слишком далеко.

— Ну и что? Тебе надо сжечь побольше калорий, прежде чем возвращаться в Северное море, к разносолам на нефтяной вышке. Расскажи лучше, что Мохаммед говорил по телефону об этих двух полицейских.

Часов с семи в доках кипела работа, но, наверное, за общим шумом никто не слышит тихого зова со склада. Нужно как-то привлечь внимание к двери в надежде, что те, кто приходит на работу первыми, – разносчики чая, уборщики, грузчики, – ее услышат.

Фред вздохнул и нехотя предпринял попытку покопаться в памяти:

Первин порылась в сумочке. Можно написать записку и протолкнуть в вентиляционное отверстие – вот только рабочие, которые придут к складам, по большей части неграмотны. И тут под пальцы попался прохладный стеклянный флакончик с розовым аттаром. Если его разлить, вокруг распространится сильный запах. Дорогой дамский аромат, в доках совершенно неуместный, наверняка привлечет мужчин к дверям склада. А если потом просовывать монетки в одну анну или пайс сквозь вентиляционные отверстия, кто-то наверняка их заметит.

— Говорил о невысокой девчонке с такой бледной, словно прозрачной, кожей. И о здоровенном немце с сизым носом алкаша.

Первин открыла флакончик и разлила жидкость по краю двери. А потом протолкнула в щель монетку в одну анну, послушала, как она звякнула снаружи о каменную плиту.

— О немце?

– Деньги дают! – выкрикнула Первин, чувствуя себя цирковым лотошником. – Деньги! Деньги! Деньги!

— Так Мохаммед предположил. А может, он русский. Или индеец из инков, или…

Свет, проникавший в щели, сделался гораздо ярче, а Первин почти охрипла, когда наконец кто-то воскликнул:

— Забавно. Он уверен, что это легавый?

– Гляди-ка! Монеты!

— Как это? — Фред едва не налетел на Рогера, который внезапно остановился.

– А чего за запах? Где тут розы?

— Не нравится мне все это, скажем так, — ответил Рогер. — Насколько я знаю, Лев грабил банки только в Норвегии. А норвежские полицейские ни за что не потащатся в Бразилию за негодяем, грабанувшим несколько банков. Наверняка это русские. Дьявол! Теперь понятно, кто их сюда наладил. И значит, не одним только Львом они интересуются.

Прижав губы к самому отверстию, Первин закричала:

— Умоляю, только не заводи опять шарманку про этого проклятого цыгана, — простонал Фред.

– Выпустите меня, я вам еще дам! Пожалуйста, прошу, помогите!

— Ты думаешь, это паранойя, но ведь он что сам сатана. Ему достаточно пальцем пошевелить, чтобы грохнуть того, кто его хотя бы на крону надул. Я и думать не думал, что он когда-нибудь об этом узнает. Да и взял-то я тогда из сумки всего пару тысяч на карманные расходы, верно? Но тут дело принципа, усек? Если ты главарь, значит, должен вызывать уважение, а не то…

– Слышал чего? – спросил один мужчина другого на маратхи.

— Рогер! Я лучше фильм на видео посмотрю, когда мне захочется послушать эту хрень насчет мафии.

– Нет, а от запаха меня мутит.

Рогер не ответил.

– Будто женщина кричала. Где только?

— Эй! Рогер!

Второй мужской голос показался ей знакомым.

— Заткнись! — прошептал Рогер. — И не оборачивайся, иди вперед.

– Джаянт-бхая! – крикнула Первин. – Джаянт-бхая, это вы?

— А что?

Повисла долгая пауза, а потом голос откликнулся:

— Не будь ты вдрызг пьян, ты бы заметил, мимо кого мы только что прошли — той бледнолицей и парня с сизым носом.

– Первин-мемсагиб! Вы где?

— Правда? — Фред оглянулся. — Рогер…

– Тут, за дверью! – Она заколотила изо всех сил, до боли в костяшках пальцев. – За той, от которой розами пахнет!

— Ну?

– Латхи[77] неси, – распорядился Джаянт, явно к кому-то обращаясь. – И позови дежурного констебля.

— По-моему, ты прав. Они тоже обернулись.

Рогер продолжал идти, глядя вперед:

Через десять минут мужчинам удалось взломать дверь. Первин вышла наружу и впервые за много часов распрямила спину. Поняла, что сари свалилось с волос и верхней части тела, поспешно намотала его обратно. Джаянт предусмотрительно закрыл ее телом от других, пока она оправляла сари, чтобы выглядеть пристойно.

— Черт! Черт! Черт!

Некоторые из собравшихся вокруг разглядывали монетки, валявшиеся на кирпичной отмостке у склада. Собрали их, принесли Первин. Она покачала головой.

— Что нам делать?

– Разделите между собой, пожалуйста. Вы спасли мне жизнь.

Не услышав ответа, Фред оглянулся и обнаружил, что Рогер исчез. Он с удивлением вгляделся в оставленные на песке глубокие следы и обнаружил, что его приятель резким прыжком повернул налево. Снова поднял взгляд и увидел, как сверкают пятки Рогера. И тогда Фред тоже рванул в сторону густых зеленых зарослей.

– Это мой друг заметил монеты, – сообщил ей Джаянт.

Харри сдался почти сразу.

– А где мы? – Первин огляделась, пытаясь сориентироваться.

— Бесполезно, — крикнул он Беате, и она нехотя остановилась.

Всего в нескольких метрах от пляжа они словно попали в совсем другой мир. Душный, недвижный воздух повис в сумеречном пространстве между стволами деревьев под зеленой лиственной крышей. Даже если бы двое убегавших мужчин и говорили о чем-то, их все равно заглушили бы крики птиц и шум прибоя.

– На причале Баллард, в складской части. Мы сегодня должны были грузить чай на судно «Пи энд оу». Присядьте, пожалуйста, мемсагиб. Вы, похоже, сильно ослабли.

— А тот, отставший, никудышный спринтер, — заметила Беате.

Первин села на джутовый мешок, который к ней пододвинул Джаянт. Ее обуревал восторг. Обреченная на смерть, она сумела вырваться из клешней неумолимой судьбы и вернуться в мир, который так любила. Полной грудью вдохнув соленый портовый воздух, она спросила у Джаянта, частные ли это склады.

— Они эти тропинки знают лучше нас, — сказал Харри. — И потом, у нас оружия нет, а у них, возможно, есть.

– Собственность бомбейского порта, но их сдают частным лицам, – сказал он, подтаскивая еще один мешок, чтобы она положила на него ноги.

— Если Льва еще не предупредили, то в любом случае сделают это сейчас. Как будем действовать?

– А у твоего босса Рави есть ключи от этих помещений?

Харри потер рукой промокшую насквозь повязку на затылке. Москиты уже успели пару раз его укусить.

Джаянт склонил голову набок, как будто осмысляя, что может проистекать из этих слов.

— По плану Б.

– Я точно не знаю. Думаю, если ключ ему и дают, то только в те дни, когда нас отряжают сюда на работу.

— Вот как? И в чем он заключается?

– А если работа должна начаться рано утром, может ли фирма, которой нужны грузчики, передать Рави ключ накануне?

Харри посмотрел на Беате и, к своему удивлению, не обнаружил у нее на лбу ни капельки пота, хотя с него лило, точно из прохудившейся водосточной трубы.

Быстро заходившее солнце явило великолепное зрелище, окрасив небо во всевозможные оттенки красного цвета.

– Вы правда думаете, что это дело рук Рави? – спросил Джаянт и осекся.

— Пару штук сверху, — возразил Мохаммед и указал на горизонт, где светило плавилось, точно кусок масла на сковородке.

– Не может такого быть, – взволнованно вмешался стоявший рядом грузчик. – Мы сюда вчера не приходили, и в сегодняшних планах разгрузки этого склада нет. Не тот номер двери.

Стоявшего перед стойкой немца закат не занимал. Он только что сказал Мохаммеду, что выплатит тысячу долларов тому, кто поможет найти Льва Гретте или Рогера Персона. И спросил, не сможет ли Мохаммед распространить это предложение в своем кругу. Он добавил, что все заинтересованные лица могут обращаться в номер 69 гостиницы «Виттория». После чего немец покинул ахву вместе с бледнолицей женщиной.

Ласточки совсем взбесились, когда насекомые завели свои вечерние танцы, но и они продолжались недолго. Солнце казалось теперь каким-то красным месивом, опускающимся на водную поверхность. А через десять минут наступила темнота.

Первин обернулась и посмотрела на дверь, криво висевшую на петлях. На ней был краской выведен номер: 179. И больше ничего.

Час спустя, когда Рогер, чертыхаясь, появился в кофейне, даже под загаром было видно, как он побледнел.

– Есть у кого фонарик? – спросила она.

— Чертов цыган, — пробормотал он и рассказал, что в баре Фредо уже распространяют слухи о богатеньком иностранце, вот он сразу и смылся оттуда. По дороге Рогер заскочил в супермаркет к Петре, и она сообщила, что немец с блондинкой сегодня заходили к ней дважды. В последний раз ни о чем не спрашивали, просто купили моток рыболовной лески.

Джаянт покачал головой.

— На кой она им? — спросил он и быстро огляделся по сторонам, пока Мохаммед наливал в чашку кофе. — Неужто на рыбалку собрались?

– У полицейских найдется. Вон они, уже идут.

— Пожалуйста, — сказал Мохаммед и кивнул в сторону чашки. — Помогает от паранойи.

К ним поспешали два констебля-индийца, следом за ними шел инспектор английской полиции.