Владимир Сорокин
Четыре
Московская улица. Ночь
Поздняя зима в Москве: слякоть, остатки грязного снега. Крупный план: большая помпа громко и однообразно откачивает воду. Рядом на вентиляционной решетке метро спят бездомные собаки. Внезапно большой стальной коготь вонзается в асфальт, крошит его с чудовищным лязгом. И сразу же рядом вонзаются еще два когтя. Какофония звуков работающих механизмов становится невыносимой. Собаки срываются с теплого места, пробегают мимо угрюмых машин. Машины продолжают крошить асфальт. На другом конце улице проезжают четыре снегоуборочные машины с красными мигалками. Титры.
Подземный холодильник
Москва, ночь. Большой подземный холодильник, заваленный замороженными мясными тушами. Олег и подполковник стоят посередине. Олег — рослый тридцатитрехлетний брюнет с правильными чертами лица, со вкусом одетый. Подполковник полноватый и лысоватый. Между ними на крюке висит замороженная половина коровьей туши. Подполковник поворачивает ее к свету стороной с синим клеймом «1969. НЗ».
ПОДПОЛКОВНИК: Во, видишь. А те восемнадцать тонн вообще шестьдесят пятого.
ОЛЕГ (раздраженно): Мне насрать, хоть сорок первого! (Оглядывается.) Ну, где он? (Смотрит на часы.) Блядь, уже третий час... Валь, ну сколько можно мудохаться?
ПОДПОЛКОВНИК: Носырев! Носырев!
Появляется прапорщик с исходящей паром кастрюлей в руках.
ПРАПОРЩИК: Там плитка того... я слегка прокипятил.
ПОДПОЛКОВНИК (берет кастрюлю, быстро нюхает, протягивает Олегу): Совсем нормальный запах.
ОЛЕГ (нюхает, поворачивается, идет вдоль стеллажей с тушами): Значит, завтра в девять всю партию. И грузчики твои.
ПОДПОЛКОВНИК: А те восемнадцать? Будешь?
ОЛЕГ: Пока не надо.
ПОДПОЛКОВНИК: А фарш кантемировский? Там у них минус двадцать восемь.
ОЛЕГ: Я фаршем не торгую. Я сто раз тебе повторял.
ПОДПОЛКОВНИК: Там у них минус двадцать восемь, все путём, никогда ничего... всё опечатано еще в девяносто втором.
ОЛЕГ: Я не торгую фаршем.
ПОДПОЛКОВНИК: Восемь лет. Котлетный фарш, с порошком. В жестянках. И транспорт ихний, а?
ОЛЕГ: Я не торгую фаршем! (Выходит из холодильника, идет к машине.)
Зал с роялями
Ночь. Просторный зал, сплошь уставленный роялями. Володя заканчивает настройку рояля. Он худощав, подвижен. На вид ему лет 26. На другом рояле сидит и курит настройщик Сергей — усатый мужчина без возраста.
ВОЛОДЯ: Говорит — а вы возьмите шесть банок, воды налейте, всуньте по газете, поставьте внутрь. И со влажностью вопрос будет решен.
СЕРГЕЙ (смеется): Мудило! Там же на сгибах сразу ржавчина полезет. И — цзынь!
ВОЛОДЯ: А колки — лаком, лаком, лаком. Не пианино — ростовские колокола.
СЕРГЕЙ (смеется): Стекла вылетают, да?! Слушай, а чего там с «Блютнером»?
ВОЛОДЯ: Полурвань. Басы не держат.
СЕРГЕЙ (поет): Полурва-а-нь, полу-рва-а-а-ань! И сколько?
ВОЛОДЯ: Полторы.
СЕРГЕЙ: Полто-ры-ы-ы, полто-ры-ы-ы-ы. Он с ума-а-а-а-а сошел он?
ВОЛОДЯ: Мо-о-о-о-ожет бы-ы-ы-ы-ыть... (Убирает инструменты в портфель.) А где-е-е-е мой шпацей-зе-е-е-е-р?
СЕРГЕЙ: А ху-у-у-й его знае-е-е-ет.
ВОЛОДЯ: А во-о-о-от он. (Убирает шпацейзер в портфель, садится за рояль, наигрывает что-то умопомрачительное, резко вскакивает, хватает пальто, портфель.) Всё! Всё! Всё! (Быстро идет к выходу.)
СЕРГЕЙ: А мэтро ужэ нэ-э-э хо-о-о-о-одыт.
ВОЛОДЯ: А мы на мэтро-о-о-о-о нэ е-е-е-е-ездым. (Выходит из здания на ночную московскую улицу.)
Спальня
Комната, превращенная в спальню: мебель сдвинута к стенам, на полу простыни, одеяла, голые, усталые человеческие тела. Одно из них шевелится, встает. Это Марина. У нее красивая фигура, смазливое лицо. Молча она перешагивает через тела, подходит к куче одежды, находит свою, одевается. Шевелится другое тело. Света поднимает голову.
СВЕТА: Ты чего... уже?
МАРИНА: Ага.
СВЕТА: А чего?
МАРИНА: Ничего... Просто. (Полуодевшись, ищет глазами.) Где?
СВЕТА: В вазе.
МАРИНА: В какой?
СВЕТА: «Гагарин».
Марина сует руку в белую вазу с изображением Юрия Гагарина, вынимает четыреста долларов, берет сто, остальные кладет обратно в вазу.
СВЕТА: Марин.
МАРИНА: Чего?
СВЕТА: Ты чего?
МАРИНА: Ничего.
СВЕТА: Я Парвазику скажу.
МАРИНА: Хер с тобой.
Накидывает плащ, выходит из квартиры, спускается в лифте, выходит из подъезда.
Бар
Пустой ночной бар с вялым барменом. Быстро входит Володя с портфелем.
ВОЛОДЯ: Господи... неужели я свободен! (Садится к стойке бара.)
Бармен осовело смотрит на него, жуя зубочистку.
ВОЛОДЯ (устало расстегиваясь): Так... значит, чего бы нам это... (Смотрит на бутылки.)
Бармен молча ждет.
ВОЛОДЯ: Что лучше в три часа ночи — водка или кровь?
БАРМЕН: Я ночью пиво пью.
Входит Олег, подсаживается к стойке.
БАРМЕН (Володе): Так чего вам налить?
ВОЛОДЯ: Давай... сначала водки. А там, как покатит.
БАРМЕН: «Абсолют», «Смирнов», наш «Смирнов», «Кристалл»?
ВОЛОДЯ: «Московская» есть?
БАРМЕН: Конечно. Сколько?
ВОЛОДЯ: Пятьдесят. И томатного сока.
Бармен наливает, ставит.
ОЛЕГ: А мне пивка. Что у вас в бочке?
БАРМЕН: «Гёссер», «Балтика».
ОЛЕГ: Давайте «Балтики».
Бармен наливает кружку, ставит перед Олегом. Володя закуривает. Сидят молча, пьют. На улице раздается визг тормозов и отчаянный собачий визг. Визг переходит в предсмертный рев и обрывается. Машина уезжает. Дверь открывается, входит Марина.
МАРИНА (качает головой): Каким мудаком надо быть, чтобы ночью задавить собаку! (Садится к стойке.)
ВОЛОДЯ: Почему?
МАРИНА: Что — почему?
ВОЛОДЯ: Ну... ночью... это вероятней, чем днем.
МАРИНА: Да город пустой! А он не видит! Идиот. Какие люди козлы...
ВОЛОДЯ: Собаки тоже козлы.
БАРМЕН: Они сами под колеса бросаются.
МАРИНА: Да ладно, сами! От собачьей жизни?
ВОЛОДЯ: От человечьей.
ОЛЕГ: Собачья жизнь вполне комфортная.
БАРМЕН: Чего налить?
МАРИНА: «White Russia».
БАРМЕН: У меня сливки кончились.
МАРИНА (разочарованно): Ну вот, блин. На улице собаку задавили, а в баре сливки кончились.
БАРМЕН: Чего-нибудь другое?
МАРИНА: Чего другое... «Кюрасао» есть?
БАРМЕН: Есть.
МАРИНА: Сделай пополам с водкой. И льда побольше.
Бармен выполняет заказ.
ОЛЕГ: Вообще с собаками не так все просто. У меня приятель задавил двух собак. И оба раза с ним чего-то случалось... ну... плохое. Любовница ушла. С зубами что-то. А потом сбил алкаша на Профсоюзной. Насмерть. И сразу очень удачно купил квартиру. С хорошей европейской мебелью.
МАРИНА: Дешево?
ОЛЕГ: Очень.
ВОЛОДЯ: Собаки ближе к Богу.
МАРИНА: Ты верующий?
ВОЛОДЯ: Нет.
МАРИНА (берет свой дринк, смотрит сквозь голубоватый стакан): Давно «Кюрасао» не пила. Вот если б все такое было.
ВОЛОДЯ: Тогда все бы стали голубыми.
МАРИНА: Их и сейчас хоть жопой ешь.
ВОЛОДЯ: С текилой «Кюрасао» не пробовали?
МАРИНА: Не-а. Вкусно?
ВОЛОДЯ: Убой. Но не на мой вкус.
МАРИНА: Зачем же советуешь?
ВОЛОДЯ: Женщинам нравится.
ОЛЕГ: Женщины вообще перешли на текилу.
ВОЛОДЯ: Правда?
ОЛЕГ: Две знакомые. Одна раньше вообще не пила. Теперь как приду — сразу лимон режет, соль. А другая с мужем каждый вечер выпивает бутылку текилы. Каждый вечер!
ВОЛОДЯ: Семейный алкоголизм.
МАРИНА: Я текилу терпеть не могу. Бр-р-р! Она же из кактусов, да? Как алоэ вспомню! Меня им в детстве бабушка от гайморита лечила. Ужас!
ВОЛОДЯ: Вылечила?
МАРИНА: Неа. (Роется в сумочке.) Как февраль — так белые сопли... белые сопли...
ВОЛОДЯ: Белые? Как сливки?
МАРИНА: Слаще... Ну, вот. И сигареты там забыла.
Володя протягивает ей пачку «Мальборо».
МАРИНА: Ой, это не «light»? Ну, ладно... (Берет.) Сэсэ.
ВОЛОДЯ: Что — сэсэ? (Дает ей прикурить.)
МАРИНА: Это по-китайски «спасибо».
ВОЛОДЯ: Вы знаете китайский?
МАРИНА: Не дай бог! (Смеется.)
ВОЛОДЯ: Почему?
МАРИНА: Крыша поедет.
ОЛЕГ: Умные русские начинают учить.
МАРИНА: Зачем?
ОЛЕГ: За Китаем будущее.
МАРИНА: Вы так думаете?
ОЛЕГ: Уверен.
ВОЛОДЯ: Мы летом в Вене с приятелем пошли фотоаппарат купить. Купили «Никон», такой, ну, нормальный, не очень дорогой, с зумом. Я взял его, посмотрел, а на нем написано: made in China. Центр Европы.
МАРИНА: Да, шмоток много китайских.
БАРМЕН: Не просто шмоток. Я в ГУМе себе отличный свитер купил китайский. Ангора. И всего за девятьсот рублей.
ОЛЕГ: Знаете, какой в Китае рынок рабочей силы?
МАРИНА: Ну?
ОЛЕГ: 600 миллионов человек.
МАРИНА: Ни фига себе! Это... только одних рабочих?
ОЛЕГ: Одних рабочих.
ВОЛОДЯ: Можно за неделю вторую Китайскую стену построить.
ОЛЕГ: Параллельно с первой, да? (Смеется.)
ВОЛОДЯ: А потом — третью, четвертую. Межкомнатные перегородки. И — Великую Китайскую Крышу.
ОЛЕГ: Которая всех нас накроет!
МАРИНА: 600 миллионов! (Качает головой.) Не верится. А вы точно знаете?
ОЛЕГ: Сто процентов.
МАРИНА: Вы что, в институте статистики работаете?
ОЛЕГ: Хуже.
МАРИНА: Где?
ОЛЕГ: В администрации президента.
Пауза.
МАРИНА: И... чего... и чем вы там занимаетесь?
ОЛЕГ: Ну, чем занимается любая администрация? Администрированием.
МАРИНА: А это в самом Кремле?
ОЛЕГ: Наш отдел на Лубянке. В здании ФСБ.
МАРИНА: Круто. И чем... ну, чем вы конкретно занимаетесь? Это охрана?
ОЛЕГ: Администрация президента охраной не занимается. Наш отдел конкретно отвечает за поставку питьевой воды в Кремль.
Пауза. Бармен дремлет, присев.
ВОЛОДЯ: Ну вот, теперь можно и граппы. Шеф! Надеюсь, граппа у тебя не кончилась?
Бармен встает, молча наливает.
ОЛЕГ: И мне еще пивка.
Бармен наливает ему пива, садится, тут же задремывает.
ВОЛОДЯ: И какую же воду пьют в Кремле?
ОЛЕГ: Разную. От «Evian» до «Боржоми».
МАРИНА: А президент какую пьет?
ОЛЕГ: Президенту привозят родниковую воду.
ВОЛОДЯ: Откуда?
ОЛЕГ: Из истока Волги. Тверская область.
МАРИНА: А там что?
ОЛЕГ: Там Волга начинается. Прямо стоит колодец, и из него бьет родник. Великая русская река.
МАРИНА: Интересно... И вкусная вода?
ОЛЕГ: Да. Вода хорошая, мягкая.
Роберт Янг
МАРИНА: И вы это все привозите?
Эмили и поэтическое совершенство
ОЛЕГ: Ну, не я же лично. Я просто это контролирую.
Эмили совершала обход своих экспонатов каждый будний день, как только появлялась в музее. Официально она числилась помощником хранителя музея, ответственным за зал Поэтов. Но, по своему собственному представлению, она была гораздо больше, чем просто помощником: она была избранным смертным, заброшенным в счастливое соседство к Бессмертным - к поэтическому совершенству, как говорилось в одном из их стихов, чьи отдаленные шаги шлют эхо через коридоры Времени.
МАРИНА: А президента часто видите?
ОЛЕГ: Раза два в месяц.
Поэты располагались преимущественно в алфавитном порядке, а не в хронологическом, и обычно Эмили начинала с пьедесталов в левой половине зала, с первых номеров, а затем продолжала свой обход вдоль этого столь впечатляющего полукруга. Проходя так, она всегда старалась оставить последним, или почти последним, Альфреда, лорда Теннисона. Лорд Альфред был ее любимцем.
МАРИНА: Скажите, а он пьющий?
Для каждого из поэтов у нее находилось теплое утреннее приветствие, и каждый из них по-своему отвечал ей; но для лорда Альфреда она всегда приберегала одну или две приятных фразы, например такую, как \"Ну, разве сегодня не превосходный день для сочинений?\", или \"Надеюсь, что Пасторали больше не беспокоили вас!\". Разумеется, она знала, что на самом деле Альфред ничего и не собирается писать, и что старомодная ручка и стопка архаичной бумаги на небольшом письменном столике рядом с его креслом были всего лишь для демонстрации, и что, в любом случае, его достоинства, как андроида, не исчезали за чтением поэтической прозы, которую его прототип, во плоти и крови, сочинил несколько веков назад; но тем не менее, нет ничего плохого в том, чтобы притворяться, особенно когда в ответ звучат его строчки, что-то вроде такого: \"Весной яркая радуга превращается в блестящего голубя; Весной фантазия юноши легко и быстро устремляется к мыслям о любви...\", или такого: \"Королева роз из сада молодых прелестниц, явись сюда, танцы окончены, в зеркале атласа и мерцании жемчугов, Королева лилий и роз в одном лице...\"
ОЛЕГ: Практически — нет. Так, немного французского вина, «Château Latour». И на приемах — бокал шампанского. А вот жена любит выпить.
МАРИНА: Да? И что?
Когда Эмили впервые приняла под свою опеку зал Поэтов, у нее были огромные надежды. Она, подобно музейным директорам, помешанным на этой идее, искренне верила, что поэзия еще не умерла, и что когда-нибудь люди откроют для себя, что они могли бы гораздо охотнее слушать волшебные слова, чем вычитывать их в пыльных книгах, и, более того, слушать их, когда они спадают с губ оживших, в натуральную величину, их творцов, и ни дьявол, ни огромные налоги не смогут удержать их от этого. Вот в этом и она, и музейные директора сильно ошибались.
ОЛЕГ: Шампанское.
Средний житель двадцать первого столетия оставался столь же невосприимчив к Браунингам, возвращенным к жизни, как и к Браунингам, сохраненным в книгах. А что касается все далее вырождавшихся профессиональных писателей, то они предпочитали подавать свои поэтические блюда старым привычным способом и публично заявляли, что покупка новообращенных к жизни манекенов с бессмертными фразами Великих Старых Мастеров является техническим преступлением против человечества.
МАРИНА: Французское?
Но, несмотря на пустые бессодержательные годы, Эмили оставалась верной своему рабочему столу и поднималась задолго до рассвета, когда рушились поэтические грезы; она все еще верила, что однажды кто-то, пройдя через отделанное фресками фойе, свернет в правое крыло коридора (а не в левое крыло, в зал Автомобилей, или центральное, в зал Электрических Устройств) и, приблизившись к ее столу, спросит: \"А нет ли поблизости Ли Ханта? Меня всегда интересовало, почему Дженни поцеловала его, и я подумал, что, может быть, он расскажет мне, если я спрошу его об этом\", или \"А не свободен ли сейчас Вильям Шекспир? Мне хотелось бы обсудить с ним тоску и грусть Принца Датского\". Но годы пролетали, а единственными людьми, которые заходили в правое крыло коридора, не считая самой Эмили, были музейные чиновники, швейцар и ночной сторож. В результате она очень близко познала величие поэтов и сочувствовала им в их остракизме. В некотором смысле, она была с ними в одной лодке...
ОЛЕГ: Ну не наше же!
МАРИНА: И действительно много пьет?
В то утро, когда рухнули поэтические грезы, Эмили как обычно совершала свой обход, не подозревая о надвигающемся бедствии. Роберт Браунинг изложил свое обычное \"Утром в семь; склоны холма как поле жемчужной росы\" в ответ на ее приветствие, Вильям Купер отрывисто сказал: \"Почти двенадцать лет прошло, как наше небо тучи скрыли!\", а Эдвард Фицджеральд отреагировал (несколько опьянело, как показалось Эмили) с неизменным постоянством: \"Прежде чем призрак притворного утра угас, мне показалось, в таверне был глас, который кричал: \"Когда внутри весь Храм готов к службе, почему снаружи остался заснувший приверженец веры?\". Мимо его пьедестала Эмили прошла относительно быстро. Она всегда относилась иначе, чем дирекция музея, к включению Эдварда Фицджеральда в зал Поэтов. По ее мнению, он не должен был реально претендовать на бессмертие. Действительно, он обогатил пять собственных переводов Хайяма избытком подлинной образности, но это не делало его гениальным поэтом. Не в том смысле, как были поэтами Байрон и Мильтон. И не в том смысле, как был поэтом Теннисон.
ОЛЕГ: Где-то... пару бутылок в день.
МАРИНА: Разве это много? Пару бутылок шампанского! (Переглядывается с Олегом.) Если б водки!
При мысли о лорде Альфреде шаги Эмили убыстрились, и две недозревших розы тут же расцвели на ее худых щеках. Она едва смогла дождаться, пока дойдет до его пьедестала и услышит, что он собирается сказать. В отличие от деклараций множества других поэтов, его чтения всегда представлялись как-то иначе, возможно потому, что он был одной из самых новых моделей, хотя Эмили не нравилось думать о своих подопечных, как о моделях.
Наконец-то она подошла к столь дорогой для нее территории и взглянула вверх, на юное лицо (все андроиды, человекоподобные роботы, были скопированы с поэтов, какими они были в двадцатилетнем возрасте).
ВОЛОДЯ: Русская женщина должна спокойно выпивать литр водки.
- Доброе утро, лорд Альфред, - сказала она.
МАРИНА: Конечно! Моя подружка одна может. И еще потом пойти... ну... туда... выйти на подиум.
Чувствительные синтетические губы сложились будто в живой улыбке. Едва слышно зашуршала лента. Губы разъединились и прозвучали нежные слова:
ОЛЕГ: Она модель?
\"Когда утренний ветер пройдет в тишине,
И планета любви далеко в вышине
Начинает бледнеть в свете том, что ласкает она
В бледно-желтого неба постели...\"
МАРИНА: Да.
ВОЛОДЯ: А вы по подиуму не ходите?
Эмили невольно поднесла руку к груди, а слова продолжали нестись сквозь глухие заросли ее сознания. Она была до того зачарована, что не могла даже подумать о каких-либо, самых обычных своих шутливых остротах в ответ на выпады поэтической братии, и вместо этого стояла молча, уставившись на фигуру на пьедестале, в состоянии близком к благоговейному страху. Но вскоре она двинулась дальше, бормоча рассеянные приветствия Уитмену, Уайльду, Вордсворту, Йейтсу...
МАРИНА (смеется): Нет. Я в другом бизнесе работаю.
ВОЛОДЯ: Интересно, в каком?
Она была удивлена, увидев мистера Брендона, куратора, ожидавшего ее у стола. Мистер Брендон очень редко навещал зал Поэтов; он занимался исключительно техническими выставками и полностью переложил управление поэтами на своего ассистента. Он принес с собой, как успела заметить Эмили, толстенную книгу, и это было еще одним источником удивления. Мистер Брендон не слыл любителем чтения.
МАРИНА: Рекламном.
- Доброе утро, мисс Мередит, - произнес он. - У меня есть для вас хорошая новость.
ВОЛОДЯ: И что вы рекламируете?
МАРИНА: Разное... Но сейчас конкретно один японский аппарат.
И Эмили тут же подумала о Перси Биши Шелли. Существующая модель имела плохую ленту, и она несколько раз напоминала об этом мистеру Брендону, предлагая ему написать в фирму Андроид Инкорпорейшн и потребовать замены. Возможно, что он наконец-то сделал это, а может, даже получил ответ.
ВОЛОДЯ: Оргтехнику?
- Да, мистер Брендон? - с нетерпеньем проговорила она.
МАРИНА: Нет... это такой аппарат... дайте еще сигаретку! (Закуривает.) Такой аппарат нового поколения... для... улучшения здоровья во время работы.
- Как вы знаете, мисс Мередит, зал Поэтов был всегда чем-то, приносящим всем нам лишь одно разочарование. По моему собственному мнению, с самого начала это была бесперспективная идея, но будучи не более чем простым куратором, я ничего не мог решить по существу. Совет директоров хотел иметь комнату, полную роботов-поэтов. Теперь с радостью сообщаю, что наконец-то члены совета взялись за ум. Даже они теперь поняли, что поэты, если рассуждать с позиции интересов публики, давно умерли, и что зал Поэтов...
ОЛЕГ: Типа ионизатора воздуха?
- О, но я уверена, что интерес публики к поэтам вскоре вновь пробудится, - прервала его Эмили, пытаясь подпереть рушащееся небо.
МАРИНА: Почти. Но совсем нового поколения. Его в офисе включают в розетку, и через несколько минут от него идет такое поле, такие лучи, и очень хорошо сразу действуют. Люди не устают, бодрые все время, нет раздражительности, злобы такой нашей. Не в лом работать. И усталость пропадает. Я, честно говоря, сначала не верила — ну, знаете, работа есть работа: вчера кондиционеры рекламировали, сегодня этот аппарат. А потом на пробу взяла один и у себя дома поставила.
- Зал Поэтов, - невозмутимо повторил мистер Брендон, - является крупным и абсолютно ненужным расходом в музейном бюджете и впустую занятым местом, которое так необходимо нашей расширяющейся выставке в зале Автомобилей. И мне еще радостнее сообщить, что наконец-то совет принял решение: начиная с завтрашнего утра зал Поэтов будет закрыт, чтобы комната была переделана под экспозицию \"Век Хрома\", как часть общей автомобильной выставки. Это, безусловно, наиболее важный период и...
ОЛЕГ: И как?
- Но поэты, - вновь прервала его Эмили. - Что же будет с ними? - Теперь небо вокруг нее рушилось, и, перемешанные с осколками голубизны, там были и порванные в клочья фрагменты величественных слов, и обломки когда-то горделивых фраз.
МАРИНА: Ну... вообще другое дело! Я утром, бывало, встаю — тяжело как-то, все не в кассу, все послать хочется, ну, работы много, ездишь, ездишь целый день, подписываешь, говоришь... а тут — такое приятное настроение! Японцы все-таки умеют вещи делать.
- Ну разумеется, мы поместим их в хранилище. - При этом губы мистера Брендона позволили себе короткую благожелательную улыбку. - Затем, если интерес публики пробудится, все, что нам нужно будет сделать, это распаковать их и...
ВОЛОДЯ: А как он называется?
- Но ведь они задохнутся! Они умрут!
МАРИНА: Он по-японски называется. «Чао ван».
Мистер Брендон сурово взглянул на нее.
ВОЛОДЯ: «Чао ван»?
- Не кажется ли вам, что вы немного смешны, мисс Мередит? Как это андроид может задохнуться? Как это андроид может умереть?
МАРИНА: Да. Это название одной японской птицы. Ну, которой они поклоняются.
Эмили почувствовала, что ее лицо покраснело, но она продолжала настаивать.
ОЛЕГ: Журавль, что ли?
- Будут задушены их слова, если они не смогут произносить их. Умрет их поэзия, если никто не будет слушать ее.
МАРИНА: Нет, это другая птица... она на аппарате изображена, синяя такая и такой красноватый хвостик. Она... живет у них в лесу или в горах. Только в Японии. И... поет только ночью.
Мистер Брендон был раздражен. На его землистых щеках появился слабый розоватый оттенок, а карие глаза его потемнели.
ОЛЕГ: Как филин?