— Эврара беспокоят просьбы Эдуарда о деньгах. Я надеялся узнать твое мнение.

Гарин наклонился вперед.

— Боже. Именно об этом я и хотел с тобой поговорить. — Он кивнул Уиллу. — Но ты говори первым.

— Речь идет о деньгах. Эврар хочет знать, на что они пошли. Потому что в письмах Эдуард утверждал одно, а мы слышали, что он собрался затеять войну с Уэльсом и для этого ему понадобились деньги «Анима Темпли».

— Как вы об этом узнали? — удивился Гарин. — О планах короля ведомо лишь нескольким особо приближенным.

— У нас есть свои люди в Лондоне.

— Ну что ж. — Гарин помолчал. — Эдуард действительно готовится к войне с Уэльсом. Но для этого ему деньги «Анима Темпли» не нужны. У него есть откуда взять. Например, у короля Гуго. Он послал меня сюда вести с ним переговоры.

— Тогда зачем ему нужны наши деньги?

— Для укрепления союза с ильханом Персии Абагой, созданного четыре года назад. Эдуард намерен послать в Анатолию миротворческую миссию. Он полагает, что если мы вместе с монголами встанем против мамлюков, то войны не будет. Бейбарс не отважится пойти на такое войско.

— А как же война с Уэльсом?

— К ней его вынуждает Луэлин, правитель северной земли Уэльса. Его люди уже давно досаждают Англии. Совершают набеги на наши земли, грабят крестьян, насилуют женщин, похищают детей, а Луэлин ничего не делает, чтобы их остановить. Да что там, активно поощряет. Сейчас Эдуард решил разобраться с этими варварами раз и навсегда.

Уилл слушал и размышлял. У Эдуарда хороший адвокат. Какой искренний тон, как блестят глаза. Только все равно этим словам веры не было. Эдуарду важно иметь оправдание для своих действий, особенно перед «Анима Темпли».

— А его встреча с папой Григорием? — спросил он. — Эврар слышал, что король намеревается поднять Крестовый поход.

На этот раз Гарина осведомленность Эврара почему-то не удивила.

— Как тебе известно, — не смутившись, произнес он, — папа Григорий давно мечтает о Крестовом походе. Он говорил об этом и на Лионском соборе. Эдуард там не присутствовал, поэтому решил оправдаться. Сказал, что готов возглавить Крестовый поход.

Уилл понял, что ничего путного из Гарина не вытянешь, и сменил тему:

— А ты что хотел обсудить?

— Да все те же деньги. Эдуард послал меня передать Эврару его просьбу дать деньги на миссию к ильхану. И как можно скорее. Выйти на Абагу никому из братства не удастся, а он установил с ним добрые отношения. — Гарин слегка пожал плечами. — Эдуард полагает, что его призвали стать хранителем, нуждаясь в помощи для установления мира.

Все звучало разумно, но Уилл по-прежнему ничему не верил.

— Я поговорю с Эвраром, но не могу обещать, что он согласится дать деньги. У «Анима Темпли» много планов, и на все средств не хватает.

Гарин кивнул:

— Тогда, может быть, ты устроишь мне с ним встречу. Или по крайней мере поскорее сообщишь его ответ. Я не могу пребывать в Акре слишком долго. Иерусалимский монарх едва меня терпит в своем дворце.

— Я посещу Эврара сегодня вечером и встречусь с тобой здесь завтра, в это же время. — Уилл встал, оставив свое вино почти нетронутым. — А теперь мне нужно идти. Есть дела.

— Тогда до завтра.

Гарин проводил Уилла взглядом. Портовые грузчики смотрели на проходящего рыцаря с уважением. Когда-то люди так же смотрели и на него. Теперь он выглядит как простолюдин, мало чем отличающийся от них. И это он, потомственный аристократ.

Гарин осушил до дна кубок Уилла, посидел с минуту и вышел за дверь.

Он вяло двигался вдоль пыльных улочек к базару. Мимо жилых домов, магазинов и церквей в потоке горожан, ведущих мулов, толкавших ручные тележки. Пройдя базарную площадь, Гарин свернул в сводчатый каменный проход с арочными нишами по всей длине, в глубине которых прятались тесные магазинчики, где продавалось все, от фарфора до ядов. Опустив руку ближе к кошелю и кинжалу, он направился дальше. Люди пили ароматный чай, играли в шахматы, женщина, завернутая в тонкую шелковую накидку на голое тело, поманила его в наполненную дымом темноту, откуда пахло грехом и корицей.

Гарин поражался, как быстро чужое стало знакомым. Впервые он пришел на эту крытую улицу всего две недели назад и вот сегодня посещал ее уже пятый раз. И те же самые мужчины играли в шахматы, и его манила та же самая женщина. Тот же самый запах апельсинов и лимонов приветствовал его из фруктовой лавки. А вот и знакомый араб увидел его и улыбнулся.

— Канноб,[3] — произнес Гарин без улыбки.

Араб быстро исчез в магазине и так же быстро вернулся с небольшим свертком, перевязанным бечевкой. Он знал, зачем Гарин пришел.

— Теперь спишь хорошо?

— Лучше. — Гарин взял сверток, протянул ему монеты и собрался уходить.

— Скоро увидимся, — крикнул араб вслед.

В королевском дворце Гарин быстро прошел в свои покои. Здесь было прохладно, задернутые шторы не пропускали жару. Он велел слугам не входить, и его постель была по-прежнему смята и не прибрана после очередной беспокойной ночи. Под кроватью скопились пустые керамические кружки из-под вина. Подушки были разбросаны по полу перед низким столом, на котором лежали железные каминные щипцы рядом с почерневшей глиняной курильницей.

Он запер дверь на засов, сбросил башмаки и прошел к столу. Вытащил из кошеля сверток. Взял щипцы, погрузил в жаровню, пошевелил угли, дожидаясь появления янтарного сияния. Затем осторожно захватил щипцами тлеющий уголек, вложил в курильницу и сел на подушки, скрестив ноги. После чего наконец раскрыл сверток. Знакомый острый запах возбудил в нем трепет предчувствия. Измельчив пальцами несколько сухих бледно-зеленых цветочных головок, он смешал их с твердыми коричневыми семенами и опустил в курильницу.

Повсюду в западном и восточном мирах из стеблей конопли делали веревки, а также шпагат, бумагу и некоторые ткани. Листья и цветки шли на изготовление целебных снадобий и фимиама. Когда-то, много лет назад, в Париже у Гарина была женщина, Адель, хозяйка борделя в Латинском квартале, знахарка, поведавшая ему, что если пожевать листья конопли, то будешь иметь во сне потрясающие видения и станешь сильнее по мужской части. Конопля также смягчала и успокаивала самый неугомонный дух. Тогда попробовать коноплю Гарину не довелось, но семнадцать лет назад, рыская по Пизанскому базару в поисках снадобья, помогающего спать в жаркие ночи, он наткнулся на магазин араба. Султан Бейбарс запретил мусульманам употреблять коноплю, так что они выращивают ее исключительно на продажу франкам и другим инородцам. На востоке только мистики-суффисты жевали коноплю во время отправления своих обрядов.

В тот первый день конопля досталась Гарину в виде круглых бледно-коричневых леденцов, которые вкусно пахли медом, мускатным орехом и чем-то еще. Вечером он рассосал один и стал ждать обещанного спокойного сна. Но сон не приходил, и разочарованный Гарин рассосал остальные. Через час он лежал ничком на ковре, трясясь от неистового безудержного смеха, а позже Гарин погрузился в сон, какого никогда прежде не знал. Четыре дня спустя он вернулся к арабу и спросил чего-нибудь послабее. Араб продал ему курильницу вместе со свертком конопли и рассказал, что и как делать.

Сейчас горячий уголек нагрел смесь, она загорелась. Семена начали лопаться, в воздух поднялась струйка голубоватого дыма. Гарин наклонился над столом, как священник над алтарем, и вдохнул ртом дым. Поначалу он ужасно кашлял, но быстро привык и научился регулировать дозу.

Два глубоких вдоха, и комната начала затуманиваться. Всего чуть-чуть этой смеси давало ему радость, какую он никогда не получал от вина. Было ощущение, как будто тебя ласкает желанная женщина. Еще немного, и придет сон. Наконец сгорел последний цветок. Прикрыв глаза, Гарин откинулся на подушки.

Встреча с Уиллом его расстроила. Самодовольный, холодный, уверенный в своей правоте. Хотелось броситься на него с кулаками, а приходилось сидеть и приятно улыбаться. Это стоило больших усилий.

Гарин получил небольшое удовлетворение, вспомнив Уилла мальчиком в Нью-Темпле, как он со слезами рассказывал, что отец винит его в гибели сестры. Уилл хорошо владел мечом, но с пренебрежением относился к уставу и почти ежедневно его нарушал. Но почему-то всегда все сходило ему с рук. А Гарина постоянно ругал и бил его собственный дядя. Потом эта история с «Книгой Грааля». Спасти ее удалось только благодаря Гарину. И что? В благодарность за это его бросили в темницу на целых четыре года, а Уилла, который предал братство, затеяв покушение на Бейбарса, простили.

Гарина захлестнула жгучая жалость к себе. Ему было уготовано место в тайном братстве, но его занял Уилл, а теперь вот он стал коммандором. То есть опять наверху. Но что действительно стояло у Гарина костью в горле, с чем он никак не мог примириться, так это с фактом, что Уилл был простолюдином. Всего несколько поколений отделяло его от обитавших в горах варваров. Да, отец Уилла непонятно как ухитрился стать тамплиером, но его дедушка был купцом, торговал вином, а мать вообще была простой крестьянкой. Одна эта мысль приводила Гарина в неистовство. Он, де Лион, — последний из благородного рода, восходящего к славным временам Карла Великого, чей отец и братья погибли, сражаясь под знаменами короля Людовика, а дядя был членом братства, — теперь стал никем. Нет, хуже, мальчиком на побегушках у Эдуарда. Уилл, Эврар и остальные считают его ничтожеством.

Но они просчитались. Кое-что не учли. Просмотрели важное обстоятельство, что он единственный, кто стоит между «Анима Темпли» и его хранителем. Единственный, кто знает слабости и тайны обеих сторон. Это давало ему большое преимущество. Надо будет только продумать, как его лучше использовать.

«А Уилл, кажется, поверил всему, что я сказал. Дурак он, и больше никто».

Веки Гарина смежились, рука вяло упала на колено.

Его разбудил настойчивый стук в дверь. Он дернулся, с трудом поднимаясь на ноги. Отодвинул засов, открыл дверь и… испуганно застыл. Перед ним стоял король Гуго.

— Ваше величество, — пробормотал Гарин, пытаясь скрыть замешательство.

Король протиснулся в комнату, заставив Гарина посторониться. Осмотрелся, прищурив глаза.

— Думаю, у свиней в хлеву лучший порядок. — Гуго переступил через брошенные башмаки. — Что, король Эдуард позволяет тебе так вести себя в своем замке? — Не дожидаясь ответа, он задал следующий вопрос: — Почему ты не предстал передо мной, де Лион, сегодня днем, как было договорено? Почему проявил такую непочтительность?

— Простите, ваше величество, я проспал.

— Может быть, выпил накануне слишком много вина? — Гуго сердито посмотрел на кружки под кроватью, принюхался. — Поэтому и воскурил здесь фимиам, чтобы не чувствовался запах? Слуги его чуют. Этим твоим фимиамом пропах весь коридор. — Он снова принюхался.

— Ваше величество, — быстро произнес Гарин, — если вы дадите мне полминуты, чтобы одеться, я последую за вами в тронный зал. В подобающее для вас место, чтобы обсуждать важные вопросы.

Гуго повернулся.

— Я решаю, где мне что подобает. И мне надоело ждать. Ты сказал, что закончишь здесь свои другие дела и сразу отправишься в Англию. Так давай, поторопись. Пусть Эдуард вмешается, прежде чем Карл Анжуйский купит права на мой трон у этой высохшей ведьмы, моей кузины Марии.

— Другие дела уже почти закончены, ваше величество, — ответил Гарин. — Но я могу покинуть Акру лишь с вашим письменным согласием удовлетворить просьбу короля Эдуарда. Вы его дадите?

— Нет, — бросил Гуго. — Я уже говорил тебе, Эдуард просит слишком много только за то, чтобы поговорить с папой. Я позволяю ему разместить на Кипре войско для нового Крестового похода, но денег не дам. Это чересчур. — Гуго решительно мотнул головой. — Еще неизвестно, сможет ли Эдуард убедить папу.

— Ваше величество, если мой король не сможет убедить его святейшество, тогда никто не сможет. Однако я верю, что у короля Эдуарда это получится.

— Нет, — повторил Гуго. — Все равно сумма непомерно велика.

Гарин кивнул:

— Тогда я уеду сегодня.

— Но ты все объяснишь своему королю?

— Конечно. Я передам ему все, что вы сказали, ваше величество, но… осмелюсь заметить, что ответ короля мне заранее известен. Он вам поможет, только если вы поможете ему.

Гуго отвернулся, его спина напряглась.

— Я бы заплатил за уверенность в успехе.

Гарин сочувственно пожал плечами:

— Но что вам еще остается, ваше величество? Попробуйте рискнуть. Прикиньте, во сколько вы оцениваете свой трон. Сравните с тем, что просит король Эдуард.

Гуго бросил на него свирепый взгляд и надолго замолчал.

Гарин ждал.

— Ладно, — произнес наконец Гуго сквозь стиснутые зубы, — я дам Эдуарду деньги. Ради моих наследников, сыновей. Пусть Заморскими землями правят они, а не Карл Анжуйский.

— Тогда мои дела здесь почти закончены, — ответил Гарин с легкой улыбкой.



Иудейский квартал, Акра 26 мая 1276 года от Р.Х.

Золотые колокольчики на двери книжной лавки нежно звякнули. Уилл вошел и окунулся в желанную прохладу. Прогулка по жаре далась ему нелегко, он изрядно взмок.

Книги. Они здесь были повсюду, разных размеров. На полках вдоль стен от пола до потолка и на полу стопками, похожими на башни, готовыми вот-вот обвалиться. Книгами был завален и весь прилавок. На звук колокольчиков в дальних дверях возник человек лет семидесяти. Невысокий, сутулый, бородатый, седой. Волосы вьющиеся, длинные, лицо смуглое, обветренное. Он вгляделся в Уилла умными острыми глазами:

— А, сэр Уильям. А я все гадал, вернулись вы уже или нет.

— Пришел справиться о вашем здоровье, рабби Илия.

Старик усмехнулся:

— Однако шутники вы, молодые. Неужели вы, сэр Уильям, стали бы тратить свое драгоценное время на такие пустяки. Я знаю, зачем вы пришли. — Уилл не успел ответить, как Илия взял с прилавка тонкую книгу в выцветшем красном кожаном переплете: — Вот.

Книга была старая, изрядно потрепанная. Бледный латинский шрифт едва можно было различить.

— Написана много лет назад путешественником из Рима, — сказал Илия, вглядываясь в страницы через плечо Уилла. — Не великое произведение. Так, слабый трактат, повествующий о нравах и обычаях сирийцев. Но в нем содержится то, что вам нужно. — Илия протянул руку: — Позвольте.

Уилл вернул книгу. Илия перелистнул страницы и начал вчитываться, наморщив лоб.

— Вот оно, то, что должно вам помочь.

На странице, которую открыл Илия, были помещены рядом два текста. Один на латинском, а другой на языке, походившем на арабский. Уилл узнал. Это был язык со свитка.

— Действительно, тот самый, — проговорил он, волнуясь.

Илия кивнул:

— Эврар был почти прав. Это язык сирийцев христиан. Причем не несторианцев, которых большинство, а якобианцев. Их языки очень схожи, так что легко перепутать.

— Язык сирийских христиан? — удивился Уилл.

— Да. И происходит он от арамейского, древнего языка моего народа. После раскола восточной христианской церкви, когда образовались две секты, возглавляемые Нестором в Персии и Яковом в Эдессе, возникли и два диалекта. Мне пришлось переворошить массу книг, прежде чем я отыскал эту. Но видите, автор перевел эти нехитрые стихи с якобианского на латинский. — Рабби наклонился перевернуть страницу. — Он также, где возможно, пометил буквы алфавита якобиатов и соответствующие латинские. Сирийцы для обозначения цифр используют определенные буквы. Учтите это, когда будете переводить текст на вашем свитке.

Уилл поднял глаза.

— Спасибо.

Илия улыбнулся, но, что-то вспомнив, поспешил к прилавку и вернулся с листом бумаги:

— Возвращаю вам это.

На бумаге было написано несколько строчек текста, скопированных со свитка. Уилл дал это Илие как образец.

— И что там такое в этом свитке, что так взволновало вас и Эврара? — спросил Илия.

Уилл замешкался с ответом.

Илия качнул головой.

— Наверное, мне лучше не спрашивать, да? Тогда вам не потребуется выдавать никаких секретов, а у меня ночью будет крепче сон. — Он улыбнулся. — Передайте своему старому колдуну, пусть он навестит меня поскорее. Я приготовил для него много новых книг, весьма интересных, которые будут полезны в вашем деле. — Он на секунду замолк, затем добавил: — В нашем деле. И скажите ему, сэр Уильям, что в моем винном погребе есть отличное гасконское, а мне нужна хорошая компания, чтобы как следует им насладиться.

Уилл улыбнулся:

— Я обязательно это передам брату Эврару.



Темпл, Акра 26 мая 1276 года от Р.Х.

— Как продвигается перевод? — спросил Уилл.

— Если ты будешь меня прерывать, я его никогда не закончу, — проворчал Эврар, не поднимая головы.

Он записал очередную строку, затем посмотрел на Уилла:

— Расскажи лучше, как прошла встреча с де Лионом.

— Я уже рассказывал, — устало проговорил Уилл. Он чувствовал смятение. Ведь Эврар до сих пор ничего не знал об этом свитке, откуда он взялся.

— Расскажи снова.

Подавив раздражение, Уилл сел на край кровати и за несколько минут пересказал содержание своего разговора с Гарином.

— Ты ему не поверил?

— Я не верю Эдуарду. Что касается Гарина, то он его покрывает. Либо сознательно, либо вслепую. Это единственное, в чем я сомневаюсь.

Эврар тяжело вздохнул:

— Почему ты пообещал ему так быстро дать ответ? Мне нужно все тщательно продумать.

— Я полагал, что это не займет у вас много времени. Сейчас посылать деньги Эдуарду нельзя ни в коем случае. — Уилл не стал добавлять, что ему хочется закончить дела с Гарином как можно скорее.

— А если он вздумает мстить? Расскажет папе Григорию о наших тайнах. Что тогда?

— Эдуард наш хранитель. Его обвинят в ереси так же, как нас.

— Эдуард скажет, что стал хранителем, чтобы помочь церкви нас разоблачить, — возразил Эврар.

— Не надо ему отказывать решительно. Просто потяните время. — Уилл поднялся. — Надо сохранить у него надежду получить от нас какие-то деньги. Тогда он не станет ничего рассказывать папе.

Эврар задумался.

— Ты прав. — Он опять вздохнул. — Жаль, конечно, что мы попали в такое положение. Но случившегося назад не вернешь. Скажи де Лиону, пусть передаст Эдуарду, что мы весьма сожалеем, но помочь деньгами сейчас не имеем возможности, однако готовы позже вернуться к обсуждению вопроса. — Он откинулся на спинку стула, поднял лист пергамента. — На твоем свитке, Уильям, написана какая-то бессмыслица.

— Что? — Уилл быстро просмотрел перевод Эврара. Действительно, набор непонятных слов. Смысла никакого. — Илия сказал, что числа сирийцы обозначают буквами. Вы это учли?

Эврар усмехнулся:

— Тут, что ни делай, смысла все равно не видно. Выходит, текст зашифрован. И для его разгадки мне нужно знать, кто его написал, при каких обстоятельствах и остальное.

Уилл понимающе кивнул. Затем сел и начал рассказ. О том, что случилось в доме Гвидо Соранцо. О том, что допрашивать его великий магистр поручил венецианскому купцу Анджело. О том, как венецианец потом этого Гвидо убил, и о том, что сказал Соранцо, умирая.

— Черный камень? — удивился Эврар.

— Да, это его последние слова. «Черный камень будет вам не спасением, а гибелью».

— Продолжай, — потребовал старик.

Уилл рассказал все до конца. Эврар выслушал с мрачным лицом и снова схватил перо.

— Вы что-то поняли? — спросил Уилл.

— Я встречал такое прежде, один или два раза. Послание, записанное алфавитом другого языка. Вот ты узнал наконец язык, на котором был написан текст на свитке. Сирийский якобианский. Я перевел, и получилась бессмыслица. Потому что язык на самом деле другой.

— Какой же? — спросил Уилл.

— Твой Кайсан шиит, верно? Значит, скорее всего арабский. Ты понял? — Эврар сухо улыбнулся. — Твой друг шиит использовал алфавит якобиатов, чтобы зашифровать послание на арабском. Каждую арабскую букву он заменил соответствующей сирийской. И никто ничего не разберет. К тому же арабы пишут справа налево, а якобиаты наоборот.

— Неужели все так просто? — задумчиво проговорил Уилл, наблюдая, как из-под пера Эврара появляется арабский текст.

— Ничуть не просто, — ответил Эврар почти весело, хотя был сильно встревожен. — Шифр довольно умный. Тут обязательно надо знать, на каком языке общаются отправитель и получатель. Но этого мало. Надо еще знать этот язык, а также алфавит языка, использованный для шифровки. Так что не страшно, если письмо попадет в чужие руки. Его все равно никто не прочтет. Поэтому ни великий магистр, ни Кайсан ничего не опасались. Таких, как ты, очень мало. Большинство рыцарей в нашем прицептории с трудом способны написать свое имя. К тому же великий магистр не думал, что кто-нибудь осмелится этот свиток развернуть. Твой пытливый ум тебя не подвел, Уильям. Молодец. — Эврар продолжил писать. — Подожди немного, я сейчас закончу.

Уилл отошел к окну, стал смотреть на залитый солнцем двор, прислушиваясь к противному скрипу гусиного пера по пергаменту. Наконец скрип прекратился. А следом раздался возглас Эврара:

— Боже!

Уилл повернулся.

— Что там, Эврар?

Тот не ответил, и Уилл схватил пергамент, начал медленно читать арабский текст:


«Много лун прошло с тех пор, как я получал от тебя весть, брат мой. Меня уже начали посещать мысли, не догнала ли тебя смерть. Нас разделяет лишь Синай, но кажется, что их Вавилон, где ты заперт, находится на краю земли. Зреть написанное твоей рукой принесло много радости в мою душу и облегчило сердце, полное страха за тебя. Однако позволь мне сказать о деле. Мои люди в смятении. Многим это не по душе, и потому я должен был так поспешно отправить назад рыцарей, передавших твое послание. Мои люди мне преданы, но я за них в ответе. Благоразумие требует подождать, подумать, но и я уже решился. Ради тебя, брат мой, ради твоей свободы.
В следующий год, за неделю до первого дня месяца мухаррам[4] мы будем ждать рыцарей в Юле. Скажи им прийти к мечети и назвать мое имя. Мы проведем христиан по запретной дороге в Священный город. Поможем войти в Святое место. Но камня ни один из нас не коснется. Даже я. Рыцари сделают это одни.
Я верю, брат мой, что обещанная награда будет такой великой, как ты говоришь, ибо когда мы исполним это, то будем навеки прокляты всеми мусульманами. И не будет для нас дома на этих землях. Я только молюсь, чтобы Аллах нас простил, зная, что ничего дурного его храму мы не замышляли, а совершили это лишь из любви к нему».


Уилл поднял глаза на Эврара:

— Я не понял, что это значит.

— Они собрались похитить Черный камень.

Видя недоумение на лице Уилла, капеллан махнул рукой.

— Камень, понимаешь? — Он резко развел руки сантиметров на тридцать. — Примерно вот такой. Некоторые верят, что его принес с Небес архангел Гавриил. Ты слышал о Каабе?

— Мусульманская святыня в Мекке?

Эврар кивнул:

— Кааба, то есть куб, это храм, который, согласно вере мусульман, построил Ибрахим с помощью сына Исмаила. Они строили его многие годы, кирпич за кирпичом, и посвятили Аллаху. Но есть сведения, что арабские племена поклонялись здесь своим богам задолго до зарождения ислама. Потом пришел Мухаммед, чтобы объединить племена под единым Аллахом, разрушил идолов, возведенных в Каабе, и посвятил этот храм Аллаху. Пророк оставил там лишь Черный камень как память об Ибрахиме. Поцеловал его и поместил в восточный наружный угол Каабы, где он стоит и по сей день в серебряной оправе, символизирует непоколебимость и единство ислама. Мухаммед установил паломничество в Мекку, хадж, сделал его важной обязанностью любого мусульманина, где ему следует поклоняться этому Черному камню. С тех пор каждый год шииты и сунниты вместе идут долгим путем в Мекку, где, следуя по стопам пророка, обходят Каабу и целуют камень. Некоторые верят, что когда-то камень был белым как снег, но потом почернел от грехов людских, а в Судный день он будет защищать перед Аллахом каждого правоверного, кто его поцеловал. — Эврар взглянул покрасневшими глазами на Уилла. — Это самая важная святыня мусульман. Неверным запрещено даже приближаться к Святому городу. А если кто из них войдет в Мекку и похитит камень со священного места, то это будет поругание, какое невозможно вообразить.

Уилл внимательно слушал, становясь все более серьезным.

— Ты уразумел? Если рыцари с Запада поступят так, как говорится в этом послании, то против нас поднимутся мусульмане по всей земле. Это будет война, невиданная со времен Первого крестового похода. А то и еще ужаснее.

— Но разве Кайсан может сделать это? Ведь он мусульманин.

— Такое в истории уже случалось. Столетия назад банда шиитов из секты исмаилитов разграбила Мекку, похитила камень и продержала у себя больше двадцати лет как трофей. Камень наконец возвратили, но с тех пор другие мусульманские правители несколько раз пытались овладеть Меккой. — Эврар поднялся, подошел к столу, где стояли кувшин и кубок. Налил себе большую меру вина. — Наши люди тоже пытались это сделать. Например, один французский рыцарь напал на караван, следовавший в Мекку, что привело потом к битве при Хаттине. Это случилось задолго до создания «Анима Темпли». Он намеревался вторгнуться в Аравию, разрушить гробницу Мухаммеда в Медине, разграбить Мекку и сровнять Каабу с землей. За ним последовали три сотни христиан и такое же количество изгоев-мусульман. Войти в Святой город им не удалось, но они разорили множество караванов, включая тот, с которым путешествовала родная тетка Саладина. Рыцарь заплатил за свои бесчестные преступления смертью. — Эврар отпил из кубка. — Но этот урок прошлого, кажется, забыли. Надо действовать. Первым делом созовем братство.

— Но зачем это великому магистру де Боже? — спросил Уилл. — Почему он решил затеять такую войну?

— Не знаю, — ответил Эврар. — Мне вообще пока многое непонятно. Кто этот брат, к которому обращается Кайсан? Кровный родственник или просто соратник? Послание явно адресовано не великому магистру, а брату. Знает ли де Боже его содержание? И как Соранцо проведал об этом замысле? — Эврар снова просмотрел текст перевода. — «Синай», «запертый в их Вавилоне». — Он поднял глаза на Уилла. — По крайней мере мы знаем, где этот брат обитает. Вавилон-Форт — так назывался Каир в эпоху Римской империи.

— А почему их Вавилон? — спросил Уилл.

— В Каире правят сунниты, а Кайсан шиит, думаю, и его брат тоже. Кайсан упоминает месяц мухаррам, знаменательное время дли шиитов. — Эврар задумался. — Я, конечно, сделаю нужные расчеты, но думаю, мухаррам придется на апрель следующего года.

— Неужели великий магистр связан с кем-то в Каире?

Эврар вздохнул:

— Пока мы слишком мало знаем и не можем быть уверенными ни в чем. Но одно совершенно ясно: если это гнусное злодеяние свершится, то о мире с мусульманами придется забыть навсегда. И христиан непременно изгонят со Святой земли. Всех до единого. Акра будет сожжена, и с ней сгорят все наши мечты. Мы не должны этого допустить, Уильям. — Его голос стал твердым как камень. — Не должны.

18

Цитадель, Каир 26 мая 1276 года от РХ.

Махмуд шествовал по дворцу, сурово глядя перед собой, в окружении четырех молчаливых гвардейцев полка Бари. Тюрбан на его голове сидел слегка неровно. Он намотал его в спешке на влажные после купания волосы. Воины не сказали, куда и зачем его ведут, но Махмуд и без того знал. И где-то глубоко внутри его медленно заворочался червь страха.

Выйдя в залитый солнцем двор, Махмуд увидел Бейбарса. С украшенного серебряной чеканкой черного пояса султана с двух сторон свисали сабли. Рядом стояли два гвардейца полка Бари, а чуть в отдалении пятнадцать эмиров, атабеки всех полков. Среди них — Ишандьяр, Юсуф, Калавун и несколько товарищей Махмуда. Лишь немногие отважились встретить его взгляд, в том числе Калавун. Лицо Бейбарса, как всегда, было непроницаемо. Но глаза, прожигающие насквозь голубые глаза, источали гнев невероятной силы.

Махмуд метнул взгляд на гранитный камень рядом с султаном, похожий на могильный. Он знал, что если подойти ближе, то можно разглядеть на нем коричневые пятна крови тех, кого здесь казнили. А их было не счесть. И страх, извиваясь, начал подниматься к горлу. Стало тяжело дышать. Махмуду хотелось заговорить, скрыть свой страх под словами, сделать вид, что ничего не происходит. Голос к нему вернулся, лишь когда воины исчезли, оставив его стоять перед Бейбарсом.

— Приветствую тебя, мой повелитель султан!

— Не называй меня так, — рявкнул Бейбарс, будто хлестнув кнутом. — Я не султан.

Махмуд дрогнул.

— Как же так, мой повелитель?

— Для тебя я не повелитель и не султан. Не мне ты поклялся в верности перед лицом Аллаха. Для тебя я… просто глупец, кого не грех обмануть.

— Нет, мой повелитель, я…

— Ты низкий предатель, Махмуд. Я услышал это из уст моего сына. Теперь хочу услышать из твоих. Скажи, зачем ты это сделал? Зачем послал приказ совершить набег на Кабул от моего имени? Зачем совратил моего сына?

— Мой повелитель… — нерешительно начал Махмуд.

Бейбарс махнул воинам:

— Взять его.

Махмуд вскрикнул. Воины схватили его за руки и повели к камню. Заставили встать на колени. Он снова вскрикнул, когда его голова коснулась холодного гранита.

— Не я один хотел, чтобы ты обратил свой взгляд вначале на христиан! — завопил он. — Только другие улыбались тебе в лицо, соглашались с твоими планами идти на монголов, а потом за глаза осуждали.

Бейбарс бросил яростный взгляд на эмиров, и те в страхе потупили глаза.

— А я никогда не скрывал своих мыслей! — воскликнул Махмуд. — Ты всегда знал, о чем я думаю. — Он попытался поднять голову, посмотрел на Бейбарса, но ладонь воина крепко прижала ее к камню. — Разве это не достойно капли милосердия, мой повелитель?

— Я вижу перед собой змею, — пробормотал Бейбарс, — которая проскользнула в мой дом и обвилась вокруг того, кто мне близок и не так хитер, как она.

— Это не так! — выкрикнул Махмуд. Он хотел еще что-то добавить, но воин его успокоил ударом.

— Своим ядом эта тварь отравила моего сына, — продолжил Бейбарс, — нашептывала ему на ухо своим извивающимся языком ложь. Ты змея, Махмуд, и потому с сего дня впредь будешь ползать на брюхе, как змее и подобает.

Бейбарс кивнул. Воин отпустил голову Махмуда и схватил его за плечи, а другой прижал руку к камню, ладонью вниз.

— Мой повелитель! Пощади! — крикнул Махмуд при появлении третьего воина-гвардейца в золотистом плаще с топором в руке.

— Погоди. — Бейбарс направился к воину.

Махмуд с мольбой смотрел на султана. Последняя надежда исчезла, когда Бейбарс взял топор и устремил на поверженного эмира свои безжалостные глаза.

— Я это сделаю сам.

Махмуд пронзительно крикнул. В следующее мгновение Бейбарс поднял топор и яростно опустил. Лезвие ударило по запястью, пробило плоть и кость, а затем звякнуло о камень с режущим ухо звуком. Махмуд издал сдавленный вопль, выгнулся, воины его едва удержали. Кровь хлынула, оросив желтый плащ эмира и землю вокруг. Отрубленная кисть осталась лежать на камне, бледная, похожая на раздувшегося паука.

Но мучения Махмуда только начинались.

Когда Бейбарс отсек ему вторую кисть, он обезумел от боли.

— А теперь ступни, — сурово сказал Бейбарс, сжимая топорище забрызганными кровью руками.

Гвардейцы полка Бари подняли ногу обмякшего Махмуда и положили на камень, плотно прижав лодыжку. Бейбарс взглянул на эмиров. Большинство смотрели куда-то в сторону, на землю, в небо, куда угодно, только не на окровавленное существо, которое совсем недавно было человеком, их соратником.

— Не отворачивайте глаза, — приказал Бейбарс. — До какой поры мои приближенные будут тайно перешептываться за моей спиной, осуждать мое правление и мои решения? Теперь узнайте цену предательства. — Бейбарс подождал, пока все устремят взоры на камень. Затем перевел дух, вытер со лба пот и поднял топор. — Если вздумаете бунтовать, клянусь Аллахом, эта судьба ждет любого из вас!

Топор опустился.



Барака услышал доносящиеся со двора пронзительные крики и пошевелился. Он сидел на полу в своих покоях, безвольно откинувшись на подушки. Крики были слабые, но это вывело его из оцепенения. С трудом поднявшись на ноги, он подошел к окну. Затем повернулся к зеркалу и не узнал себя. Там было чужое лицо. Отец славно над ним поработал.

Опустив голову, Барака уныло поплелся к тазу с водой, что стоял рядом с зеркалом, потом передумал. Подошел, открыл дверь. Айша ушла. Он осторожно потрогал губу, где ее ногти разорвали кожу. Почувствовав боль, Барака разозлился: «Эта тварь осмелилась за мной шпионить! Угрожать! Донесла своему отцу, рассказала, что видела меня с Махмудом и Хадиром. Откуда еще Калавун мог узнать, что в этом замешан прорицатель?»

Свое Барака все равно бы получил, а Хадир, наверное, как-нибудь выкрутится. Вот Махмуду несдобровать. И в этом виновата Айша. А эти ее угрозы насчет наложницы! Бараку передернуло. Значит, она следила за ним, подглядела в самый сокровенный момент. Он сгорал от стыда, что его тайна раскрыта.

Мать постоянно умоляла Бараку повидаться с Айшой, умоляла не замечать ее недостатки. Ради продолжения рода. «Тебе нужен наследник», — говорила она. Но он не мог заставить себя. Айша его пугала. Всегда. Брачная ночь лишь усугубила страхи. Конечно, у него ничего не получилось, но пробудилось любопытство. Тело Айши, открывшееся ему в ту ночь, такое нежное и гладкое, запало в душу, хотя сама девочка вызывала лишь неприязнь. Он рос в гареме и знал там многих евнухов. Их нетрудно было подкупить. Перед наложницей Барака представал всесильным владыкой, и его страхи исчезали. У него все прекрасно получалось. Но теперь, когда Айша пронюхала, об этом придется забыть. А если еще отец узнает, что он осквернил его гарем, то сегодняшняя взбучка покажется ему ласками.

Барака закрыл за собой дверь и двинулся вдоль мраморных коридоров в помещения для слуг. Тесные, сумрачные, где пахло кухней. Его никто не остановил, не спросил, куда идет. А кто бы осмелился? Ведь он наследник султана Египта и Сирии. Барака слишком часто забывал об этом, а следовало помнить.

Хадира он нашел в кладовой рядом с кухнями. Там, за мешками с зерном, прорицатель устроил себе дом. Куча грязных одеял, несколько побитых кубков, кувшин с какой-то противной жидкостью, покрытой коркой. У стены на невысоком помосте были расставлены странные предметы. Гнездо, похожее на птичье, свитое из сухого тростника, черепа каких-то маленьких существ, гладкие круглые камни с дырками, небольшие сосуды с разноцветными, похожими на пряности веществами — красными, коричневыми, черными и золотистыми, монеты — цехины, флорины и византины, потрепанные листы пергаментов и чешуйчатая, испещренная крапинками, змеиная кожа. В углу дымила масляная лампа. Здесь воняло мышами и кислятиной.

Хадир сидел на одеялах, скрестив ноги, покачиваясь вперед и назад.

Барака объявил о своем присутствии. Продолжая раскачиваться, прорицатель повернул голову. Барака присел перед ним на корточки. В таком состоянии он видел старика в первый раз, и это заставило его почувствовать себя странно повзрослевшим.

— Ты слышал крики? — пробормотал Хадир.

— Да, — отозвался Барака.

— Твой отец воздает кару. Сам. А кричал Махмуд. Султан обрубил его со всех сторон, как курицу, и повелел бросить в темницу. Через час он там умрет, истечет кровью.

Барака побледнел. Он не испытывал никаких добрых чувств к Махмуду, но его ужаснула мысль, что, не вмешайся Калавун, на камне мог лежать он.

— Это твоя вина. — Хадир злобно посмотрел на принца.

Барака поднялся, съеживаясь. В ушах зазвучали собственные слова: «Это Хадир! Хадир и Махмуд! Они меня заставили! Заставили!»

— Калавун уже знал, — быстро произнес он, избегая взгляда Хадира. — Айша ему рассказала.

Хадир мгновенно вскочил на ноги. Подцепил костлявым пальцем подбородок Бараки.

— А как она узнала? Ты ей рассказал? Ты?

Барака оттолкнул руку Хадира.

— Нет. Она видела нас, когда мы расходились в тот день, после встречи в разрушенной башне. Мы с ней столкнулись лицом к лицу. А потом она рассказала все своему отцу. Вот как Калавун узнал о тебе. Я бы принял за вас побои. Молча. А так отпираться было бесполезно. Калавун уже знал.

Прорицателя удивил вызов в тоне Бараки. Так принц с ним еще не разговаривал.

— Калавун, — пробормотал он, брызгая от ярости слюной. — Ловко этот паук плетет свою паутину. Я его недооценил. Он порушил мой план! — Хадир снова опустился на одеяла и подтянул колени к груди. — Все знаки были благоприятные. А теперь мой повелитель не станет мне доверять. — Он запричитал, прикрыв глаза своими грязными руками. — О Аллах, ниспошли мне мудрость вымолить у моего повелителя прощение!

Поборов отвращение, Барака наклонился и оторвал руку Хадира от лица, заставив его вскрикнуть.

— Ты, верно, забыл, Хадир, что мой отец не вечен. Когда я стану султаном, то возвеличу тебя, как обещал. А отец скоро отойдет от гнева. Нам нужно пока держаться от него подальше, не попадаться на глаза.

Хадир, казалось, впервые увидел ссадины на лице Бараки.

— Тебе больно, мой принц.

— Я за этим к тебе и пришел. Сделай мне припарки.

— Для этого потребны ткань и горячая вода.

— Я прикажу слугам принести, — ответил Барака, наблюдая, как Хадир перебирает сосуды на подставке. Затем облизнул распухшие губы и с усилием произнес: — Мне нужно, чтобы ты сделал для меня кое-что еще.

— Я тебя слушаю, мой принц, — пробормотал прорицатель.

— Я хочу, чтобы ты изготовил яд и отравил им Айшу.

Голова Хадира резко дернулась.

— Что?

Голос Бараки был тихий, но твердый. Оказывается, это не так уж трудно — произносить такие слова.

— Ее надо наказать.

— Но она твоя жена.

— Одно название. Я ничего к ней не чувствую.

— Но не она заслужила такую кару, Барака, а ее отец. — Хадир сжал кулаки. — Это он должен умереть.

— Калавун будет страдать, сильно страдать. — Барака зло усмехнулся. — Он очень любит свою дочку. А тебе, Хадир, вовсе не нужно знать причины, почему я желаю ее смерти. Ты просто окажи мне услугу, чтобы я увидел, насколько ты мне предан.

При этих словах на высохшем лице Хадира заиграла слабая улыбка. Он вытащил из-под кучи одеял потрепанную куклу, которую однажды показывал Бараке. Эту куклу Бейбарс даровал ему после падения Антиохии. Хадир принялся гладить ее грязное лицо.

— Ты меня слышишь? — раздраженно спросил Барака. — Я жду ответа.

Хадир приложил палец к губам, предлагая принцу помолчать. Затем он приподнял выцветшее разорванное платье куклы, обнажив серый комковатый живот, разрезанный и сшитый шелковой нитью. От куклы исходило гнусное зловоние. Любовно положив ее себе на колени, Хадир развязал нити и раскрыл нутро. Там был спрятан черный стеклянный пузырек с жидкостью.

— Как быстро детеныш становится львом, — прошептал Хадир.

— Что это значит? — почти крикнул Барака, собираясь обидеться.

— Это значит, что ты стал взрослым, — ответил прорицатель.



Был уже конец дня, как раз перед намазом. В покои Айши вошел евнух, прислуживавший на кухне гарема, и поставил на низкий столик поднос с едой. Там же стояла чаша с горячим черным чаем. Айша не повернулась. Как сидела в постели лицом к стене, так и осталась. Еду приказала принести, конечно, Фатима. Днем Айша ушла к себе, пожаловавшись на недомогание. Фатима, вторая жена Бейбарса, добрая душа, предложила позвать лекаря, но Айша убедила ее, что это не серьезно. Просто хочется полежать.

После увиденного в амбаре она не находила себе покоя. Первым импульсом было все рассказать Низам, но для матери сын всегда был прав. Потом Айша решила, что расскажет отцу, но тоже отказалась. Ее пугала мысль, что придется описывать все, что она видела. Теперь же ей просто хотелось эту мерзость забыть. Тем более что после наложницы Барака вряд ли станет лезть к ней в постель. Она презирала его настолько остро, что даже сама мысль о близости приводила ее в ярость.

Когда евнух закрыл за собой дверь, Айша повернулась, села на край постели. Следом выползла из-под покрывала обезьянка. Еда пахла вкусно. Соскользнув на пол, Айша села, скрестив ноги, и отправила в рот горсть желтого риса, сдобренного пряностями и смешанного с изюмом и абрикосами. Желудок одобрительно заурчал. Айша улыбнулась и протянула горсть риса обезьянке, которая уже забралась ей на плечо и гладила хвостом щеку. Насытившись рисом, Айша потянулась за чашей, запить еду ароматным чаем. Глотнула раз, потом еще. Чай имел какой-то странный едкий привкус, но она его все равно допила.

Прошла минута, может, чуть больше, Айша поставила чашу и влезла на постель. Откинулась на спину, лениво поглаживая обезьянку, чувствуя сонливость. Начали тяжелеть веки, а спустя какое-то время то же самое стало происходить с руками. Она с трудом могла пошевелить пальцами. Согнула и обнаружила, что они застыли, стали деревяшками. Комната выглядела как-то странно, вернее, Айше начало казаться, что она видит все неправильно. Она попыталась встать, но обнаружила, что ноги не повинуются. Ей все же удалось соскользнуть на пол, на колени. Чаша звякнула, опрокинувшись на тарелку. Айше вдруг стало страшно. Обезьянка с горстью риса устроилась на кровати и пристально смотрела на нее своими маленькими янтарными глазами. Айша хотела крикнуть, но не получилось. Спазм сдавил горло. Она повалилась лицом вперед, ловя воздух ртом, но этот воздух в легкие почему-то не попадал. Она задыхалась. По всему телу начало распространяться холодное оцепенение. Айша обвела глазами покои, насколько могла. Дверь была где-то бесконечно далеко.

19

Крепость ассасинов, северная Сирия 26 мая 1276 года от Р.Х.

Прихлопнув на шее москита, Назир присел на корточки спиной к скале, снял с пояса бурдюк с водой. Прохлада в горах была благословенной по сравнению с адской жарой пустыни, но донимали тучи насекомых. За скалой вилась вверх дорога, заканчивающаяся у старинной крепости.

Назир напился из бурдюка. Сквозь ветви пирамидальных деревьев на склоне просвечивала простиравшаяся внизу долина. Желтая, пустая, однако ласкавшая взгляд своим однообразием. Здесь время остановилось. Эти места выглядели так же, как и во времена его детства, когда он жил в деревне у подножия горы. Чем ближе Назир подходил к горам Джабал Бара, где ему предстояло отыскать ассасинов, причастных к покушению на Бейбарса, тем ярче становились воспоминания. И вот теперь они заполнили все вокруг. О прошлом напоминал каждый поросший кустарником склон, прошлое можно было пощупать пальцами в каждом порыве ветра, пахнувшего жарой и дикими цветами. Он бывал в этих краях и прежде, но всегда с войском. Тогда воспоминания заглушала тяжелая поступь мамлюков, а сейчас, в этой тишине, стоило ему закрыть глаза, как становился слышен звон мечей и пахло дымом. Он видел краснолицых людей с дикими глазами и безумными улыбками, с факелами в руках. Его деревня горела под пронзительные крики женщин.

Шевельнулись кусты. Назир, открыв глаза, потянулся за мечом, но, увидев знакомое лицо, расслабился. Это был воин полка Мансурийя, один из четырех, которых послал с ним Калавун.

— Приближаются всадники, атабек, — тихо произнес воин, подходя. — Трое.

Назир быстро поднялся на ноги.

— Пошли.

Они двинулись по дороге к тому месту, откуда была отчетливо видна крепость. Вскоре наверху мелькнули трое всадников, двигавшихся один за другим.

— Это он? — спросил воин.

— Откуда мне знать, — ответил Назир. — Наши на месте?

— Да. — Воин посмотрел на Назира. — Что будем делать, атабек? Их трое.

— Если я увижу, что это тот самый человек, то подам сигнал. Будем действовать, как договорились.

— А другие?

— Придется убить, — сурово сказал Назир. — Взять всех троих нам не под силу.

Воин, казалось, встревожился. Несколько столетий сирийцы-ассасины — фидаины (жертвующие собой), как они себя называли, — вселяли ужас в сердца людей, будь то христиане, сунниты или монголы. Это были фанатичные последователи исмаилской ветви шиитской веры, хладнокровные убийцы, о хитрости, коварстве и бесстрашии которых ходили легенды. Многие владыки почувствовали между ребер кинжал ассасина, если решались противостоять либо им, либо их верованиям. Всего пять лет назад закончилась их власть над этим регионом, где крепости воздвигли еще во времена Саладина по повелению самого знаменитого вождя ассасинов Синана по прозвищу Горный Старец. Фидаинов боялись даже теперь, когда большинство из них, покорившись Бейбарсу, стали просто наемными убийцами.

— У нас будет преимущество неожиданности, — сказал Назир, увидев в глазах воина тревогу.

— Я слышал, их нельзя убить обычным оружием, — пробормотал воин.

— Можно, если они сделаны из плоти и крови. Иди к остальным и ждите моего сигнала.

Назир направился обратно к своему месту у скалы и устремил глаза на дорогу. Всадников не было видно, но он слышал хриплый предупреждающий крик орла, а вскоре наверху по склону скатился камень. Они были близко. Назир сжал рукоять меча.

Эта крепость осталась последним бастионом ассасинов. Пять лет назад, после покушения, Бейбарс повелел захватить все их земли. В каждой крепости был размещен гарнизон мамлюков. Но здесь прошлой зимой ассасины взбунтовались и перебили новых господ. Мамлюки предприняли несколько безуспешных попыток вернуть бастион и теперь ждали подкрепления из Алеппо. Назир со своими людьми объехал все крепости, опросил многих фидаинов, и только в последней нашелся один, который назвал имя. Идрис аль-Рашид. И сказал, что этого человека следует искать в мятежном Кадамусе.

Стук копыт стал громче, Назир пригнулся ниже. Минуту спустя из-за поворота появились три всадника. Скакавший впереди был мощнее сложением и старше остальных двоих, державших луки на изготовку. Дав им проехать, Назир вышел из своего укрытия и окликнул:

— Идрис!

Всадники мгновенно развернули коней. Двое нацелили на Назира стрелы.

Назир поднял руки:

— Я не собираюсь на вас нападать. Мне нужно поговорить с Идрисом.