Война и мир Михаила Тухачевского


Книга ведущего научного сотрудника Государственного Эрмитажа Юлии Кантор «Война и мир Михаила Тухачевского» написана на основе ранее неизвестных исторических материалов, обнаруженных автором в результате архивных разысканий в России и Германия. Большинство документов и фотографий публикуется впервые. Судя по этим документам, нет оснований считать Тухачевского «борцом антисталинского сопротивления». Стал бы он со временем таковым? История не терпит сослагательного наклонения…
Стержнем книги «Война и мир Михаила Тухачевского» стали уникальные, ранее не известные документы, обнаруженные автором во время работы в российских и немецких архивах. Такого Михаила Тухачевского мы прежде не знали...




Юлия Кантор

— ведущий научный сотрудник Государственного Эрмитажа, специалист по политической истории России первой половины XX века, известный журналист. Ее публикации i «Известиях», «Времени новостей», журнале «Звезда» о закрытых ранее страницах ленинградской блокады, о 1920—1930-х годах в истории Эрмитажа, о последних днях адмирала Колчака, о загадочных «приключениях» перемещенных ценностей времен Второй мировой войны, о прототипах героев знаменитого фильма Романа Полански «Пианист» и многие другие неизменно вызывают читательский интерес и общественные дискуссии.



Он был специалистом в ужасной профессии. Его профессия заключалась в том, чтобы шагать через трупы, и как можно успешнее

Дмитрий Шостакович о Михаиле Тухачевском.



Еще о нем же: «творец советской военной доктрины», «палач крестьянства», «красный Наполеон», «неотразимый донжуан»…

От автора

Не мы выбираем время —

это время выбирает нас.



Каждая историческая эпоха формирует своих героев и антигероев. Эпохи сменяют друг друга, и массовое сознание в одночасье превращает недавних кумиров в изгоев. Так возникают и закрепляются идеологические клише и исторические мифологемы. В России, да и не только в ней, история традиционно воспринимается как инструмент политического воздействия. Но для политики первична не истина — политика руководствуется целесообразностью.

«Сегодня красные, а завтра белые — они бесцветные по существу», — это социальное наблюдение поэта Серебряного века — не про М. Н. Тухачевского. «Бесцветные по существу» его ненавидели. Он их — презирал. Он был яркой, знаковой личностью для российской политической реальности первой трети прошлого столетия. Вопрос только — каков он, этот «знак». Книга «Война и мир Михаила Тухачевского» является попыткой ответить на этот вопрос.

О Тухачевском практически не осталось бесстрастных воспоминаний.

Мемуаристы его либо боготворят, либо ненавидят. Подлинных архивных материалов о нем опубликован минимум, зато огромно количество популярных монографий и статей, в которых тонут немногочисленные серьезные научные исследования. Из–за явного дефицита информации, базирующейся на документальных первоисточниках, имя Тухачевского окрашивается то в самые мрачные, то сусально–светлые тона. Одни биографы, «выхватывая» отдельные фрагменты его жизни, видят в нем палача, потопившего в крови Кронштадтский мятеж и задушившего крестьянское восстание на Тамбовщине, другие — сверхуспешного полководца Гражданской войны и дальновидного теоретика–милитариста.

Каких только клише нет о Тухачевском! «Творец советской военной доктрины» и «палач крестьянства», «карьерист, предавший свой класс» и «красный Наполеон», «непобедимый демон Гражданской» и «неотразимый донжуан»… Штампы корректируются политическим контекстом или в худшем и, нередком случае, — политической конъюнктурой.

Недостаток документального материала о Тухачевском десятилетиями «компенсировался» избыточностью надстройки из домыслов. Послереволюционная апологетика в отношении него сменилась в конце 1930–х приговором (в прямом и переносном смысле) и глухим замалчиванием. Потом, после реабилитации, возникли «канонические» биографические очерки о Тухачевском — «солдате революции». В 1980–е годы, наконец, появилась возможность изучать историю по первоисточникам — но поток документальных публикаций, посвященных недавнему прошлому, оказался сколь бурным, столь же и кратковременным. Инфантильная эйфория постсоветского раскрепощения прошла, породив смутную неудовлетворенность и горьковатую социальную рефлексию. И документальность вскоре снова уступила место политизированности. Парадокс, но инерция давно снятого запрета продолжает действовать до сих пор — ценнейшие, давно рассекреченные, вынутые из спецхранов документы остаются невостребованными… Тухачевский по–прежнему будоражит сознание: в нем «неразгаданность» и — неоднозначность. В этой личности есть и некое «ускользание» от прямых ответов на фатальные вопросы истории. В его жизни и судьбе множество запомнившихся побед — и почти нет поражений. Время меняло акценты, предъявив счет за победы едва ли не больший, нежели за поражения. В его судьбе — странные параллели, как бы неслучайные совпадения. Он, красиво воевавший в 1914–м, был взят в плен в Польше — под Ломжей, где погиб его прадед, герой войны 1812 года. Этот плен «сломал» его ратный путь в Первой мировой и во многом предопределил дорогу в революцию. Сокрушительное поражение, оказавшееся «скрыто фатальным», Тухачевский, уже прославленный полководец Гражданской, пережил тоже в Польше. Юнкером Александровского училища он мечтал продолжить семейную традицию — служить, как и его предки, в Семеновском полку. Мечта сбылась. Подпоручик Тухачевский страстно желал попасть в Генеральный штаб — в Петербург. Через 10 лет после Октябрьского переворота он действительно занял кабинет в здании Главного штаба — как командующий Ленинградским военным округом. И на его глазах арестовывали офицеров–семеновцев, хранивших знамя полка. Именно это время на столе командующего ЛВО появился «Подпоручик Киже»… Первая зарубежная страна, куда он попал — Пруссия. Он был там пленником, и отношение Германии, как к врагу навсегда сохранилось в нем, пусть и смикшированное необходимостью вынужденного военного партнерства в конце 20–х. Германия 30–х — государство, постаравшееся извлечь максимальную выгоду из «дела Тухачевского» и приложившее руку к его фабрикации… Бежав из плена в 1917году, Тухачевский попал во Францию, и воспитанное дворянской средой и литературой восприятие этой страны как вечной цитадели революционного свободолюбия, усилило его радость от долгожданного и так трудно добытого освобождения. 20 лет спустя Франция стала местом последней зарубежной командировки Тухачевского. Тогда он, уже маршал Советского Союза, встретился со своими друзьями по плену, также сделавшими военную карьеру. Встретился, чтобы вести переговоры об антигитлеровской коалиции. (В 60–е годы президент Шарль де Голль, близко общавшийся с Тухачевским еще в немецком плену, посещая СССР, пытался встреться с вернувшимися с из лагерей родственниками Тухачевского, но ему было отказано в этом…) Победа над белочехами в Самаре и разгон самарского комитета Учредительного собрания (комуча) — первый взлет Тухачевского–полководца. Из Самары началось его восхождение к вершинам советской военной карьеры. Самара же — последняя точка этой карьеры: незадолго до ареста Тухачевского сослали туда — командовать Приволжским военным округом… Между этими вехами — жизнь. Он побеждал — и оказался проигравшим, а побежденные им воспринимаются ныне как выигравшие. История в XXI веке опять предложила причудливый сюжет. Генерала Деникина перезахоронят в России: его прах, привезенный из США, будет покоиться на кладбище Донского монастыря. Рядом с поросшей быльем ямой, где зарыты, не погребены даже, останки расстрелянных по «Делу военных». Надгробный памятник Деникину, появится во многом и потому, что командарм Тухачевский дал белому генералу возможность остаться в истории побежденным, и по этой причине, в социальной мифологии, — незапятнанным. Тот и другой с равной искренностью и с равной же жестокостью боролись за Россию…

Тухачевский любил и отлично знал литературу, и музыку. Образность мышления проступает даже в жестоких текстах его приказов. Он умел наслаждаться «горьким привкусом цветущей сирени» и размышлять о применении газов против крестьян. Его войска брали в заложники не только вооруженных мужчин, но беременных женщин и малолетних детей. Во имя призрака светлого будущего он утверждал кровавое настоящее. Будущее захлебнулось кровью, и заложником Системы стал уже он сам, а затем — его близкие.

Тухачевский не был исключением из правила — сотни царских офицеров в чине от поручика до генерала перешли на сторону большевиков до объявленной ими насильственной мобилизации. Но он не являлся и «типичным представителем» коммуниста–фанатика. Сын дворянина, чей род ведет начало из 12 века, и крестьянки, он лавировал во времени и нередко шел напролом. Он порой казался гибким до приспособленчества, но легко мог нарушить любые субординационные препоны — если чувствовал за собой силу. Тухачевский — воинствующий атеист и он же — фаталист, внимательно прислушивавшийся к голосу судьбы и, вероятно, расслышавший его как в 1917–м, так и в 1937–м.

Он не был банальным карьеристом: пришел к большевикам раньше, чем многие, — да и они сами — убедились в долговечности их пребывания у власти. Тухачевский не являлся представителем плебса, позволявшего манипулировать собой, он сам был талантливым манипулятором. Иначе не стал бы столь успешным полководцем, которому пришлось сначала бороться с тотальной анархией одетого в шинели красного пролетариата и только потом — с белыми. Он, размышлявший об «экспорте мировой революции», раньше других «разглядел» опасность Гитлера для России и методично, концептуально пытался противостоять ей. Потом был 1937–й, как бы «перевесивший» все… Но кроме смерти у Тухачевского была еще и жизнь.

Что составляло его внутренний мир, каким было его окружение? Кто формировал его мировоззрения, какие обстоятельства сыграли ключевую роль в его становлении, какие — при кажущейся значимости остались на периферии? Кто был для Тухачевского «референтной группой», как и почему менялись пристрастия, какие черты характера доминировали, какие являлись фоном? Чем руководствовался он, принимая те или иные решения, делая выбор? За известным «пунктиром» его военной карьеры — огромные пробелы, восполнение которых способно изменить восприятие этой личности и ее роли в российской истории.

История — это сочетание фактов и образов. Помимо документов, хранящихся в государственных федеральных, региональных и ведомственных архивах, есть еще хранящиеся в домашних, семейных собраниях письма, мемуары, фотографии, наконец. Еще живы те, кто помнит и готов рассказывать. Бесстрастность архивных первоисточников и искренняя субъективность личных воспоминаний — две, быть может, равноправные составляющие исторической правды. Увы, колоссальное количество материалов безвозвратно исчезло из архивов во время перманентных политических катаклизмов, сотрясавших страну в XX веке.

И это тоже — факт правды. Тем ценнее сохранившееся, тем важнее изучить его.

Стержнем книги «Война и мир Михаила Тухачевского» стали документы из российских и немецких архивов, большинство которых вводится в научный оборот впервые. В сочетании с уже опубликованными материалами и исследованиями российских и зарубежных историков, они могут позволить значительно расширить представление об одной из самых влиятельных и интересных фигур отечественной политической истории. И, что в неменьшей степени важно, дадут возможность взглянуть на знакомые исторические события, в новом ракурсе — основываясь на неизвестных ранее фактах.

* * *

Работа над этой книгой не была бы логически и концептуально завершенной без подробного исследования материалов хранящегося на Лубянке архивного следственного дела на маршала Тухачевского и других участников одного из самых громких процессов XX века — мрачно знаменитого «Дела военных» (№ Р–9000 на Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М. и Путны В. К.). Вот уже почти 70 лет уникальный документ является «белым пятном». Внучатый племянник маршала Н. А. Тухачевский, дав мне доверенность на изучение этого документа в Центральном архиве Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦА ФСБ РФ), предоставил таким образом возможность открыть драматические страницы политической истории. Такой поступок заслуживает тем большего уважения и благодарности, что сам Н. А. Тухачевский до тех пор документов не видел: соответствующий запрос на Лубянку мы относили вместе.

Впервые исследованы архивные следственные дела:

№ Р–23914 на Н. Е. Тухачевскую–Аронштам — жену М. Н. Тухачевского;

№ Р–41897 на С. М. Тухачевскую — дочь М. Н. Тухачевского;

№ Р–9003 на Н. Н. Тухачевского — брата М. Н. Тухачевского;

№ Р–5159 на М. В. Бейер (Тухачевскую) — жену Н. Н. Тухачевского;

№ Р–12028 на С. Н. Тухачевскую — сестру М. Н. Тухачевского;

№ Р–4328 на 0. Н. Гейман–Тухачевскую — сестру М. Н. Тухачевского;

№ Р–3454 на Е. Н. Арватову–Тухачевскую — сестру М. Н. Тухачевского;

№ Р–3325 на Ю. И. Арватова — мужа Е. Н. Арватовой–Тухачевской;

№ Р–4330 на М. Н. Тухачевскую–Владимирову — сестру М. Н. Тухачевского;

№ Р–4329 на 3. Ф. Тухачевскую — жену А. Н. Тухачевского, второго брата М. Н. Тухачевского;

№ Р–34523 на Е. К. Гриневича — тестя М. Н. Тухачевского.

Архивное следственное дело № П–63124 на А. Н. Тухачевского, брата М. Н. Тухачевского, хранится в Государственном архиве Российской Федерации и также впервые вводится в научный оборот (ГАРФ, ф. 10035, оп. 1).

Помимо архивных следственных дел 1930—1940 годов на маршала и его родственников, мною было изучено также хранящееся в ЦА ФСБ РФ архивное следственное дело № Н–212 на «Приволжскую шпионскую организацию» 1919 года, где также фигурирует М. Н. Тухачевский. В книге использованы специально подготовленные по моим запросам архивные справки на людей, составлявших личное и профессиональное окружение М. Н. Тухачевского в разные годы (№ Р–675 на Н. Н. Фадеева; № Р–12805 на Ю. И. Кузьмину;

№ Р–18091 на А. Я. Протас; № Р–3802 на Т. Ф. Домбаля;

№ Р–10195 на М. А. Владимирова и др. — на основании справок по архивным следственным делам). Все эти материалы публикуются впервые и, соответственно, впервые вводятся в научный оборот.

Отдельная благодарность — сотруднику Центрального архива ФСБ РФ Д. А. Шибаеву. Его профессиональная эрудиция, методологическая помощь и консультации позволили с максимальным исследовательским эффектом проанализировать весьма значительное количество первоисточников.

Впервые публикуются и касающиеся М. Н. Тухачевского документы времен Гражданской войны из Самарского Областного государственного архива социально–политической истории (СОГАСПИ, ф. 3500, оп. 1, д. 284, д. 256). В связи с этим — благодарность руководителю отдела использования документов А. Г. Удинцеву. Также никогда не публиковались материалы из Российского государственного военно–исторического архива о дореволюционном периоде жизни Тухачевского и его семьи (РГВИА, ф. 2584, оп. 1, д. 2971; ф. 291, оп. 1, д. 43, д. 44, д. 49, д. 50). Также вводятся в научный оборот документы из фондов Государственного музея политической истории России с имеющей отношение к Тухачевскому информацией о Кронштадтском восстании 1921 года (ГМПИР, ф. 2, оп. 3470, ф. 6). Интерес представляют и не публиковавшиеся ранее документы из Российского государственного военного архива о пребывании М. Н. Тухачевского в Ленинградском военном округе (РГВА, ф.157, оп. 2, д. 159; ф. 37605, оп. 2, д. 2).

Не менее важны и документы из немецких архивов. В книге «Война и мир Михаила Тухачевского» вводится в научный оборот массив документов, детально рассказывающих о пребывании Тухачевского в плену в время Первой мировой войны, его побегах из лагеря для военнопленных. Они хранятся в Главном Государственном Баварском военном архиве (Bayer. Hauptstaats–archiv Munchen, Abt. Kriegsarchiv, Gerichtsbestand stellv. IL Inf. Brig. № 289, № 119/1). Впервые публикуются материалы из находящегося в Федеральном архиве Фрайбурга личного фонда В. фон Бломберга — начальника германского генштаба, — информирующие о советско–германских отношениях конца 1920–х годов и роли в них М. Н. Тухачевского (Bundesarchiv Militerarchiv Freiburg № 52/2 Blomberg: Lebenerinner–ungen — handschriftlich). Они изучены с разрешения П. фон Бломберга, внука немецкого военачальника. Впервые публикуются фрагменты хранящихся в Федеральном Государственном архиве ФРГ (г. Кобленц) дневников гитлеровского министра пропаганды Й. Геббельса с оценками «Дела военных» (Bundesarchiv Koblenz. Joseph Gobbels Tagebuch, 37 NL118/64,118/63).

Многоаспектности изучения темы весьма способствовала и работа в личных архивах. Особо хочется поблагодарить В. И. Уборевич, дочь командарма, расстрелянного в 1937–м по «Делу военных» вместе с Тухачевским. В. И. Уборевич предоставила для публикации документы огромной эмоциональной и фактологической силы: свои письма к Е. С. Булгаковой, вдове знаменитого писателя. Они публикуются впервые, как и другие эпистолярные документы из ее личного архива, являющиеся штрихами к портрету сложнейшей эпохи. Ю. В. Хитрово предоставила из своего архива неизвестные до сих пор воспоминания сестры маршала Е. Н. Арватовой–Тухачевской. Ю. В. Хитрово передала для публикации также и письма людей, бывших свидетелями и участниками различных эпизодов жизни М. Н. Тухачевского, представляющих исторический интерес. Все они публикуются впервые.

Также вводится в научный оборот Отчет о поездке в Россию В. фон Бломберга из личного архива семьи Бломберг (Blombergs P. Privates Archiv. Reise des Chefs des Truppenamts nach RussLand. (August/September, 1928)[ 1 ]. Хотелось бы поблагодарить российских и немецких специалистов, оказавших существенную помощь в работе над книгой «Война и мир Михаила Тухачевского».

Работа над монографией, требующая продолжительной работы в российских и зарубежных архивах и музеях, не была бы возможной, если бы не решение директора Государственного Эрмитажа члена–корреспондента РАН М. Б. Пиотровского ввести это исследование в число приоритетных научных направлений, связанных с деятельностью эрмитажного Музея Гвардии. Работа закончена — книга перед вами.

1. ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО

Роберт Янг

Маленькая красная школа

Все это было, было, было…

Ронни избегал городов. Если же он приближался к одному из них, то делал большой крюк, возвращался назад и искал дороги, идущие на целые мили в стороне от него. Он знал, что ни один из этих городов никак не мог быть той деревней, которую он искал. Города были светлыми и современными, с чистыми улицами и проворными автомобилями, тогда как деревня в долине была старой и тихой, с простыми грубыми домами и затененными улицами, и с маленьким красным зданием школы.

Свершился дней круговорот.

Как раз перед входом в деревню должна быть роща из навевающих умиротворение кленов, среди которых, извиваясь, бежит небольшой ручей. Ронни больше всего запомнил ручей. Летом он частенько переходил его вброд, а зимой бегал по нему на коньках; осенью наблюдал, как опавшие листья, будто корабли лилипутов, плывут по нему к самому морю.

Какая ложь, какая сила

Ронни был уверен, что отыщет эту деревню, но дороги тянулись и тянулись через поля, через холмы и через леса, а знакомой долины так и не было видно. Через некоторое время он начал сомневаться, а верную ли он выбрал дорогу, и на самом ли деле те сверкающие рельсы, за которыми он следовал день за днем, были теми самыми, по которым поезд отвез его в город к родителям.

Тебя, прошедшее, вернет?

Он продолжал уверять себя, что на самом деле никогда и не убегал из дома, и что унылая трехкомнатная квартира, в которой он жил почти месяц, вообще не была его домом, как и те мертвенно-бледные мужчина и женщина, что встретили его у переполненного терминала, не были ему ни его отцом, ни матерью.

Александр Блок



Настоящий его дом был в долине, в старом грубом доме на самой окраине деревни; а настоящими его родителями были Нора и Джим, которые заботились о нем в период отрочества. Несомненно, они никогда не заявляли о том, что были его родителями, но они как раз и были ими, даже если и посадили его, спящего, на тот поезд и отправили в город, жить с этими худосочными людьми, которые претендовали на родительские права.

Рубеж XIX и XX столетий принес России тревожное предчувствие будущего и ностальгию по ушедшему. Осыпался старый привычный уклад, рождалась новая смутная эра. Еще поводом для гордости и даже заявкой на привилегированность было понятие «род», но уже заявлял о себе новый класс, привыкший покупать права как имущество. До фатальных потрясений оставалась четверть столетия, но время прежней «незыблемости основ» явственно уходило в прошлое. Сломы эпох неизбежно рождают архетип, воспитанный прежними поколениями, их этикой и традицией, и одновременно стремящийся навсегда порвать с ними, создав нечто новое. Воплощением такого архетипа стал Михаил Николаевич Тухачевский, родившийся 3 (16) февраля 1893 года.

Ночами, когда темнота слишком плотно подступала со всех сторон к его походному костру, он думал о Норе, о Джиме и о деревне. Но больше всего он думал о мисс Смит, учительнице в той маленькой красной школе. Воспоминания о мисс Смит придавали ему смелости, и лежа в летней траве, под летними звездами, он вообще не испытывал никакого страха.

На четвертое утро он съел последнюю из таблеток пищевых концентратов, которые стянул в доме у своих родителей. Он знал, что теперь должен отыскать знакомую долину как можно скорее, и еще быстрее зашагал вдоль путей, напряженно вглядываясь вперед в поисках первого знакомого ориентира, запавшего в память дерева или вызывающего щемящее чувство узнавания холма, или серебристого звона петляющего ручья. Эта поездка на поезде была его первым путешествием в окружающий мир, так что он не был уверен, как должна выглядеть долина, если входить в нее с близлежащей сельской местности; тем не менее, он не сомневался, что сразу узнает ее.

Род Тухачевских берет свое начало от графа Идриса (Индриса), выходца из Священной Римской империи, поступившего в 1151 году на службу к великому князю Киевскому Мстиславу Владимировичу. Потомки графа верно служили русским князьям и царскому престолу. В XV веке при Василии II Темном отличился представитель седьмого поколения Богдан Григорьевич, за что был пожалован селами Скорино и Тухачевым Серпейского уезда, а также волостью Тухачевской (станом) с деревнями в Московском уезде и прозван Тухачевским1. Согласно поколенной росписи этот род находится в родстве с Голенищевыми–Кутузовыми и, соответственно, с Хитрово, Толстыми, Сумароковыми, Киреевскими.

Сейчас его ноги стали гораздо крепче, чем тогда, когда он впервые сошел с поезда, и периоды дурноты становились все более и более редкими. Солнце больше не беспокоило его глаза, и он мог подолгу смотреть в голубое небо и на ярко освещенную землю без болезненных ощущений.

К концу XIX века разветвленный и богатый когда–то род оскудел: пышное генеалогическое древо зачахло, оставив одну ветвь. Последним носителем фамилии, имевшим потомство, в то время был Николай Николаевич Тухачевский. Он женился уже в зрелом возрасте и совершил «громкий» мезальянс: потомственный дворянин сочетался браком с крестьянкой! Формально этот шаг уже не нарушал правовых норм Российской империи конца XIX века, однако резко, как и лет сто–двести назад, диссонировал с нормами и традициями дворянско–аристократической этики. Дитя наследника аристократического рода, имевшего «римские корни», и простолюдинки (дочери недавнего крепостного), Михаил Тухачевский подсознательно ощущал двойственность, «ущербность» своего происхождения.

Ближе к вечеру он услышал пронзительный свисток, и сердце его от волнения заколотилось. Наконец-то он понял, что находится на верном пути, и что он не может быть слишком далеко от долины, потому что этот свист был пронзительной колыбельной проходящего поезда.

Его бабка по отцовской линии, Софья Валентиновна, дружила с Тургеневым. Потому «Дворянское гнездо» в доме Тухачевских читали с вдвойне болезненной автобиографичностью.

Ронни спрятался в зарослях дикой травы, что обрамляла железнодорожную насыпь, и наблюдал, как мимо проносится поезд. Он увидел детей, полулежащих в своих креслах-кроватях, с любопытством разглядывающих окружающее через маленькие окна, и припомнил, как и он смотрел вот так же во время своего путешествия в город, и как был он удивлен, да и напуган, когда, проснувшись, увидел новую незнакомую страну, пестрящую перед его побаливающими глазами.

«Случилось так, что в числе горничных Анны Павловны находилась одна очень хорошенькая девушка, с ясными, кроткими глазками и тонкими чертами лица, по имени Маланья, умница и скромница. Она с первого раза приглянулась Ивану Петровичу; и он полюбил ее: он полюбил ее робкую походку, стыдливые ответы, тихий голосок, тихую улыбку; с каждым днем она ему казалась милей. И она привязалась к Ивану Петровичу всей силою души, как только русские девушки умеют привязываться, — и отдалась ему. В помещичьем деревенском доме никакая тайна долго держаться не может: скоро все узнали о связи молодого барина с Маланьей… Поднялся гвалт, крик и гам: Маланью заперли в чулан; Ивана Петровича потребовали к родителю… С внутренней дрожью во всех членах, Иван Петрович объявил… что чувствует себя выше всяких предрассудков, а именно — готов жениться на Маланье»2.

Ему было любопытно знать, а было ли и его лицо таким же бледным, как и у тех, кого он видел сейчас, таким же белым, таким же худым и таким же болезненным, и пришел к заключению, что наверняка было, потому что жизнь в долине определенным образом воздействует на вас, делает ваши глаза более чувствительными к свету, а ноги слабее.

Но это не могло быть правильным ответом. Ему припомнилось, что его ноги никогда не были слабыми, пока он жил в долине, и никогда не доставляли беспокойства глаза. Он никогда не испытывал затруднений, глядя на упражнения, написанные на черной классной доске в маленьком красном домике школы, и без малейших помех читал слова, написанные печатными буквами в школьных учебниках. Он на самом деле так хорошо выполнял уроки по чтению, что мисс Смит бессчетное количество раз одобрительно похлопывала его по спине и говорила, что он самый лучший ее ученик.

Сведений о том, «поднялся ли гвалт» в доме Тухачевских, когда отношения Николая Тухачевского и его дворовой девушки Мавры Милеховой, стали известны Софье Валентиновне, не сохранилось. Но, судя по зафиксированным воспоминаниям, истории реальная и художественная «по интонации» совпадали.

Неожиданно он осознал, что непременно должен вновь увидеть мисс Смит, войти в маленький класс и услышать ее \"Доброе утро, Ронни\", увидеть ее, уверенно сидящую за столом, увидеть ее золотистые волосы, разделенные пробором точно посередине, и округлые щеки, розовеющие в утреннем свете. Ему впервые пришло в голову, что он влюблен в мисс Смит, и он понял истинную причину своего возвращения в долину.

Старожил поместья А. П. Косолапов рассказывал:

Хотя и другие причины были достаточно вескими. Ему хотелось вновь побродить в ручье и ощутить прохладную тень окружавших его деревьев, а после этого походить среди кленов, подыскивая самый долгий обратный путь, и, наконец, ему очень хотелось прошествовать вдоль сонной деревенской улицы к дому и там вновь увидеть Нору, которая будет бранить его за опоздание к ужину.

«Жил в ту пору в нашем селе… бедный мужик. Звали его Петр Прохорович Милехов. И вот у него, у этого бедного мужика, было пять дочерей, и… все они были красавицы… Ну а Мавра, так и говорить нечего — красавица: что ростом, что статностью, что лицом… Работала она у Тухачевских в имении, и Николай Николаевич полюбил ее. Бывало, стоит, смотрит на Мавру и все улыбается… Конечно, старше ее годами, а так сам по себе ничего — рослый, чернявый, только глаза были какие–то утомленные. Софья Валентиновна понимала, что ее Коленька влюбился в Маврушу…»

А поезд все шел мимо. Ронни не мог даже представить себе, какой длины он был. Откуда взялись все эти дети? Он не узнал ни одного из них, хотя прожил в долине всю свою жизнь. А ведь он не узнал никого из детей и в том поезде, в котором ехал сам. Ронни покачал головой. Все происходящее озадачивало и лежало за пределами его понимания.

Идиллическая картина внесословного брака по любви несколько размывается документами. В РГВИА хранится свидетельство, выданное Тухачевскому, на основании определения Смоленского окружного суда.

Когда промчался последний из вагонов, он вновь вскарабкался на насыпь, поближе к рельсам. На землю спускались сумерки, и он знал, что очень скоро должны появиться первые звезды. Ах, если бы он смог отыскать долину еще до наступления ночи! Он даже не стал бы задерживаться, чтобы пройти вброд через ручей; он побежал бы изо всех сил через кленовую аллею прямо к дому. Нора и Джим были бы рады вновь увидеть его, и Нора приготовила бы чудесный ужин; и, возможно, в это вечер к ним заглянула бы и мисс Смит, как иногда она делала это, и они занялись бы его уроками, а затем он провожал бы ее до ворот, когда она уже совсем собралась уходить, прощаясь и желая спокойной ночи, и видел бы свет звезд на ее лице, пока она, словно высокая богиня, стояла рядом с ним.

«Смоленский Окружный Суд, в силу состоявшагося 23 августа 1896 года определения и на основании представленных в Окружный Суд документов выдал сие свидетельство… Михаилу Николаевичу Тухачевскому, записанному в метрической книге Московской Феодоро–Студитской что за Никитскими воротами церкви за тысяча восемьсот девяносто третий год, части первой о родившихся, в том, что он родился 3 февраля тысяча восемьсот девяносто третьяго года… крещен 5 марта тысяча восемьсот девяносто третьего года; вероисповедания православнаго; восприемниками при крещении были: врач Николай Александрович Крамарев и вдова надворнаго советника Екатерина Яковлевна Аутовская».4 То есть только в 1896 году (через три года после рождения) М. Н. Тухачевский получил свидетельство о рождении, причем в силу судебного определения. Наиболее вероятной причиной столь позднего юридического «признания» может быть незаконнорожденность. Это предположение косвенно подтверждается и «специфичностью» восприемников при крещении: врача и надворной советницы. Если исходить из того, что родители Тухачевского обвенчались в 1896 году, то вне брака кроме Михаила родились его братья Николай (1890) и Александр (1895) и сестра Надежда (1892).

Он торопливо зашагал вдоль рельсов, с нетерпением вглядываясь вперед в поисках признаков долины. Темнота вокруг него все сгущалась, и влажное дыханье ночи уже незаметно наползало с ближайших гор. В густой луговой траве пробудились насекомые, кузнечики и сверчки, и в запрудах начали квакать лягушки.

Вскоре появилась и первая звезда.

А вот документ о причислении Михаила Николаевича к роду Тухачевских.

Он был очень удивлен, когда подошел к очень длинному, уходящему куда-то вдаль зданию и не мог припомнить, видел ли он его во время поездки на поезде. Это было очень странно, потому что он ни разу не отходил от окна за все время поездки.

«Смоленскаго Дворянскаго Депутатскаго Собрания Свидетельство.

Он остановился на рельсах, пристально вглядываясь в возвышающийся кирпичный фасад с многочисленными рядами небольших зарешеченных окон. Большая часть верхних окон были темными, но все окна первого этажа были залиты ослепительно ярким светом. Окна первого этажа, как он заметил, выделялись и в других отношениях. На них не было решеток, и по размеру они были гораздо больше, чем окна, расположенные выше. Ронни задался вопросом, что бы это могло быть.

Дано сие из Смоленскаго Дворянскаго Депутатскаго Собрания, на основании п. б ст. 350 и 374 т. IX Свод. Зак. издан. 1899 г., потомственному дворянину Михаилу Николаевичу Тухачевскому, родившемуся 3–го февраля 1893 года, в том, что он, определением Смоленскаго Дворянскаго Депутатскаго Собрания, 31 июля 1901 года причислен к роду отца его Николая Николаевича Тухачевского, внесенному во вторую часть родословной книги и утвержденному указом Правительствующаго Сената, по Департаменту Герольдии, от 15 декабря 1886 года за № 5361 Смоленск, августа 2 дня 1901 года. Гербовый сбор уплачен»5.

А затем он обнаружил и кое-что еще. Рельсы устремлялись прямо к этому внушительному фасаду и уходили в здание через высокий сводчатый проход. Ронни напряженно втянул воздух. Это здание, должно быть, конечная станция, наподобие той станции в городе, где его встречали родители. Но почему тогда он не видел этого здания, когда поезд проезжал через него?

Затем он припомнил, что его посадили на поезд спящим, и он мог пропустить первую часть путешествия. Он предположил, когда проснулся, что поезд только что выехал из долины, но вполне возможно, он выехал из нее на некоторое время раньше, даже на значительное время, и проехал этот терминал, когда он еще спал.

Дворянские дети, родившиеся в браке, автоматически причислялись к роду родителей. Тухачевский же, как видно из свидетельства, причислен к роду отца только в 1901 году — ему исполнилось уже восемь лет. Остается только догадываться, как уязвляли его эти неурядицы. И как страдало самолюбие, порождая болезненное подсознательное стремление к «компенсации».

Объяснение было вполне логичным, но Ронни с трудом воспринимал его. Если это было правдой, то долина все еще находилась очень далеко от него, а он хотел, чтобы она была близко, достаточно близко, чтобы он мог добраться до нее ночью. Он был так голоден, что едва ли мог дотерпеть до нее, и еще он очень устал.

Классик психоанализа К. Г. Юнг отмечал:

Он с отчаянием смотрел на большое неуклюжее здание, раздумывая, что делать.

«Комплексы всегда содержат в себе нечто вроде конфликта или, по крайней мере, являются либо его причиной, либо следствием. Во всяком случае, комплексам присущи признаки конфликта, шока, потрясения, неловкости, несовместимости. Это так называемые «больные» точки… о которых не очень–то хочется вспоминать и еще меньше хочется, чтобы о них напоминали другие, но которые зачастую самым неприятным образом напоминают о себе сами… Комплекс или обладание комплексом не обязательно означает неполноценность. Это значит только, что существует нечто несовместимое, неассимилированное, возможно даже, какое–то препятствие, но это также и стимул к великим устремлениям и поэтому, вполне вероятно, даже новая возможность для успеха… Но они означают также и неисполненное в индивиде, область, где, по крайней мере, сейчас он терпит поражение, где нельзя что–либо преодолеть или осилить»6.

- Здравствуй, Ронни.

Так в детском мироощущении Тухачевского возникла первая, неосознаваемая, но ощущаемая трещина. Трещина тем более глубокая, что сызмальства и всю жизнь он был нежным, любящим сыном.

Ронни от страха чуть не свалился на рельсы. Он из всех сил вглядывался в окружавшую его темноту. В первый момент он никого не увидел, но через некоторое время различил фигуру высокого человека в серой униформе, стоявшего в зарослях акации, окаймлявших железнодорожный путь. Форма стоявшего сливалась с тенью, и, вздрогнув, Ронни понял, что человек стоит там давно.

- Ты ведь Ронни Медоус, верно?

На смоленской земле прошли первые годы будущего маршала. Всеми делами в имении управляла его бабушка[ 2 ]; отец мало интересовался хозяйством. Имение Александровское, когда–то огромное и богатое, после отмены крепостного права постепенно пришло в упадок, его пришлось заложить, а через несколько лет — продать с торгов, к большой печали семьи, расстававшейся с ним как с частью собственной родовой истории. (Еще одна литературная аллюзия — чеховский «Вишневый сад».) Тухачевские перебрались в небольшое имение Софьи Валентиновны близ села Вражское Чембарского уезда Пензенской губернии. Там жили летом, во время школьных каникул, зимой — в Пензе.

- Да... да, сэр, - ответил Ронни. Он хотел повернуться и убежать, но понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Он был таким уставшим и слабым, что этот высокий человек запросто поймает его.

«Жизнь во Вражском была скромной… дом был одноэтажный, в несколько комнат. Самая большая комната имела по три больших окна с каждой стороны. Украшением и единственной роскошью этой комнаты были больше зеркала и два рояля — на одном, по преданию, играл сам Рубинштейн. Отец, Николай Николаевич, отлично музицировал в четыре руки с Софьей Валентиновной. Моцарт, Бетховен, Шопен были их любимыми композиторами. Из Москвы к Тухачевским приезжал гостить знаток и ценитель Скрябина, ученик Танеева Н. С. Жиляев»7.

- А я дожидаюсь тебя, Ронни, - сказал высокий с оттенком теплоты в голосе. Он покинул тень деревьев и вышел на рельсы. - Я очень за тебя беспокоился.

- Беспокоились?

С Жиляевым, ставшим в 30–е годы профессором московской консерватории, М. Н. Тухачевский поддерживал дружеские отношения всю жизнь. (После расстрела маршала в 1937 году Жиляев был репрессирован.) Михаил Николаевич с детских лет унаследовал от отца и бабушки любовь к музыке. Дети были способными музыкантами. Александр готовился к поступлению в консерваторию — позднее он стал учеником Гольденвейзера по классу рояля, а затем выбрал виолончель… Наибольшие надежды подавал самый младший, Игорь. Его считали вундеркиндом.

- Ну, разумеется. Беспокоиться о мальчиках, покинувших долину, это моя работа. Понимаешь, я школьный надзиратель.

Летом дети занимались домашними работами и хорошо отдыхали: устраивали свои спектакли, концерты, художественные вечера. Бабушка и отец играли на рояле, брат Александр — на виолончели, сам Миша — на скрипке. Играли в шахматы, шашки, городки. Миша увлекался астрономией, аккуратно следил за погодой, соорудив вместе с братом Николаем самодельную метеорологическую установку8.

У Ронни округлились глаза. - Да, но я не хотел покидать долину, сэр, - сказал он. - Однажды Нора и Джим дождались когда я усну, а затем посадили меня на поезд, и когда я проснулся, я был уже на пути в город. Я хочу вернуться назад, в долину, сэр. Я... Я убежал из дома.

- Знаю, - сказал надзиратель, - и я собираюсь вернуть тебя в долину, назад, в маленькую красную школу. - Он чуть согнулся и взял Ронни за руку.

Елизавета Николаевна, младшая сестра маршала, вспоминала:

- О, и вы это сделаете, сэр? - Ронни едва мог сдержать неожиданную радость, которая наполнила его. - Я очень хочу назад!

«Я могу рассказать о ранних годах его жизни только со слов людей, окружавших его в детстве, главным образом, нашей матери Мавры Петровны. По ее рассказам он был необыкновенно подвижным, живым и предприимчивым мальчиком и его ни на минуту нельзя было оставлять без присмотра. Например, когда он научился ходить, то для него пришлось взять отдельную няньку, т. к. нянька, общая для всех детей, должна была все свое внимание уделять только ему, во избежание какой–нибудь катастрофы. Главной обязанностью этой новой няньки было ходить сзади Миши и держать его за рубашку, ни на минуту ее не выпуская»9.

- Разумеется, сделаю. Это моя работа. - Надзиратель начал двигаться к большому зданию, и Ронни торопливо пошел рядом с ним. - Но сначала я должен отвести тебя к директору.

Ронни попятился назад. И только тогда осознал, как крепко держал надзиратель его почти бесчувственную руку.

Специалисты по возрастной психологии называют таких детей гиперактивными. Из этих «разрушительно любопытных », возбудимых детей вырастают люди, стремящиеся к абсолютному лидерству, нередко жесткие.

- Идем, - сказал он, сжимая его руку еще сильнее. - Директор ничего плохого тебе не сделает.

Портниха Тухачевских, Полина Дмитриевна, почти всю жизнь жившая у них и обшивавшая всю семью, рассказывала, что маленький Миша был совершенно неистощим на разные выдумки и шалости, которые часто кончались для него даже наказанием, но это никогда нисколько не портило его настроения и он тут же продолжал выдумывать новые шалости, вовлекая в них своих братьев и любимую сестру Надю.

- Я... Я даже не подозревал, что существует директор, - сказал Ронни, все еще слабо сопротивляясь. - Мисс Смит никогда ничего не говорила о нем.

- Естественно, директор существует; так должно быть. И он хочет поговорить с тобой, прежде, чем ты отправишься назад. А теперь идем, как послушный мальчик, и не вынуждай меня подавать о тебе плохой рапорт. Вряд ли все это понравится мисс Смит, верно?

«Полина Дмитриевна была очень религиозна, почти монашка, не знаю, как она прижилась в нашей антирелигиозной семье, но и она настолько любила Мишу, что прощала ему даже его всякие антирелигиозные выходки, которые он любил проделывать, — вспоминала сестра Тухачевского Елизавета Николаевна. — Михаил Николаевич и в детстве отличался необыкновенной физической силой. Любил верховую езду, городки, упражнялся с гантелями, а больше всего любил борьбу. Его сверстники–мальчишки из Вражского, будучи уже взрослыми, рассказывали об их играх в войну, и по рассказам их, выигрывала всегда та сторона, в которой находился Михаил Николаевич. Бороться же он выходил и на двоих. Но игры и развлечения никогда не мешали ему очень много читать…»10 Он запоем читал на русском и французском языках классику и модных авторов (литературные герои, интересовавшие больше других, — Андрей Болконский и Ставрогин). Вообще, «книжность» — непременная составляющая для дворянского быта — в семье Тухачевских культивировалась. В девятнадцати километрах от Вражского — Тарханы, имение бабушки Лермонтова. Туда не раз ездили Тухачевские. Неподалеку — Ясная Поляна, куда, по семейным преданиям, Тухачевские ездили в гости к Толстому. В уездном городе Чембаре некогда учился Белинский, в Пензе тянул служебную лямку СалтыковЩедрин, рядом, в Наровчате, родился и провел детство Куприн. Словом, Пензенская губерния имела литературную славу. К началу XX века Пенза была одним из просвещенных русских городов, ее шутя называли «мордовскими Афинами». В городе были мужские и женские гимназии, художественная школа с неплохой картинной галереей, богатая библиотека имени Лермонтова, читальня имени Белинского, в создании которой принимал участие Чехов. Кстати, Пенза с 60–х годов XIX века была местом ссылки польских революционеров, позднее — народовольцев, а в конце века — социалдемократов11. И рожденные литературой образы, питавшие отроческое воображение, смешивались с фактами повседневной жизни.

- Нет, я полагаю, что ей не понравится, - сказал Ронни, неожиданно раскаивающимся тоном. - Хорошо, сэр, я пойду.

Ронни был наслышан в школе о директорах, но еще ни разу так ни одного и не видел. Он всегда считал, что небольшое красное здание школы было слишком маленьким, чтобы там мог быть еще и директор, а также не мог понять, для чего. Мисс Смит была способна справляться абсолютно со всеми делами школы сама. Но более всего ему было непонятно, почему директор должен жить в таком месте, как железнодорожная станция, если это была станция, а не в долине.

Михаил, будучи подростком, сочинял пьесы для домашнего театра и сам же играл главные роли. Пьесы сочиняли сами и рисовали смешные афиши. Главными действующими лицами бывали Михаил и Шура. Николай открывал и закрывал занавес, а также исполнял обязанности суфлера. Игорь играл на рояле. Потом, уже в гимна зии, на смену самодеятельным пьесам пришел Чехов.

Тем не менее, он послушно следовал за надзирателем, уговаривая себя, что должен узнать как можно больше об окружающем мире, и что беседа с директором обязательно его многому научит.

В инсценировке чеховской «Хирургии» Михаил играл роль фельдшера, а в «Канители» — дьячка.

Они прошли в здание через вход, слева от сводчатого прохода, и проследовали по длинному ярко освещенному коридору, уставленному высокими зелеными шкафами, к двери из матового стекла в самом дальнем его конце. Надпись на двери сообщала: Образовательный Центр 16, Г. Д. Кертин, Директор.

Характерный штрих. Тухачевский не любил рассказывать о неприятностях. И не жаловался на обидчиков — эта черта не исчезла и когда он стал взрослым. (Как сохранилось и тщательно скрываемое неумение быстро «стряхивать» с себя, забывать обиды и неудачи).

Дверь открылась, едва надзиратель коснулся ее, и они вошли в маленькую с белыми стенами комнату, освещенную еще ярче, чем коридор. Против двери находился стоял, за которым сидела девушка, а сзади нее была еще одна дверь из матового стекла. Надпись гласила: Личный кабинет.

«У нас во Вражском, во дворе, летом после сенокоса свозили и складывали большие скирды сена. Старшие братья и сестра любили туда взбираться и проводить там время. Обычно выбирался один какой–нибудь стог сена, который к осени приходил в полную негодность. Но это никого не смущало. Братья, сестра, их товарищи и подруги там сидели, разговаривали, а нас, маленьких, туда подсаживали к нашему большому удовольствию. И вот один раз мать увидела, что братья с товарищами затеяли там борьбу и возню, и кто–то неудачно толкнул Мишу. От неожиданности он не успел зацепиться за кого–нибудь и полетел вниз,ударившись сильно грудью о землю. Когда мать подбежала к нему, то увидела, что он не только не мог говорить, но даже дышать. Мать очень перепугалась и, когда Миша отдышался и смог, наконец, разговаривать, она потребовала сказать ей, кто его столкнул со скирды, но ни уговоры ее, ни требования не помогли, и он виновника так и не выдал»12, — рассказывала Е. Н. Тухачевская.

Когда надзиратель и Ронни вошли в комнату, девушка подняла глаза. Она была молодая и хорошенькая, почти как мисс Смит.

Тухачевский учился в Пензенской гимназии с 1904 по 1909 год. В документах гимназии сохранились такие записи:

- Скажи старику, что наконец-то этот малый, Ронни Медоус, объявился, - обратился к ней надзиратель.

«несмотря на свои способности, учился плохо», «прилежание — 3», «внимание — 2», «за год пропустил 127 уроков», «имел 3 взыскания за разговоры в классах» .

Есть заявление священника на педагогическом совете:

Глаза девушки на секунду встретились с глазами Ронни, а затем быстро опустились к маленькой коробочке на ее столе. Ронни охватило подозрение. В глазах девушки он заметил странное выражение, некое подобие печали. Казалось, будто она сожалела, что надзиратель отыскал его.

«Тухачевский Михаил не занимается законом Божьим». Сестры маршала вспоминали, что Н. Н. Тухачевский был атеистом и детей воспитывал в том же духе. Ему это удалось.

Она обратилась к маленькой коробочке: - Мистер Кертин, Эндрюс только что привел Ронни Медоуса.

«Один раз, за чаем, Михаил Николаевич начал рассказывать какие–то антирелигиозные истории, которые сам тут же и выдумывал.

- Хорошо, - ответила коробочка. - Впусти мальчика и извести его родителей.

- Хорошо, сэр.

Мать, уже привыкшая к таким разговорам, все же не выдержала и потребовала, чтобы он замолчал. Но Миша, под смех братьев и товарищей, сидевших за столом, продолжал дальше. Тогда мать, видя, что требования и просьбы не помогают, и желая заставить его замолчать и рассердившись не на шутку, вылила ему на голову чашку с остывшим чаем. Все долго смеялись, но больше всех мокрый Миша»14.

Такого кабинета, как у директора, Ронни никогда еще не доводилось видеть. Громадные размеры комнаты заставили его испытать неловкость, а яркость ламп дневного света вызвала боль в глазах. Казалось, что все огни светят прямо ему в лицо, и он едва мог различить сидевшего за столом человека.

Товарищ Тухачевского по гимназии В. Г. Украинский рассказывал об уроках закона Божьего:

Но он разглядел его вполне достаточно, чтобы разобрать некоторые основные черты: высокий белый лоб, начинающаяся прямо от него лысина, худые щеки и рот, почти без признаков губ.

«Иногда после елейного рассказа о чудесных исцелениях и вообще чудесах святых угодников лукаво и вместе с тем почтительно Михаил спрашивал:

По какой-то причине лицо этого человека напугало Ронни, и ему захотелось, чтобы этот разговор закончился, не начавшись.

— Батюшка, вы и на следующем уроке будете рассказывать нам сказки?

- Я хочу всего лишь задать тебе несколько вопросов, - сказал директор, - а затем ты можешь отправляться назад, в долину.

- Хорошо, сэр, - ответил Ронни, и часть его страхов рассеялась.

Священник возмущался и удалял Мишу из класса»15.

- Твои мама и папа были жестоки с тобой? Я имею в виду, твои настоящие мама и папа.

В дневниках гимназистов на последней странице было напечатано «свидетельство», его заполнял священник в дни Великого Поста; он подтверждал подписью и печатью, что гимназист был на исповеди и причащался. Этот документ гимназист вручал классному наставнику. Но неожиданно открылось, что гимназист Михаил Тухачевский ни разу не был на исповеди и не причащался. Это произвело ошеломляющее впечатление. Был вызван к директору отец. Мальчика с трудом уговорили исповедаться и причаститься…

- Нет, сэр, они были очень добры ко мне. Мне жаль, что пришлось сбежать от них, но только я хотел вернуться в долину.

Миша был взят из гимназии по собственному желанию родителей, согласно их письменному заявлению.

- Ты тосковал по Норе и Джиму?

Свидетельство об окончании четырех классов Пензенской Первой мужской гимназии, выданное «бывшему ученику Тухачевскому Михаилу, сыну дворянина, выбывшему по переходе в пятый класс по прошению родителей », выглядит колоритно: по всем предметам — «тройки », и лишь по французскому языку — «отлично»16.

Ронни удивился, откуда директор мог знать их имена. - Да, сэр.

В 1909 году Тухачевские переехали в Москву. Здесь старшая из сестер — Надя, закончившая гимназию и имевшая право «получить от министерства народного просвещения свидетельство на звание учительницы начальных училищ и заниматься обучением на дому»17, давала уроки — семья была стеснена в средствах. Братья поступили в разные учебные заведения, причем Миша — в 10–ю московскую гимназию. Будучи потомственным дворянином, Тухачевский имел право после окончания гимназии поступить в закрытое военно–учебное заведение, готовившее к офицерской службе18.

- А мисс Смит... по ней ты тосковал тоже?

Интерес к воинской службе, «баталиям и викториям», проявился у Тухачевского рано. М. Н. Балкашин, друг семьи, вспоминал:

- О, конечно, сэр!

Он все время чувствовал на себе взгляд директора и тревожно заерзал. Он так устал и надеялся, что директор пригласит его сесть. Но директор не предлагал этого, а огни, казалось, становились все ярче и ярче.

«Миша отличался особой живостью характера. С раннего детства у него была любовь к военным, все равно, будь то солдат, пришедший на вольные работы, заехавший в гости исправник или кто–либо другой, лишь бы он был в военной форме. Меня, когда я приезжал к Тухачевским юнкером, а потом офицером, он буквально обожал, сейчас же завладевал моей шашкой, шпорами и фуражкой. Заставлял меня рассказывать разные героические эпизоды из наших войн, про подвиги наших солдат и офицеров. Десятилетним мальчиком он зачитывался историей покорения Кавказа во времена Ермолова и Паскевича. В юношеском возрасте он увлекался походами и сражениями великих полководцев. Русскую военную историю он знал превосходно, преклонялся перед Петром Великим, Суворовым и Скобелевым»19.

- Так ты влюблен в мисс Смит?

Среди кумиров также — Наполеон, среди любимых кампаний — Отечественная война 1812 года, в связи с чем — особое почтение к поэту–гусару Денису Давыдову.

Когда Михаилу исполнилось 18 лет, он поступил в Первый московский императрицы Екатерины II кадетский корпус — в седьмой, выпускной класс. В Высочайше утвержденном положении о кадетских корпусах сказано:

Вопрос заставил Ронни вздрогнуть, не столько из-за неожиданности, сколько от тона, которым он был произнесен. В голосе директора безошибочно угадывалось отвращение. Ронни почувствовал, как сначала шея, а затем и лицо начинают пылать, и ему было очень стыдно взглянуть в глаза директора, несмотря на все старания держать себя в руках. Но самым странным во всем этом было то, что он не мог понять, почему ему было стыдно.

Вопрос прозвучал вновь, отвращение звучало еще сильнее, чем раньше: - Ты влюблен в мисс Смит?

«Воспитание в кадетских корпусах, живо проникнутое духом христианского вероучения и строго согласованное с общими началами русского государственного устройства, имеет главной целью подготовление воспитывающихся юношей к будущей службе Государю и Отечеству — посредством постепенной с детского возраста выработки в кадетах тех верных понятий и стремлений, кои служат прочной основой искренней преданности престолу…»20 Преданность престолу, как показали последующие события, в Тухачевском воспитать не удалось ни кадетскому корпусу, ни Александровскому училищу. Искреннюю преданность Отечеству — да, в меру собственного понимания того, что составляет его (Отечества), пользу.

- Да, сэр, - сказал Ронни.

Откуда-то разлилась тишина и заполнила комнату. Ронни опустил глаза, со страхом ожидая следующего вопроса.

Н. Кулябко (выпускник Гнесинского училища и, позднее, консерватории, где учился у Н. С. Жиляева. — Ю. К.), познакомившись с семейством Тухачевских в 1912 году, «не без предубеждения» отнесся к юнкеру Тухачевскому:

Но больше вопросов не последовало, и вскоре он почувствовал, что сзади него открылась дверь, и рядом, возвышаясь над ним, встал надзиратель. Затем он услышал голос директора: - Шестой этаж. Скажите дежурному, пусть применит вариант двадцать четыре.

««Будущая опора трона», — подумал я о нем. Однако не кто иной, как сам Михаил Николаевич, тут же заставил меня усомниться в правильности этого моего предположения. Братья сообщили Михаилу, что они готовятся к посещению Кремлевского дворца, где обязательно будут «августейшие» особы. К моему удивлению, он встретил это сообщение довольно скептически.

- Хорошо, сэр, - сказал надзиратель. Он взял Ронни за руку. - Идем, Ронни.

— Что же, ты не пойдешь? — удивились братья.

- А куда мы пойдем?

— Меня это не очень интересует, — пожал плечами Михаил и заторопился к себе в училище.

- Ну, назад, в долину, разумеется. Назад, в маленькую красную школу.

Из дома мы вышли вместе. По дороге завели разговор о революции пятого года. Михаил с острым интересом расспрашивал меня, и я окончательно убедился, что мой спутник — юноша серьезный, думающий, отнюдь не разделяющий верноподданнических взглядов, характерных для большинства кадетов и юнкеров. Постепенно я все больше проникался симпатией к Михаилу Николаевичу.

Ронни последовал за надзирателем из кабинета, сердце его пело от радости. Все оказалось так просто, даже слишком хорошо, чтобы походить на правду.

Наши беседы раз от разу становились все более откровенными.

Ронни не понял, почему им нужно было непременно воспользоваться лифтом, чтобы попасть в долину. Но, возможно, они отправлялись на крышу здания, где их ждал вертолет, так что он ничего не сказал, пока лифт не остановился на шестом этаже, и они вышли в длинный-предлинный коридор, по сторонам которого рядами тянулись сотни однотипных дверей, так близко расположенных друг к другу, что казалось, будто они почти касаются друг друга.

Михаил не скрывал своего критического отношения к самодержавию и так называемому «высшему обществу»»21.

Затем он сказал: - Но это не похоже на путь в долину, сэр. Куда вы ведете меня?

Могущая показаться юношеской бравадой неприязнь не была случайной. Пренебрежение к «властям предержащим » — рефрен публичного поведения Михаила Тухачевского.

- Назад, в школу, - сказал надзиратель, теперь теплота напрочь исчезла из его голоса. - Ну же, пошли!

Е. Н. Тухачевская:

Ронни пытался вырваться, но ему это не удалось. Надзиратель был большой и сильный, и он потащил Ронни вдоль длинного, пропитанного антисептиком коридора, к нише в стене, где за металлическим столом сидела огромных размеров женщина в белом халате.

«Помню такой случай, который в первый момент меня озадачил, но потом заставил размышлять, насколько, конечно, это было возможно в моем возрасте. Году в 1910 или 1911–м в Москву приезжал царь. Мы жили тогда около Гоголевского бульвара. И вот один раз нянька, пойдя с нами гулять, увела нас посмотреть на царя, который проезжал где–то поблизости. Отец нам ничего не сказал, но с нянькой какие–то разговоры были. Вечером, в субботу, когда нас уже уложили спать, в детскую пришел Михаил Николаевич. Он, видимо, куда–то собирался уйти, так как был в шинели, но очень долго пробыл с нами. Спрашивал, зачем мы ходили смотреть на царя. Ведь царь, говорил он, такой же обыкновенный человек, как и все другие, и на него совершенно незачем смотреть, и что мы очень нехорошо поступили, что сходили и посмотрели. Таким недовольным и рассерженным я его никогда не видела, поняла тогда только одно:

- Вот этот парень, Медоус, - сказал надзиратель. - Старик сказал сменить препарат на двадцать четвертый.

если Миша так недоволен, значит, мы сделали действительно что–то очень нехорошее»22.

Грузная женщина устало поднялась. Затем Ронни закричал, а она выбрала в стеклянном шкафу сзади своего стола ампулу, подошла к нему, закатала его рукав и, несмотря на его крики, ловко вонзила в его руку иглу.

Тухачевский быстро и с удовольствием втянулся в кадетскую жизнь. Директором первого Московского кадетского корпуса был генерал В. В. Римский–Корсаков, родственник композитора, высокообразованный, любящий свое дело человек. Благодаря ему корпус — одно из старейших военно–учебных заведений России — стал учебным заведением, по уровню знаний своих воспитанников превосходившим гимназии и реальные училища. Корпус отличался хорошим составом преподавателей. Офицерывоспитатели, особенно имевшие печальный опыт русско–японской войны, стремились развить в своих воспитанниках чувство национальной чести, долга перед Родиной23.

- Побереги слезы на будущее, - сказала она. - Они тебе еще понадобятся. - Затем повернулась к надзирателю. - Кажется, кертиновский комплекс вины берет над ним верх. Вот это уже третья ампула 24-С, которую он предписывает использовать в этом месяце.

Кроме обычных общеобразовательных предметов по программе гимназии, за исключением латыни, полагались следующие внеклассные занятия: строевое обучение, гимнастика, фехтование, плавание, музыка, пение и «танцование на основах инструкций, утверждаемых Военным министром».

- Старик знает, что делает.

Единственный для Тухачевского учебный год в кадетском корпусе начался 16 августа 1911 года. Кадетский корпус был военизированной средней школой, причем и преподавание общеобразовательных предметов было поставлено хорошо, направлялось на развитие самостоятельности.

- Он только думает, что знает. Прежде всего, следует понимать, что скоро у нас будет целый мир, заполненный одними лишь Кертинами. Пора бы уже кому-нибудь в Совете Образования пройти курс психологии и понять, что материнская любовь - самое главное!

- Старик образованный психолог, - заметил надзиратель.

Воспитание основывалось на советах классических педагогических авторитетов — Яна Амоса Коменского и Жан–Жака Руссо. Характерно, что в качестве одной из целей ставилась выработка скромности и непритязательности в быту.

- Ты хочешь сказать, образованный психопат!

Само устройство внутреннего распорядка включало в себя элементы военизации. Кадеты объединялись в строевые роты, а в ротах делились на отделения. Руководителями были офицеры–воспитатели. Военные занятия состоя ли из строевого обучения, стрелковой подготовки, прогулокэкскурсий, подвижных игр. В конце года директор производил строевой смотр и проверку знаний: устраивались состязания по гимнастике24. Кадет Тухачевский неоднократно становился обладателем призов по фехтованию и борьбе.

- Тебе не стоит так говорить.

- Я говорю то, что думаю, - ответила великанша. - Ты никогда не слышал, как они кричат, а я слышала. Этот 24-С применялся еще в двадцатом веке, и его давным-давно следовало бы убрать из употребления!

«Когда он приходил из корпуса, а позднее из военного училища, то в доме всегда становилось веселее и оживленнее, — рассказывает сестра Тухачевского. — Маленьким Михаил Николаевич мечтал научиться играть на скрипке, но скрипку ему так и не купили и, будучи кадетом, он достал руководство по изготовлению скрипок и по этому руководству сам сделал себе скрипку. Делал он ее только по воскресеньям, когда приходил домой… Делал ее в столовой, нам смотреть не возбранялось. В то время у него не было никаких приспособлений, как впоследствии, все делалось примитивно. Например, обичайки он выгибал на разогретом пестике от медной ступки. Скрипка была очень быстро готова, и я не знаю, кто больше радовался, сам создатель ее или все окружающие. После того, как скрипка была сделана, в доме появилось новое увлечение: трио в составе Михаила Николаевича — скрипка, брат Александр — виолончель и второй брат Игорь — рояль. Играли обычно по вечерам в субботу и воскресенье, когда Михаил Николаевич приходил из корпуса. Нас, детей, укладывали спать, мы просили не закрывать дверь и слушали и до сих пор любимые наши трио — Мендельсона, Шумана, Моцарта. В соседнем переулке была библиотека, куда Михаил Николаевич часто ходил. Иногда он туда брал с собой меня».

Она взяла Ронни за руку и увела его. Надзиратель пожал плечами и вернулся к лифту. Ронни только услышал, как с легкостью закрылись металлические двери. В коридоре было очень тихо, и он следовал за женщиной, будто во сне. Он едва мог ощущать собственные руки и ноги, а его мозг постепенно терял ясность мысли.

Семья была для него значима всегда. Эта рожденная теплым детством связь не порывалась всю жизнь. Став взрослым, уже во время Гражданской, и позже, командуя Западным фронтом, Тухачевский постоянно вызвал к себе сестер и мать. (Это, кстати, было закономерным поводом для разнообразных нареканий окружающих.) Сестры его боготворили. Вот лишь один курьезно–трогательный штрих:

Женщина-великан свернула в другой коридор, а затем и еще в один. Наконец они подошли к открытой двери. Перед ней женщина остановилась.

- Узнаешь старый дом? - не без горечи спросила она.

«Мы за неделю успевали соскучиться по Мише. Однажды, провожая его после выходных в корпус, мы насовали ему в карман шинели конфеты, полученные от родителей. Думали сделать сюрприз.

Но Ронни едва слышал ее. Ему с трудом удавалось удерживать открытыми глаза. В небольшой, напоминающей вагонную полку, кабине, располагавшейся за общей дверью, находилась кровать, очень странная кровать, окруженная разнообразными приборами, циферблатами, экранами и трубками. Но все-таки это была кровать, единственное, чего он хотел в данную минуту, и он с удовольствием забрался на нее. Затем опустил голову на подушку и закрыл глаза.

Миша рассказывал потом со смехом, что на раздувшийся карман обратил внимание дежурный и потребовал от кадета «привести себя в порядок». Миша полез в карман, где все наше подношение уже давно растаяло, превратившись в липкий ком. Тем не менее, он был страшно доволен»25.

- Вот хороший мальчик, - услышал он голос женщины, перед тем как провалиться в сон. - А теперь возвращайся в маленькую красную школу.

Подушка замурлыкала что-то успокаивающим ласковым тоном, засветились экраны и пришли в движение магнитофонные ленты.

В 1912 году отмечалось 100–летие Отечественной войны 1812 года. «Отечественная война и ее герои» стали темой выпускного сочинения кадетов. В качестве пособия рекомендовалась «Война и мир» Л. Толстого. Экскурсия на Бородинское поле была проведена в условиях походной жизни, с применением разведки, сигнализации и с использованием полевой кухни. В корпусе Тухачевский составил словарик военно–исторических событий по русской истории и в этой же тетради записал меткие пословицы и поговорки: «Бой отвагу любит», «Смелый приступ — половина победы», «Крепка рать воеводой», «Умей быть солдатом, чтобы быть генералом ». 1 июня 1912 года Тухачевский получил аттестат об окончании кадетского корпуса и высшее для выпускника корпуса звание вице–фельдфебеля. Аттестат был одним из лучших. Средний балл 10,39 из 12 возможных. Максимальные оценки — 12 баллов — Тухачевский получил по словесности, географии, истории и законоведению. 11 — по алгебре и геометрии, химии, физике, космографии26. Ему предстояла дальнейшая учеба — в привилегированном военном учебном заведении — Александровском училище. Тогда Тухачевскому снова напомнили о «подпорченной» родословной:

- Ронни!

Ронни дернулся под одеялом, испугавшись прерванного сна. Этот сон был ужасен, с поездами, чужими людьми и незнакомыми местами. И худшая часть его была, могла быть, правдой. Нора много раз говорила ему, что однажды утром, когда он проснется, то окажется в поезде, направляющемся в город, к его родителям.

возникла необходимость в документе, подтверждающем происхождение, — с указанием принадлежности к потомственным дворянам.

Он все сильнее сопротивлялся этому наваждению, взбивая ногами одеяло и пытаясь открыть глаза.

С 1 сентября 1912 года он был зачислен в списки Александровского военного училища юнкером 2–й роты. Учитывая, что в кадетском корпусе Тухачевский проучился всего год, наибольшее формирующее личность воздействие на него оказало, конечно, пребывание в училище. Каким оно было? Куприн, выпускник Александровского училища, в повести «Юнкера» почти документально описал их альма–матер:

- Ронни, - вновь позвала его Нора. - Поторопись, или ты опоздаешь в школу!

«Помещение училища (бывшего дворца богатого вельможи) было, пожалуй, тесновато для четырехсот юнкеров в возрасте от восемнадцати до двадцати лет и для всех их потребностей. В середине полутораэтажного здания училища находился большой, крепко утрамбованный четырехугольный учебный плац. Со всех сторон на него выходили высокие крылья четырех ротных помещений…

Затем его глаза все-таки открылись, как-то сами по себе, и он мгновенно понял, что все было в порядке. Яркий солнечный свет струился в его спальню, расположенную на мансарде, и слышались мягкие ностальгические удары в его окно веток растущих во дворе кленов.

Между третьей и четвертой ротами вмещался обширный сборный зал, легко принимавший в себя весь наличный состав училища, между первой и второй ротами — восемь аудиторий, где читались лекции, и четыре больших комнаты для репетиций. В верхнем этаже были еще: домашняя церковь, больница, химическая лаборатория, баня, гимнастический и фехтовальный залы»27.

- Иду! - Он сбросил одеяло, вскочил с кровати и оделся, стоя в теплом круге солнечного света, а затем умылся и сбежал по ступеням вниз.

- Уже пора, - резко сказала Нора, когда он вошел на кухню. - С каждым днем ты становишься все ленивее и ленивее!

Александровское военное училище, считавшееся вторым после Павловского и третьим после Пажеского корпуса по престижности, имело репутацию либерального по духу образования. Что вполне устраивало отца будущего маршала и, скорее всего, наиболее соответствовало характеру самого Михаила. Тухачевского. Но вероятнее, что выбор именно Александровского училища для получения военного образования был обусловлен не духовнонравственными предпочтениями, а ограниченностью финансовых средств семьи. Обучение Тухачевского в Москве стоило дешевле, чем в любом военном училище Петербурга, — не нужно было снимать квартиру (здесь жила вся семья), не нужно было искать место, где столоваться, да и сама жизнь в Москве была дешевле, нежели в столице.

Ронни уставился на нее. Должно быть, она не в духе, подумалось ему. Раньше она никогда не разговаривала с ним таким тоном. Затем появился Джим. Он был небрит, с воспаленными глазами.

Однако для военной карьеры обучение в этом училище, несомненно, создавало гораздо большие сложности, особенно для выпуска в гвардию. Гвардейских вакансий для Александровского училища было очень мало.

- Ради бога, - произнес он, - разве завтрак еще не готов?

- Сейчас, сейчас, - огрызнулась Нора. - Я целых полчаса пыталась вытащить из кровати этого ленивого щенка.

А. Н. Посторонкин, выпускник московского Алексеевского военного училища, был знаком с Тухачевским, так как подготовка по стрельбе, лагерно–полевые и тактическоманевренные учения в Александровском и Алексеевском училищах проходили совместно. Посторонкин эмигрировал из России, категорически не приняв Октябрьский переворот, и написал воспоминания о товарище юности по заказу Пражского архива. В это время Тухачевский — один из самых успешных «красных генералов» и, соответственно, один из самых ненавидимых белоэмигрантской средой выходцев из царского офицерского корпуса. Несмотря на субъективность, этот документ представляет несомненный интерес, так как является одним из немногих свидетельств начала карьеры Тухачевского.

Обескураженный, Ронни уселся за стол. Он ел молча, прикидывая, что могло случиться за столь короткое ночное время, чтобы Нора и Джим так переменились. На завтрак были поданы оладьи и сосиски, его любимое блюдо, но оладьи были непропеченными, а сосиски наполовину сырыми.

«Отличаясь большими способностями, призванием к военному делу, рвением к несению службы, он очень скоро выделяется из среды прочих юнкеров.

С трудом проглотив второе, он извинился, вышел в гостиную и собрал учебники. В гостиной был беспорядок и пахло плесенью. Когда он вышел из дома, Нора и Джим все еще громко ругались на кухне.

Ронни нахмурился. Что же случилось? Он был уверен, что еще вчера ничего подобного не было. Нора всегда была ласковой, Джим всегда разговаривал вкрадчиво и безупречно, а в доме был полный порядок.

19–летний юноша… быстро вживается в обстановку жизни юнкера тогдашнего времени. Дисциплинированный и преданный требованиям службы, Тухачевский был скоро замечен своим начальством, но, к сожалению, не пользуется любовью своих товарищей, чему виной является он сам, сторонится сослуживцев и ни с кем не сближается, ограничиваясь лишь служебными, чисто официальными отношениями. Сразу, с первых же шагов Тухачевский занимает положение, которое изобличает его страстное стремление быть фельдфебелем роты или старшим портупей–юнкером»28.

Так что же так все изменило?

«Юнкера» Куприна:

Ронни в недоумении пожал плечами. Вскоре он доберется до школы, увидит улыбающееся лицо мисс Смит, и вновь все станет хорошо. Он торопливо зашагал в школу по ярко освещенной солнцем улице, мимо грубых домишек и смеющихся детей. Мисс Смит, мисс Смит, напевало его сердце. Прекраснейшая мисс Смит.

«Из него уже вырабатывается настоящий юнкер–александровец. Он всегда подтянут, прям, ловок и точен в движениях. Он гордится своим училищем и ревностно поддерживает его честь. Он бесповоротно уверен, что из всех военный училищ России, а может быть, и всего мира, Александровское училище самое превосходное.

Казалось, солнце запуталось в ее волосах, когда он появился в дверях, и небольшой пучок их, спускавшийся до самого низа шеи, напоминал золотистый гранат. Щеки ее были как розы после утреннего дождя, а голос напоминал легкий летний ветерок.

И это убеждение, кажется ему, разделяет с ним и вся Москва — Москва, которая так пристрастно и ревниво любит все свое, в пику чиновному и холодному Петербургу: своих лихачей, певцов, актеров, и, конечно, своих стройных, молодых, всегда прекрасно одетых, вежливых юнкеров… Живется юнкерам весело и свободно. Учиться совсем не так трудно. Профессора — самые лучшие, какие только есть в Москве. Искусство строевой службы доведено до блестящего совершенства, но оно не утомляет: оно граничит со спортивными соревнованием. Правда, его однообразие чуть–чуть прискучивает, но домашние парады с музыкой в огромном манеже на Моховой вносят и сюда некоторое разнообразие»29.

- Доброе утро, Ронни, - сказала она.

Александровское училище в конце XIX века славилось и великолепной военной библиотекой. Бывший воспитанник его В. А. Березовский, крупнейший книгоиздатель, подарил ей все свои издания, числом более трех тысяч30.

- Доброе утро, мисс Смит. - И он, будто витая в облаках, прошел к своему месту.

Среди военных книг, проштудированных Тухачевским юнкером, значилось более полусотни названий, среди них работы известных русских военных историков и теоретиков А. К. Байова, А. Г. Елчанинова, В. П. Михневича и других31.

Начались уроки: арифметика, письмо, общие предметы, чтение. Пока читал весь класс, его не вызывали, до тех пор, когда мисс Смит не велела ему прочесть вслух отрывок из маленькой красной хрестоматии.

Наиболее интересные занятия проходили летом. Лагерь училища располагался на Ходынском поле. Здесь производились тактические учения, стрельба и топографические съемки. Для ознакомления юнкеров младшего класса со строями, походными порядками и боевыми действиями составлялась рота военного времени из юнкеров старшего класса, и все преподаватели тактики объясняли своим группам суть занятий. В октябре училище выходило на Воробьевы горы, где отряд из пехоты, кавалерии и артиллерии производил боевую стрельбу.

Он с гордостью поднялся. Это был рассказ об Ахилле и Гекторе. Ронни отчетливо без ошибок прочитал первое предложение. И не запнулся до самой середины второго. Казалось, что слова расплылись перед его глазами, и он не мог разобрать их. Он поднес учебник поближе к глазам, но так и не смог прочесть ни одного слова. Страница будто погрузилась в воду, и слова плавали под ее поверхностью. Он изо всех сил старался разглядеть их, но запинался при чтении еще больше, чем прежде.

Е. Н. Тухачевская вспоминала идиллию московских каникул.

Затем он осознал, что мисс Смит прошла вдоль прохода между партами и остановилась рядом с ним. В руках у нее была линейка, а лицо ее было очень странным, каким-то грубым и неприятным. Она вырвала из его рук книгу и грохнула ее о парту. Затем схватила его правую руку и разжала ее своей рукой. Линейка опустилась вниз с обжигающей силой. Его рука начала гореть, а боль распространилась по ней и охватила его изнутри. Мисс Смит подняла линейку и вновь опустила ее вниз...

«В то лето брату Игорю подарили футбольный мяч. Мяч этот почти никогда не лежал спокойно, он вечно был в игре, но когда приходил Миша, то игра в футбол становилась особенно веселой.

Вновь и вновь, вновь и вновь.

Обычно, приходя из корпуса или училища, он встречал нас, младших детей, и, конечно, нашего пойнтера шоколадного цвета, который был как бы членом нашей семьи. Тут же начиналась возня с собакой, поднимался шум. Михаил Николаевич брал с дивана валики и подушки и начинал бросать их в собаку, на что та отвечала громким лаем. На шум спешили отец, бабушка, мать. Все уже знали, что пришел Миша»32.

Ронни начал кричать.

Как любое другое учебное заведение с устоявшимися и престижными традициями, Александровское военное училище формировало определенный стереотип поведения.

У директора был долгий тяжелый день, и он не испытывал желания разговаривать с мистером и миссис Медоус. Ему хотелось пойти домой, принять расслабляющую ванну, а затем настроиться на интересную теле-эмфатическую программу и забыть обо всех своих неприятностях. Но это была часть его работы, умиротворять разочарованных родителей, и потому он не мог так просто выпроводить их. Если бы он знал, что они собираются заявиться в его учебный центр прямо на вертолете, он бы отложил оповещение их до завтрашнего утра, но теперь было слишком поздно думать об этом.

«Александроны», как и «павлоны», как и «николаевцы », имели свое лицо, свой облик, свои традиции»33. «Александроны » считались отражением «пореформенного либерализма» в армии и гвардии. Они сами по себе были некоторой «фрондой» в офицерском корпусе гвардии34. Как вспоминал генерал А. Спиридович, «Александровское училище в Москве — не строгое, даже распущенное, офицеры не подтягивают, смотрят на многое сквозь пальцы, учиться не трудно, устраиваются хорошие балы»35.

- Пришлите их сюда, - устало проговорил он в переговорное устройство.

Согласно досье, имевшемуся на Ронни, мистер и миссис Медоус представляли собой типичную скромную пару рабочих с конвейера. Директор видел очень мало пользы в таких людях, особенно когда они плодили, а делали они это очень часто, эмоционально неустойчивых детей. Он склонялся к тому, чтобы направить яркий свет им в лица, как на допросе, но передумал.

Куприн:

- Вам сообщили, что с вашим сыном все в порядке, - с осуждением заявил он, когда они уселись перед ним. - Так что не было никакой нужды являться сюда.