— Ты спала со мной.

— Я чудовищно согрешила.

— А я? — завопил Гарин, швыряя кувшин о дверь. Роуз пронзительно вскрикнула. — У меня что, нет права на прегрешения? И меня нельзя простить за содеянное?

— Ты грешил из своекорыстия.

— Глупости. Ты понятия не имеешь, через что мне довелось пройти и как я страдал. — Гарин ткнул пальцем себе в грудь. — Мне было всего тринадцать, когда Эдуард заставил меня служить себе, пообещав помочь матери. А знаешь ли ты, что со мной вытворял мой дядя Жак? У меня была дурная привычка грызть ногти. — Он посмотрел на свои грязные неровные ногти и фыркнул. — Она по-прежнему осталась. Жак это ненавидел, полагал слабостью. Однажды я забылся и откусил ноготь в его присутствии. Так он зажал мне палец в двери солара и содрал ноготь. А как он меня избивал! Но я продолжал его любить даже после этого, мечтал только об одном — чтобы он и моя мать были счастливы. Верил Эдуарду, что он сможет дать им это счастье. И потому согласился, когда он попросил меня помочь вернуть драгоценности короны.

Элвин застыла.

— Что?

Гарин кивнул:

— Да, Элвин, я предал рыцарей. Рассказал Эдуарду все, что ему было нужно, и он послал в Онфлер наемников. Я убил своего дядю. — Он посмотрел ей в глаза. — И твоего тоже. Жак и Овейн погибли из-за меня.

Элвин побелела.

Гарин прерывисто вздохнул.

— Я никому прежде об этом не рассказывал. После всего, что случилось, я себя ненавидел. Ненавидел и не находил места. А потом в Лондоне меня нашел Грач, приспешник Эдуарда, и пригрозил, что изнасилует и убьет мою мать, если я не стану служить принцу, не сделаюсь ему полезен. Это была не шутка, и я покорился.

— «Книга Грааля» тоже? — выдохнула Элвин.

— Эдуард собирался использовать ее против Темпла как свидетельство ереси. Собирался вымогать под это у «Анима Темпли» деньги. Он ведь, еще когда был принцем, все запланировал наперед. Расширить королевство и остальное. — Гарин поднял голову, в первый раз прислушавшись к отдаленному реву труб и грохоту барабанов. Посмотрел на Элвин. — Потом я прибыл сюда, на Заморские земли. Отличился в битве, узнал, что такое быть рыцарем, узнал, как это хорошо — гордиться собой и нести добро. Я забыл Эдуарда. Помог Уиллу найти «Книгу Грааля», а когда Грач встал на нашем пути, я его убил. Я пытался искупить вину, но мне не поверили и все равно наказали. Бросили в тюрьму, а оттуда меня вытащил опять же Эдуард.

— И ты с тех пор служишь ему?

Гарин кивнул, крепко сжав губы:

— Да, с тех пор. Уже много лет. Шпионил, даже убивал по его приказам. — Он с отвращением передернулся и подошел к ней. — Но все изменилось, когда я увидел Роуз. Клянусь, Элвин, что-то во мне изменилось. Я вдруг понял, что еще не все потеряно, что возможна другая жизнь. — Он положил ей на плечи руки и повернул лицом к себе. — Она моя дочка, да? Признайся.

— Не знаю, — прошептала Элвин, глядя в пол.

— Ты хочешь сказать, что у меня столько же шансов, сколько и у него? — быстро спросил Гарин. Элвин подняла полные слез глаза, и это был ответ. Он улыбнулся и перевел дух. — Давай уедем, Элвин. Вместе. Я стану тебе мужем, а ей отцом. Позволь мне доказать, что я могу стать лучше и добрее. Позволь мне искупить вину. Пусть Уилл спасает человечество, а я буду заботиться только о вас двоих. И не исключено, в конце концов ты меня полюбишь.

Элвин холодно посмотрела на него:

— Ты лжец. Лжец и убийца. Я никогда не сумею тебя полюбить.

Гарин вздрогнул, как от пощечины. В нем вскипела злость, щеки порозовели.

— Но ты уже меня любила. Недолго, но любила. Тогда я был для тебя хорош. Хорош буду и сейчас. — Он схватил Элвин, развернул к столу и толкнул, не обращая внимания на ее крики. Она пыталась расцарапать ему лицо, но он поймал ее руки, с силой поднял над головой и сжал. — Я заставлю тебя полюбить меня опять! — Он рывком разорвал на ней платье, обнажив груди.

Сзади Роуз принялась отчаянно колотить его в спину своими маленькими кулачками. Ослепленный яростью и вином, он грубо ее отпихнул. Она отлетела, упала на пол и осталась лежать. Гарин моментально очухался, отпустил Элвин и присел рядом с девочкой.

— Рози, Рози! Извини.

Элвин схватила кувшин и ударила Гарина по голове. Затем, всхлипывая, полезла дрожащими руками в его кошель на поясе за ключом. Но Гарин быстро пришел в себя и поднялся на ноги. Сильно толкнул Элвин. Падая, она ударилась головой об угол стола и обмякла на полу рядом с Роуз.

Девочка горько плакала:

— Мама! Мама!

— От меня не уйдешь! — прорычал Гарин. — Никуда! — Он схватил фонарь и швырнул в дверь. Пламя затрепетало, почти исчезло, но затем весело вспыхнуло вновь.

Гарин отошел, шатаясь.

Роуз продолжала причитать, склонившись над Элвин:

— Мама, проснись, пожалуйста! Проснись!

Огонь быстро распространялся, жадно захватывал доски и крепчал. Гарин смотрел на дверь как зачарованный.

Элвин пошевелилась, приходя в себя. Чепец слетел с головы, волосы рассыпались по плечам. На лбу набухал большой кровоподтек.

— Что это?.. — пробормотала она, поднимая голову, села и в ужасе уставилась на огонь, который теперь полностью завладел дверью и с каждой секундой становился все свирепее.

Гарин по-прежнему стоял без движения. На его лоб стекала струйка крови из раны от удара кувшином.

— Боже! — вскрикнула Элвин. — Что ты наделал!

Он повернул к ней свое вялое серое лицо.

— Не захотела со мной уехать? Значит, останемся здесь.



Ворота Святого Антония, Акра 18 мая 1291 года от Р.Х.

Это было похоже на ад. На улицах один за другим лопались горшки с греческим огнем, извергая облака удушающего черного дыма. Обожженные кони дико ржали, вставали на дыбы и сбрасывали всадников в кипящее людское месиво. У одного английского рыцаря вначале погиб конь, а через секунду в него врезался горшок, моментально воспламенив плащ. Он дико кричал, бегал, хлопал руками, пока не сгорел заживо. Мамлюки шли напролом, выставив вперед копья и щиты. Идущих впереди подталкивали в спины те, кто шел сзади. Лучники осыпали христиан стрелами. И это не считая дротиков и горшков с греческим огнем. Казалось, горит весь мир.

Уилл сражался рядом с Гийомом де Боже. Рука устала отбивать щитом дротики и стрелы, почерневшая мантия была порвана и пропитана кровью. Робер и Дзаккария были где-то рядом, но сквозь дым он их не видел и не знал, живы ли они. Грохот трех сотен литавр смешивался с воплями умирающих. Белые мантии тамплиеров перемежались черными госпитальеров. Жан де Вилье отважно сражался бок о бок с Гийомом, как будто два великих магистра всю жизнь были товарищами по оружию и между ними и их орденами никогда не было ни капли соперничества. Воины-киприоты тоже были здесь под командой короля Генриха II. Их туники вспыхивали красным и золотым в лучах солнца, пробивающегося сквозь дым, когда занялся рассвет.

Мамлюки пошли на приступ еще до рассвета под громовые удары барабанов. Они двигались монолитной массой. Многие падали, сбитые камнями, или сгорали в кипящем масле, которым их поливали. Но они продолжали идти, ступая по мертвым. В защитников Акры летели тучи стрел. Выстоять было невозможно, и вскоре мамлюки взяли Чертову башню, через брешь, оттеснив защитников, пытавшихся их остановить, подошли к внутренней стене. Часть двинулись вдоль рва налево к лагерю пизанцев, чьи катапульты били по войску мамлюков, собравшемуся у внешней стены. Еще несколько тысяч рванули направо к воротам Святого Антония, где их встретили тамплиеры и госпитальеры.

Подняв щиты, мамлюки медленно, шаг за шагом, двигались по усыпанной камнями улице. Гийом издавал военный клич, рыцари устремлялись вперед, но всякий раз ударялись о непробиваемую стену. Они понимали, что долго сдерживать эту стихию не сумеют. Но тут была дорога каждая секунда. Ведь в это время на борт корабля кто-то поднимался и была спасена еще одна чья-то жена и чей-то ребенок. Это давало силы бросаться на строй врагов, обрушивать на их головы и руки мечи и боевые топоры. Некоторые рыцари сражались со впившимися в спину стрелами и резаными ранами, не замечая боли. Это была их последняя битва.

В середине, рыча как лев, бился Гийом де Боже. Его шлем с величественными белыми перьями давно слетел с головы. Голубые глаза блестели в первых лучах солнца, лицо и борода почернели от дыма, пыли и крови. Клич к оружию прозвучал слишком быстро, и он не успея надеть настоящую боевую кольчугу, а только легкую, пластинчатую, которая прикрывала плечи и торс. Великий магистр громко просил Всевышнего ниспослать силы телам и душам защитников города, подбадривал их, кричал, что все христиане сейчас с ними, что они будут помнить их подвиг, что им воздадут честь на земле, а на Небесах им будут петь ангелы. И рыцари пришпоривали измотанных коней и рубили мамлюков, принимая полученные раны как Божьи поцелуи.

Сквозь дым была видна передняя линия мамлюков, которая, подняв щиты, снова двинулась вперед, шагая по расчлененным и сгоревшим трупам воинов и лошадей.

— За мной! — проревел Гийом, вскидывая меч. — За мной!

Пришпорив коней, рыцари рванули вперед, и в этот момент со стороны мамлюков вылетел дротик и впился Гийому под мышку, оголенную, потому что великий магистр поднял руку с мечом. Пластинчатая кольчуга это место не прикрывала. Гийом дернулся и выронил меч. Впереди рыцари врубались в ряды мамлюков. Сквозь застилающий глаза туман Гийом видел, как двое упали, проткнутые копьями. Собравшись с силами, он схватил древко дротика, с мычанием вытащил и рухнул на шею коня. Тем временем под напором мамлюков рыцари начали отступать.

Уилл увидел первым.

— Мессир! — Он пустил коня и успел подхватить великого магистра, прежде чем тот соскользнул с седла. Из раны на боку у него струилась кровь. — Вам нужно быстро в лечебницу.

Гийом с трудом раскрыл глаза.

— Нет, Уильям, я должен вести людей.

— Но вы ранены, мессир.

Дзаккария и еще несколько рыцарей быстро подскакали вместе с великим магистром госпитальеров. Сзади рыцари короля Генриха прикрывались щитами от стрел.

Жан посмотрел на Уилла:

— Отвези его в прицепторий. И сделай что можешь.

Дзаккария слез с коня. Приказал сержантам принести щит.

Уилл и великий магистр госпитальеров сняли Гийома с седла, положили на землю. В это время рыцари короля Генриха поднялись в очередную атаку.

— Жан, — пробормотал Гийом, сжимая руку госпитальера.

— Мы будем сдерживать их до последнего, — пообещал Жан, взбираясь на коня.

Дзаккария и Уилл перенести великого магистра на щит. Четверо сержантов, сгибаясь под тяжестью, подняли и понесли.

Уилл сделал знак Дзаккарии и еще трем рыцарям:

— Поезжайте со мной.

Дзаккария молча вскочил в седло. Его седые волосы были перепачканы сажей и забрызганы кровью. Оставшихся рыцарей взял под команду Тибальд Годин, занявший место Гийома, и они двинулись по пустынным улицам впереди сержантов. Сзади продолжали реветь трубы и бить барабаны. Теперь, вырвавшись из кровавой бойни, Уилл отчетливо осознал, что биться о стену бесполезно. Мамлюков ничем не сдержишь. Просто рыцари все погибнут один за другим. Он посмотрел на окровавленную тунику Гийома и подъехал к Дзаккарии:

— Доставь великого магистра в прицепторий.

Дзаккария внимательно посмотрел на Уилла.

— Ты собираешься куда-то, коммандор?

Уилл, натянув поводья, подождал, пока другие рыцари уедут вперед, и тихо произнес:

— Мамлюков не остановить, ты это понимаешь. Но прежде чем они ворвутся в город, я должен позаботиться о тех, кто уцелел. А ты позаботишься о великом магистре.

Дзаккария помолчал, затем слабо кивнул:

— Мы увидимся в прицепторий, коммандор?

— Если Господь меня убережет.

Уилл повернул коня. У ворот Святого Антония рыцари падали один за другим.

47

Венецианский квартал, Акра 18 мая 1291 года от Р.Х.

Хватая ртом воздух, Элвин выглянула из окна. Ощупала пальцами стену, пытаясь найти, за что зацепиться. Но стена была гладкая и уходила вниз метров на десять. Под подоконником у ее ног хрипло кашляла завернутая в одеяла Роуз.

Элвин оглянулась. Гарин лежал навзничь на кровати.

— Помоги, Гарин! — крикнула она, стягивая на груди порванное платье.

Он повернул к ней свое красное пьяное лицо и пробормотал:

— Не вздумай прыгать, поломаешь ноги.

— Там под окном есть планка. Если ты поможешь, я смогу на нее встать. А оттуда можно спрыгнуть. Потом ты свяжешь простыни и опустишь Роуз, я ее приму.

Гарин снова уставился в потолок.

— Гарин, пожалуйста! Мы здесь погибнем! — Из гостиной они перешли в спальню, но сюда уже подбирался огонь. Она подоткнула в щель под дверью одеяло, однако дым все равно проникал. В гостиной вовсю бушевало пламя.

— Мы все равно погибнем, — отозвался Гарин. — Ты что, не слышишь, как ревут трубы? Это значит, что мамлюки взяли ворота. И потом, куда нам бежать?

— Я говорила тебе, у нас есть корабль.

— У меня нет.

— Ты сядешь с нами. — Элвин подошла к кровати. — Доплывешь до Венеции. Только помоги нам выбраться отсюда.

Гарин угрюмо вздохнул:

— А потом ты пошлешь меня к чертям.

— Нет, серьезно, я клянусь.

Он с усилием поднялся, схватил ее за руку, притянул к себе.

— Тогда скажи, что ты меня любишь.

Элвин глянула на Роуз на полу под окном, перевела взгляд на Гарина и опустила глаза.

— Я тебя люблю.

— Врешь, — взорвался он. — Врешь, чтобы спастись.

— Боже, Гарин, — закричала Элвин. — Если тебе нужны мои страдания, тогда оставь меня здесь, и я отвечу за свой грех перед Богом. Но умоляю тебя, спаси мою дочку. Помоги спустить ее на землю! — Гарин молчал, и она направилась обратно к окну. Что делать? Остаться здесь и сгореть или попытаться все же спустить Роуз на простынях, а потом спрыгнуть самой? Но если мамлюки вошли в город и уже добрались до порта, то гибель неизбежна. И это была ее вина. Из-за нее погибнет дочка. Из-за нее. Элвин хрипло зарыдала, прижав ладонь ко рту. Закрыла глаза и сползла вниз под подоконник, к Роуз, которая задыхалась от дыма. Дверь из гостиной уже почернела и начала потрескивать. Она подняла дочку на руки, прижала к себе, бормоча ей в волосы: — Прости меня, прости ради Христа, моя красавица. Мне надо было увезти тебя, когда была возможность.

— Не плачь, мама, — отозвалась, всхлипывая, Роуз. Высунула из-под одеяла руки и обвила шею Элвин.

— Роуз, милая, я очень люблю вас, тебя и твоего отца, и буду любить до последнего дыхания. Я всегда любила лишь его одного. Всегда, сколько себя помню. Но однажды сорвалась и ужасно его предала. Мне было тогда больно, я разозлилась и захотела, чтобы он тоже страдал. Но я… я не хотела. — Элвин затряслась в рыданиях. — О Боже, прости меня. — Пламя принялось облизывать края двери. — Пожалуйста, родненький, милый Иисус, прости меня и дай увидеть его один последний раз! А потом забери меня, Господи!

Гарин сел, закашлялся, постепенно трезвея. В голове стучало, он чувствовал себя изодранным, больным, насквозь пропитанным ненавистью и горечью. Разглядел сквозь дым Элвин и Роуз, в отчаянии прильнувших друг к другу. Наконец дверь рухнула, и в комнату ринулся жар из преисподней. Он заслонил лицо рукой. Значит, вот он какой — ад? Значит, вот чем кончается все? Гарин вдруг вспомнил, сколько радости ему доставляло наблюдать за Роуз. Вспомнил, как он воображал, что однажды она подбежит к нему, возьмет за руку и улыбнется. Вспомнил, как в отрочестве мечтал творить добро, сражаться за христианство. Ему было приятно даже спасать Элвин от Бертрана и Амори, хотя он сам все подстроил. Он заставил себя подняться с кровати и проковылял к Роуз. Элвин вскрикнула, когда Гарин потянул девочку к себе, но потом затихла. Он плотно закутал ее, вялую, едва стоявшую на ногах, в одеяла и взвалил на плечо.

Наклонился к Элвин.

— Я вернусь за тобой. Скоро.

Элвин подняла глаза.

— Только вынеси ее отсюда, больше ничего не надо.

Гарин повернулся и побежал на огонь. Жар отшвырнул его назад, но он издал хриплый крик и врезался в пламя.

Элвин закрыла глаза, прижалась влажной щекой к полу, продолжая шептать:

— Я люблю тебя, Уилл Кемпбелл. Я тебя очень люблю.

Боже, как ей хотелось, чтобы он услышал эти слова.



Саймон, запыхавшийся, в ужасе остановился перед домом. Из окон наверху вырывалось пламя. Странно, откуда здесь взялся пожар, ведь Венецианский квартал был довольно далеко от осадных машин мамлюков.

Вдруг входная дверь с шумом распахнулась, и на улицу выбежал человек в горящей одежде. Он снял с плеча и опустил на землю какую-то поклажу, завернутую в тлеющие одеяла, и Саймон с ужасом увидел, что это Роуз.

Добрался Саймон сюда с большим трудом. Пока отпросился у главного конюха, пока переговаривался с защитниками города, которые останавливали его у баррикад по пути в Венецианский квартал, прошло больше часа.

Огонь теперь охватил всю правую часть дома до крыши.

Саймон поднял девочку на руки и побежал за горящим человеком. Догнал и начал тушить его одеялом. Наконец, сбив огонь, повернул безжизненное тело лицом к себе. Почти все волосы и борода обгорели, лицо и шею покрыли ужасные волдыри, но Гарина все равно можно было узнать. Саймон застыл, ничего не понимая. Стон Гарина вывел его из оцепенения. Он повернулся к Роуз. Глаза девочки были закрыты, и, кажется, она не дышала.

— Боже милостивый, — пробормотал Саймон, беря ее руку. — Роуз, ты меня слышишь? Роуз!

— Она жива? Скажи мне, она жива?

Саймон оглянулся. Гарин каким-то чудом поднялся на ноги и стоял рядом. Глянул на Роуз и издал хриплый вопль:

— О Боже!

Он опустился рядом с Саймоном.

— Рози! — Гарин повернул голову к потрясенному конюху: — Саймон, сделай что-нибудь. Приведи ее в чувство!

— Что случилось? — спросил Саймон. — Где Элвин?

Гарин оторвал глаза от Роуз, посмотрел на пылающий дом.

— Я хотел их спасти. Понимаешь, хотел.

— Гарин, ради Христа, скажи, где она? — взмолился Саймон. — В какой комнате?

Но тот опять взялся причитать над Роуз:

— Дитя мое, я не хотел сделать тебе больно. Боже, у меня и в мыслях не было сделать тебе больно.

Саймон побежал к входной двери, вошел внутрь, заслонив лицо руками, и медленно двинулся по коридору. Наверху бешено ревело пламя, было слышно, как трещат балки. Зажав ладонью рот и нос, он толкнул плечом дверь в конце коридора и ввалился на кухню. Здесь тоже было полно дыма. Сделав два шага, он споткнулся о что-то на полу. Посмотрел вниз и увидел мужчину, лежащего в луже крови с перерезанным горлом. Попятившись, Саймон вернулся в коридор и, собравшись с духом, попробовал подняться по лестнице.

В нестерпимом жару удалось добраться до третьей ступеньки. Он остановился. Вытер пот. Попробовал подняться выше, но задохнулся и ослеп от дыма. Сполз назад и на четвереньках двинулся обратно к двери. Вылез, полежал, ловя ртом благословенный воздух, подождал, пока прояснятся глаза, и увидел, что Гарина нет, а Роуз лежит там, где он ее оставил. Он пополз к ней.

Уилл увидел Саймона, выползающего из горящего дома, и погнал коня. Спешился, бросился к нему и замер, увидев дочь, лежавшую на земле без движения. В нем все одеревенело. Сознание отказывалось верить глазам.

— Уилл! — прохрипел Саймон, с трудом поднимаясьна ноги.

Уилл молча посмотрел на него, перевел взгляд на горящий дом, вскрикнул и побежал к двери:

— Элвин!

Саймон потащился за ним.

— Уилл, остановись! Ты не войдешь.

Он схватил его за мантию. Уилл вырвался, побежал дальше, выкрикивая имя Элвин. Ринулся головой вперед в дом. Лестница уже горела, но он начал подниматься, ловя ртом воздух, повторяя имя Элвин. Жар наверху был адский. Уилл обмотал голову мантией и продолжал продвигаться вперед. Одна ступенька, другая. Наверху с грохотом обвалились балки, послав вниз дождь красных угольков. Уилл ревел от ярости и продолжил подъем, но огонь заставил его упасть на колени. Он ненавидел это ревущее голодное пламя, ненавидел свою слабую плоть. В этот момент Уилл ненавидел даже Бога за то, что он сделал его таким хилым. Наверху опять обрушились горящие балки, затем крепкая рука схватила его и вытащила на воздух.

Они начали бороться, но Саймон оказался сильнее. Вымотавшийся в битве Уилл скоро обмяк на его руках, продолжая стонать и повторять имя Элвин. Саймон оттащил его подальше. Теперь весь дом был объят пламенем. Там уже ничего не могло уцелеть.

Через минуту Уилл пришел в себя и схватил Саймона за тунику.

— Что тут случилось?

— Не знаю, — ответил Саймон, тяжело дыша. — Когда я сюда добрался, дом уже горел. — Он отвернулся, неспособный встретить убийственный взгляд друга. — Я пытался найти Элвин, но не смог. Перед этим Гарин вытащил Роуз. — Он глянул на безжизненное тело девочки. — Слишком поздно.

— Гарин? — оцепенело спросил Уилл, отпуская тунику Саймона. — Здесь был Гарин?

Саймон провел руками по волосам.

— Здесь что-то случилось, Уилл. Я видел на кухне убитого человека. Гарин сильно обгорел и плакал над Роуз. Говорил как-то странно.

— Что значит странно?

— Да непонятно. — Саймон вздохнул. — Говорил, что никогда не хотел сделать ей больно. Называл ее «мое дитя». В общем, бредил, как сумасшедший, клянусь.

— Где он сейчас? — ледяным тоном спросил Уилл. К нему вернулось самообладание. Он подавил в себе все чувства, кроме одного.

— Ушел куда-то. Когда я вылез из дома, он уже исчез.

Уилл посмотрел на восток, откуда доносился неистовый рев труб. Вовсю звонили колокола.

— Они прорвались, — пробормотал он и опустился на колени рядом с Роуз. Взял ее безжизненную руку в свои, поцеловал кончики пальцев, затем нежно положил руку ей на грудь и повернулся к Саймону.

— Возьми ее и иди в прицепторий. — Он сглотнул и с трудом продолжил: — Отнеси туда тело моей дочери. Не оставляй ее, Саймон, ты меня понял? Не смей ее здесь оставлять.

— Конечно, Уилл. А ты куда собрался?

— Искать Гарина, — ответил Уилл и направился к коню.

— Ты же не знаешь, где он! — крикнул Саймон.

— Гарин крыса, а этот корабль тонет. Он будет там, где есть надежда спастись. В порту.

Когда Уилл пришпорил коня, Саймон сделал последнюю попытку:

— Уилл, твоя жена и дочь погибли. Убьешь ты Гарина или нет, это ничего не изменит. Пойдем со мной, я тебя умоляю!

Но Уилл уже скакал по улице, поднимая облако пыли.



Порт, Акра 18 мая 1291 года от Р.Х.

Трубили трубы, звонили колокола. Мамлюки прорвались.

Они двигались на верблюдах и конях. Блестели на утреннем солнце мечи и доспехи, переливались радугой плащи. Они двигались под оглушительный грохот литавр, круша перед собой все живое. Пешие воины, вооруженные боевыми топорами и булавами, швыряли горящие факелы на крыши домов и в основания катапульт. Они шли, алчущие крови. Два века владычества христиан на этих землях закончились. Наступило возмездие.

После непродолжительной жестокой битвы ворота Святого Антония пали. Оставшиеся в живых рыцари отступили перед лавиной мамлюков. Раненого Жана де Вилье несколько рыцарей-госпитальеров успели донести на свой последний корабль в гавани. Остальные отошли в крепость. На стенах горели большие баллисты франков. Мамлюки взяли приступом лагерь пизанцев, истребили там всех, а затем продолжили смертоубийство в Германском квартале, где располагались тевтонцы. Башню легата отважно защищали английские рыцари под командой Отона де Грансона и арбалетчики из гарнизона, оставленного в городе королем Людовиком. Но им тоже пришлось отступить, оставив позади своих мертвых.

В порту царил хаос. Под тревожный звон колоколов отплыло несколько последних мелких судов, переполненных сверх меры. Уцелевшие в битве воины прискакали в порт предупредить, что город пал. Призывали толпящихся там испуганных женщин возвратиться в свои дома, спрятаться и переждать. Но вскоре началось невообразимое. Стоявшие сзади, думая, что идет посадка на корабль, начали давить на передних, сталкивать их в воду. Воздух огласился отчаянными воплями женщин и детей. Матросам удавалось подплыть на лодках и вытащить некоторых. Они бросались в воду, чтобы спасти детей. Но большинство женщин не умели плавать и утонули вместе с детьми. Патриарх Иерусалима Никола де Анапе, который ждал в баркасе, когда корабли впереди выйдут во внешнюю гавань, несмотря на протесты епископов, приказал команде грести обратно к берегу.

— Мы должны спасти, кого можем, — проскрипел его старческий голос.

Теперь все, кто мог плыть, устремились к баркасу. Никола сам протягивал руку, чтобы помочь им влезть. Но люди все прибывали. Баркас вместить столько не мог.

— Отплывайте же! — кричал епископ матросам на веслах. — Отплывайте!

Обезумевшие беженцы продолжали цепляться за борта. Один матрос попробовал отогнать их веслом, но беженцы быстро вырвали весло. Когда баркас начал крениться, другой епископ схватил весло и, дико выпучив глаза, принялся бить им по головам и рукам несчастных женщин. Кому-то проломил голову, кому-то сломал руку, но людей было слишком много. Вскоре баркас накренился настолько, что зачерпнул воду, а затем и вовсе перевернулся, похоронив под собой всех, кто в нем находился. Никола де Анапе несколько секунд помахал руками, а затем над его головой сомкнулась темная вода. Последнее, что он успел увидеть, было огненное зарево над Акрой и бурлящая толпа горожан на пристани.

Вскоре после этого на пристань выехал Уилл. Он двигался легким галопом, заставляя людей расступаться, высматривал Гарина. Саймон сказал, что он обгорел. Значит, далеко уйти не мог. Толпа у полуразвалившихся таверн и пакгаузов была уже не такой плотной. Осознав, что попасть на корабль невозможно, женщины шли обратно в город искать место, где спрятаться. Они вспомнили Триполи. Там насиловали и убивали в основном на улицах. Те, кто пересидел в домах и дождался, пока мамлюки утолят жажду крови, смерти избежали. Кое-кто надеялся на милость мамлюков.

Уилл оглядел гавань, отплывающие суда. Затем начал спрашивать встречных, не видел ли кто обгоревшего человека. Большинство, не глядя, шли мимо, но один старик показал в сторону восточного мола, где во внешней гавани стоял на якоре бывший корабль тамплиеров с капитаном-предателем. По молу двигалась небольшая группа, за ними в отдалении ковылял, согнувшись, еще один. Уилл направил туда коня. Восточный мол был старый, изрядно разрушенный морем в нескольких местах настолько, что через него свободно перекатывались волны. Оставив коня на пристани, Уилл побежал, шлепая сапогами по воде. Слева пенилось открытое море, глубокое и темное, справа, в гавани, вода была зеленая и спокойная. Несколько раз Уилл чуть не опрокинулся со скользких камней в черные холмистые волны.

— Гарин!

К его облегчению, человек впереди повернулся.

Лицо Гарина сильно обгорело, он прижимал руки к груди. Видимо, они очень болели. От туники остались лишь рваные лоскуты. В нескольких местах ткань намертво впаялась в тело. Увидев Уилла, он попятился, а затем повернулся и неловко побежал следом за женщинами, направляющимися к бывшему кораблю тамплиеров. Уилл двинулся за ним, перепрыгивая с камня на камень. Гарин взглянул через плечо и, поняв, что не убежать, повернулся, выхватив кинжал. Уилл обнажил меч.

Они остановились.

— Ладно, заканчивай со мной и уходи, — крикнул Гарин, морщась от боли.

— Что ты сделал с моей женой и дочерью? — спросил Уилл, кипя от ярости.

— Всегда все твое, да? — крикнул в ответ Гарин. — Твоя жена, твоя дочка, твой Темпл.

— Что ты с ними сделал?

Уилл пошел вперед, Гарин отступил.

— Но Роуз не твоя дочка. — Услышав это, Уилл застыл с поднятым мечом. — Элвин сказала, что не знает наверняка, кто из нас отец. Но я знаю. — Гарин ударил себя кулаком в грудь. — Знаю, она моя дочка.

— Ты лжешь.

— Это правда, и теперь, кроме меня, ее больше тебе никто не скажет. Вот ты, — Гарин ткнул пальцем в Уилла, — столько лет провел в ее постели, и она принесла тебе лишь одного ребенка. Почему?

— Элвин никогда бы… да она бы никогда… — Слова застряли в горле Уилла, и он обнаружил, что не может их произнести. Сзади в городе что-то взорвалось, в воздух взлетели камни, с пристани доносились крики. Но они не оглядывались.

— Когда? — спросил Уилл. — Когда это случилось?

— За день до того, как ты отправился в Мекку, Элвин пришла ко мне. Я ее не соблазнял, не домогался. Она сама пришла.

— И ты ее взял, — выдохнул Уилл.

— А почему тебе положено все, а мне ничего? — крикнул Гарин. — Потому что ты лучше всех остальных, да? Ты стал рыцарем Темпла, но тебе этого было мало, и по призыву Эврара ты, презрев клятву, вступил в братство. Но и этого тебе было мало. Ты обманул братство и замыслил покушение на Бейбарса, затем обманул великого магистра, который перед этим сделал тебя коммандором, не стал похищать Черный камень. И наконец, ты обманывал всех, много лет живя с женщиной как со шлюхой!

Уилл выслушал его с неподвижным лицом.

— Как ты узнал про камень?

— Элвин рассказала. Она переживала за тебя. — Гарин кивнул, увидев на лице Уилла боль. — Она любила тебя, этого я отрицать не стану. Со мной она только переспала один раз. Ну и что? Все равно я имел право на свое дитя. А она меня не допускала. Проклятие! — Он устало опустил голову. — Со мной они были бы счастливы.

Уилл рассмеялся горьким, мучительным смехом. В его глазах стояли слезы.

— Да что же это было бы за счастье с тобой, Гарин де Лион? С тобой, ничтожным трусом, который боялся сказать что-то поперек своему дяде, боялся отогнать Грача. С тобой, неспособным сделать свою жизнь хотя бы чуть-чуть сносной запойным пьяницей. А вот насчет зависти, тут ты был впереди всех. Она сжигала тебя с детства. Ты мне завидовал во всем, Гарин. И вот теперь, забрав у меня жену и ребенка, наконец торжествуешь.

Уилл шагнул к нему.

— Нет, Уилл, — тихо проговорил Гарин, не отступая. — Я забрал у тебя гораздо больше.

Уилл остановился.

— Ты когда-нибудь задавал себе вопрос, почему тебя тогда в пустыне не убили? Кто остановил руку человека в одежде бедуина? — Гарин хмуро посмотрел на воду, плескавшуюся у ног. — Впрочем, я и сам уже много лет задаю себе этот вопрос. Почему я тогда тебя спас? Почему крикнул Бертрану не убивать? И до сих пор не нахожу ответа. — Он перевел взгляд на Уилла. — Нет, это была не жалость. Возможно, я не хотел, чтобы ты умер, не зная, кто тебя предал. В мыслях я убивал тебя многократно, но ты всегда знал, что это я. Когда это происходило, ты всегда смотрел мне прямо в глаза. — Гарин тихо рассмеялся. — Понимаешь, Уилл, у меня все же есть какая-никакая честь, и хочу, чтобы ты знал, что я никогда не служил Грачу. Он был марионеткой, такой же, как я. А за ниточки дергал Эдуард. — Гарин снова засмеялся, но горше. — Он меня крепко захватил, и я безвольно болтался в его руках, пока все мои надежды не растаяли, а все твои сбылись. Да, я всегда завидовал твоей жизни, где находилось место надежде и прощению, где люди не были грубыми и жестокими, где тебе ничего не навязывали, а ты выбирал сам. Знаешь, в первый и единственный раз я почувствовал себя по-настоящему свободным, когда по наущению Эврара меня бросили в тюрьму. Когда Эдуард прислал меня снова в Акру добывать деньги и я узнал о Черном камне и твоем в этом участии, то подумал, что смогу сам начать охоту за этим камнем в пользу короля. Я так долго был марионеткой Эдуарда, продолжал танцевать под его мелодию, даже когда он мной не управлял. Затем я все понял про Роуз и наконец вырвался из его когтей.

Уилл подавленно молчал, сокрушенный откровениями Гарина, потрясенный глубиной его предательства. Этот человек сумел растоптать и изгадить все, что было дорого ему в этой жизни. Лишил всякой надежды. Он вспомнил безжизненное тело дочери на земле и, глухо зарычав, сделал последние несколько шагов вперед.

Гарин швырнул кинжал в волны.

— Теперь ты знаешь, каково мне было. Знаешь мои страдания! — Он упал на колени, подняв вокруг себя кучу брызг, широко раскинул руки. Его покрытые волдырями губы скривились в улыбке. — Теперь ты наконец понял.

— Встань! — Уилл вскинул меч. — Поднимайся, ты, подонок!

— Все кончено, Уилл. Разве ты не видишь? Для нас обоих кончено. Мы потеряли все. Единственное, что нам осталось, это умереть!

— Поднимайся!

— Давай, убей меня. — Гарин схватил запястье Уилла, поворачивая меч себе в грудь. — Давай же! Не медли.

Уилл молча высвободил руку, повернулся и пошел прочь.

— Куда же ты? — крикнул Гарин, с трудом поднимаясь. — Почему уходишь? — Он постоял на дрожавших ногах, посмотрел Уиллу вслед и пошел. Вначале медленно, потом быстрее, туда, где на рейде покачивался бывший корабль тамплиеров.

Услышав сзади шаги, Гарин обернулся. Перед ним стоял Уилл. На несколько мгновений его обожгла острая боль, как будто в желудок влили жидкий огонь. Гарин опустил глаза и с удивлением увидел торчавший из живота меч. Гарин дернулся, повалился на бок на камни, зажав рваную дыру в животе, перекатился на спину и, корчась, выгнулся дугой. Сквозь застлавший глаза туман он видел Уилла, стоявшего над ним подобно ангелу мести, в запачканной белой мантии, с окровавленным мечом в руке, солнце в небе и вдали город в зареве пожаров. Гарин хотел вздохнуть, но не успел. Накатившая волна забрала его с собой в зеленую воду гавани. На несколько мгновений он завис в ней, поддерживаемый на плаву волнами, и медленно ушел под воду. Погружаясь, он увидел Уилла в последний раз. Затем море увлекло его в свою бездонную черноту.

Уилл прошел обратно вдоль мола, пересек половину пристани и только потом бессильно опустился на колени. Отцовский меч звякнул рядом. Уилла стошнило. Казалось, выходил яд, которым только что накормил его Гарин. Сил переварить эту безобразную, отвратительную правду не хватало, но он знал, что это правда и от нее некуда деться. Какой же он был дурак, слепой дурак. Всю жизнь гнался за мечтой. Теперь эта мечта сгорела, а он остался ни с чем. Отец, Эврар, Калавун, все они ушли вместе с надеждами на мир. Но это еще можно пережить, он мог бы даже примириться с предательством Гарина, если бы спаслись жена и дочь. Но они тоже превратились в пепел, как и все остальное.

В отчаянии он откинул назад голову и прорычал в небо:

— Чем я тебе не угодил, ты, ублюдок? Чего еще ты от меня хочешь? — Уилл обращался к Богу, который — он это чувствовал — сейчас бесстрастно наблюдал за ним откуда-то из своей бесконечной голубизны. Поиграл, как кот с мышкой, и теперь ему наскучило. — Чего еще?

— Сэр Уильям.

Уилл оглянулся. Над ним склонился бородатый старик. Рабби Илия, друг Эврара.

— Илия, — с трудом произнес он.

— Вам нехорошо? — Старик подал руку. — Позвольте вам помочь.

Уилл с усилием встал, поднял меч.

— Спасибо, не надо.

— Мы пришли из Иудейского квартала, надеялись сесть на корабль, но нет ни одного. — Илия показал на группу, сгрудившуюся позади него. Несколько мужчин, но большинство женщины и дети. — Что делать?

— Не знаю, — ответил Уилл, вытирая рот тыльной стороной кисти. — Не знаю.

Со стороны городских ворот донеслись вопли боли и ужаса. Всадники-мамлюки стремительно ворвались в порт, сокрушая последних оставшихся там горожан. Люди в отчаянии бросались в воду, пытаясь спастись от их сабель. Илия сжал руку Уилла. На их глазах конь одного мамлюка затоптал ребенка, другой конь раздавил голову старухе. Еще один озверевший мамлюк полоснул саблей по животу беременной женщины. И Уилл ощутил, как в нем что-то шевельнулось. Проснулись казавшиеся умершими чувства.

— Сюда, — крикнул он группе иудеев, показывая на вход в подземный туннель, ведущий в прицепторий. — Скорее!

Они быстро пошли по пристани. Несколько мамлюков повернули к ним. Уилл пошел навстречу, держа меч обеими руками. Ударил по шее одному коню, по задним ногам другому, следом отсек голову упавшему всаднику. Ему в спину попала стрела, но отскочила от кольчуги. Вход в туннель был уже близко. Уилл прикончил еще одного мамлюка и ввел иудеев в туннель. Стоявшие на страже рыцари их впустили.

Очень скоро группа вышла в залитый солнцем двор прицептория, и только тогда Уилл увидел, сколько человек ему удалось спасти. Их было около шестидесяти, бледные, трясущиеся, но живые. И они были не единственными, кого приютил Темпл. Всегда отгороженный от мира своими неприступными стенами, он теперь распахнул ворота для горожан Акры. Мужчины и женщины, богатые и бедные, их там собралось больше тысячи.

— Уилл!

Он развернулся, ища глазами в толпе, кто его окликнул. Справа к нему протолкался Саймон. С девочкой на руках. Золотистые волосы рассыпались по плечам, лицо перепачкано в саже, но глаза были открыты. Увидев Уилла, она вскрикнула и протянула руки. Он ринулся, схватил.

— Она очнулась почти сразу, как ты ушел, — сказал Саймон. — Я ее нес, и она вдруг заговорила. Напугала меня до смерти!

Уилл не слушал. Не в силах стоять, он опустился на землю, прижимая дочку к себе, чувствуя, как трепещет ее тело.

48

Темпл, Акра 25 мая 1291 года от Р.Х.

Шаги гулко отдавались в темном туннеле. Мерцали факелы.

Впереди шагали Тибальд Годин и сенешаль. Позади них двенадцать сержантов толкали ручные тележки с имуществом Темпла. Казна, священные реликвии, золотые потиры, чаши, кубки, кольца и книги. Следом шли сорок два рыцаря, двадцать семь сержантов и несколько капелланов. Замыкали шествие больше сотни беженцев. Уилл молча двигался, напряженно глядя перед собой. Слева шел Робер со свежим шрамом на лбу. Справа Саймон, осунувшийся, бледный. Время от времени он оглядывался на Роуз. Девочка шла в том же самом дорожном плаще, крепко держась за руку Илии. Обожженную руку лекарь ей залечил и перевязал. За все время она произнесла всего несколько слов.

Уилл тоже оглянулся на Роуз. Встретил ее оцепенелый взгляд и отвернулся. Когда миновали первые моменты радости, он обнаружил, что, глядя на нее, видит Элвин. Оказывается, Роуз была необыкновенно похожа на мать. Удивительно, как он этого прежде не замечал. Лицо, глаза, волосы, мимика. Он знал, что со временем привыкнет, но сейчас смотреть на дочку было больно.

После падения Акры минуло семь дней. Столица крестоносцев умерла вместе с мечтой христиан о Святой земле. Бойня в городе продолжалась до захода солнца. Небо заволокла пелена черного дыма, улицы были усыпаны мертвецами. Некогда цветущая Акра превратилась в братскую могилу. Окровавленные трупы детей лежали рядом с обезглавленными матерями, которых перед смертью мамлюки жестоко изнасиловали, дальше валялись зарубленные мужчины. Вдоль стен, у ворот и у входов в башни всюду были навалены трупы рыцарей вперемежку с мамлюками, бедуинами и сирийцами. Знаменосцы по-прежнему не выпускали из рук флаги, вяло колышущиеся над грудами мертвецов. Дозор мамлюков обходил город, приканчивая раненых.

К вечеру в небе начали собираться стервятники. Немногие выжившие бродили среди дымящихся руин, пытаясь где-нибудь укрыться от мародеров. Султан Халил усмирил большинство войска, но особенно остервеневшие, обезумевшие от крови мамлюки еще продолжали бесчинствовать. Дома, палаццо, церкви и магазины уже были разграблены, но они обходили их в надежде поживиться. Расположившийся в королевском дворце Халил приказал эмирам приструнить своих людей. Улицы патрулировали отряды в поисках выживших. Богатым удалось откупиться. Молодых женщин и детей согнали к фургонам для невольников. Пока не покорились мамлюкам только три крепости — госпитальеров, тевтонцев и тамплиеров. В каждой укрылись много беженцев.

Уилл стоял у окна в покоях великого магистра, прислушиваясь к звукам, доносившимся из города. Его тронул за плечо Дзаккария. Они подошли к постели Гийома де Боже, над которым склонился капеллан. Великий магистр Темпла испустил последний вздох. По пути в прицепторий он потерял много крови и пришел в сознание всего на несколько минут. Спросил, как город. Тибальд Годин ответил, что город пал. По щеке великого магистра скатилась слеза. Он откинулся на подушки, закрыл глаза и больше не открывал. За стенами тем временем продолжалась резня. Гийома де Боже похоронили утром в саду прицептория. Дзаккария на погребении не присутствовал. После кончины великого магистра он вывел небольшой отряд рыцарей, включая укрывшихся в Темпле нескольких госпитальеров. Из этого отряда уцелел лишь один, который рассказал, что они истребили больше сотни мамлюков, выкрикивая имя великого магистра.

На следующий день после того, как копатели-наккабуны сделали подкоп иод стенами, сдались крепости госпитальеров и тевтонцев. Султан Халил согласился помиловать пленников. Темпл пока держался, и каждую ночь по подземному туннелю к отплывающим на Кипр кораблям выводили группу беженцев. Остановить это мамлюки не могли. Своих судов у них не было, а любой дозор, отважившийся появиться в порту, франки обстреливали камнями с кораблей, стоящих во внешней гавани. Вскоре Халил махнул на порт рукой, понимая, что тамплиеры долго без воды и продовольствия не продержатся. Так оно и случилось. Через неделю после смерти великого магистра Темпл решил сдаваться. Перед тем как послать весть Халилу, маршал Пьер де Севри приказал Тибальду Годину вывезти казну ордена на последнем корабле тамплиеров.

Вначале из туннеля на пристань вышли несколько рыцарей и сержантов, чтобы расправиться с небольшим дозором мамлюков. Все было сделано быстро и тихо, после чего появились остальные. На «Фениксе» зажглись сигнальные фонари.

Уилл задержался у ворот.

— Чего ты ждешь, коммандор? — спросил сенешаль.

— Я прошу вас пойти с нами, сэр, — пробормотал Уилл.

Сенешаль повернулся к стоявшим рядом рыцарям:

— Возвращайтесь. — Затем посмотрел на Уилла. — Мое место здесь, с маршалом и остальными.

— Но мамлюки вас убьют или бросят в тюрьму.

— Ну и пусть, — прохрипел сенешаль. — Я старик, моя жизнь закончилась. А твоя нет. Тебя ждут впереди дела.

— Но все кончено, — уныло проговорил Уилл. — Святую землю мы потеряли. У «АнимаТемпли» больше нет цели.

Сенешаль прищурился:

— Ты ошибаешься. Мы просто ушли с Востока, но Темпл существует. И сейчас очень опасное время. Неизвестно, кто заменит великого магистра, кто встанет у руля. Твоя миссия — оберегать орден от низких душой. От тех, кто захочет использовать Темпл для своей корысти. А второе назначение братства, сохранять мир, оно осталось. На Западе мир нужен не меньше, чем на Заморских землях. Коммандор, там на тронах сидят бесчестные монархи. Подлые, рвущиеся к господству. Они готовы погубить свой народ, лишь бы достичь цели. И тебе придется усердствовать в борьбе с алчностью и невежеством. — Сенешаль замолк. — Вот почему ты и Робер де Пари должны отплыть на этом корабле. А мы остаемся, Кемпбелл, в надежде, что наши жертвы не будут напрасны. Иди.

Проводив сенешаля взглядом, Уилл двинулся вдоль пристани. Лицо холодил ночной ветерок, вдали грохотал прибой.



У стен Темпла, Акра 28 мая 1291 года от Р.Х.

В суровой, мрачной тишине султан аль-Ашраф Халил наблюдал, как из Темпла выводят пленников. Лучи закатного солнца окрашивали в красноватые тона развалины стены, обрушившейся днем из-за подкопа. В брешь проникли две тысячи конников, которые сломили сопротивление оставшихся в крепости рыцарей. Султан Халил отказался вести с тамплиерами переговоры.

Со взятием Темпла завершилось падение Акры. К мусульманам вернулась первая крепость, захваченная крестоносцами двести лет назад. Тир, куда Халил послал один полк, был взят почти без боя. Люди не стали дожидаться расправы мамлюков. Они отплыли на кораблях, как только увидели на горизонте покров дыма, поднимающийся над Акрой. Судьбу Тира скоро разделят Сидон, Бейрут и Хайфа. И завоеватели-христиане наконец перестанут властвовать на этих землях, где они превратили мечети в церкви, а мусульман в рабов. Халил победил. Воины славили его имя, называли Мечом Аллаха, уничтожившим неверных. Халил был доволен и горд. Все закончилось. Он сделал что хотел. Теперь, когда христиане изгнаны, можно сосредоточить все силы на монголах без боязни, что они объединятся. Халил закончил дело Саладина и Бейбарса, удалил остатки яда из незаживающей раны, нанесенной франками двести лет назад. Освободил свой народ. Все кончено. Наконец-то.

Однако радость победы сейчас омрачал смрад смерти, которым веяло с улиц Акры. Султану аль-Ашрафу Халилу наскучило смотреть на с трудом передвигающих ноги обреченных тамплиеров. Он повернулся и двинулся прочь от развалин Темпла.



«Феникс», Средиземное море 30 мая 1291 года от Р.X.

На палубе «Феникса» не было свободного места. Беженцы, в основном женщины и дети, постепенно отходя от пережитого ужаса, начали разговаривать друг с другом, утешать. Потерявшие все люди снова обретали надежду. Впереди их ждала жизнь. Какая, сейчас было не важно. Главное, жизнь.

Уилл стоял у борта. Разглядывал лежащее на ладони золотое кольцо. Вспоминал, как Элвин надевала ему на палец, чуть подтолкнув, когда оно застряло посередине. Он много лет носил кольцо на груди рядом с иконкой Святого Георгия и только теперь снял. Его потрясла гибель Элвин, но не меньше он страдал от ее измены. Страдал, зная, что должен это в себе подавить.

Три дня назад Уилл, не обращая внимания на любопытные взгляды рыцарей, сел с Роуз на корме и попросил ее рассказать, что происходило в доме. Поначалу Роуз отказывалась, говорила, что ей больно об этом думать и она ничего не помнит. Но Уилл был терпелив и настойчив, и Роуз в конце концов добросовестно воспроизвела все, что видела и слышала, хотя многого не понимала. Вот теперь предательство Гарина предстало во всей полноте. И нападение наемников в Онфлере, и попытка захватить Черный камень. Но самое главное, Уилл теперь узнал, кто его настоящий враг.

Не Гарин, жалкая ничтожная пешка, а король Эдуард. Вот кто оказался истинным предателем, виновником всех бед. Волк в овчарне, назвавшийся ее хранителем. Могучий и коварный враг.

Сенешаль прав. Миссия «Анима Темпли» не выполнена и еще долго не будет. И он, которого выбрал Эврар, не допустит, чтобы братство перестало существовать. Но для этого надо продолжать жить. Уилл нежно поцеловал кольцо и бросил в море. Оно долго крутилось, вспыхивая на солнце, прежде чем упасть в воду и исчезнуть под волнами.

Рядом встал Саймон. Уперся руками в борт галеры.

— Роуз проснулась внизу. Спрашивает тебя.

— Сейчас иду.

Уилл почувствовал, как тугой комок внутри начинает рассасываться. Нет, он не один. У него кое-что осталось. Роуз, которую он любил и будет любить всегда, даже если точно не известно, что она его дочь. У него остались Саймон, и Робер, и где-то там в Шотландии еще родня. В кошеле лежало сложенное письмо от сестры Изенды.

Шотландия — озера, моховые болота, дожди.

Уилл повернулся спиной к Востоку. Посмотрел в сторону дома, где врага ждет отмщение.

Послесловие автора

При написании романа я, насколько возможно, стремилась придерживаться исторических фактов, но поскольку роман есть роман, без художественного вымысла не обошлось. В основном это касается деталей. Например, в иерархии тамплиеров посты маршала и сенешаля равнозначные, но чтобы не усложнять чтение, я сделала сенешаля подчиненным. Город аль-Бира монголы осадили зимой 1275 года, до подхода войска Бейбарса. Король Гуго III отправился на Кипр не сразу, вначале он удалился в Тир. Весть о покупке Карлом Анжуйским права на Иерусалимский трон дошла до Акры гораздо позже, чем описано в романе. Исламский месяц мушаррам приходился на июнь 1277 года, а не на апрель. Мамлюки Калавуна осадили Триполи в конце марта 1289 года, и осада длилась почти месяц, прежде чем город пал. Моя версия кончины Бейбарса вымышленная. Барака-хан не мог отравить отца, потому что, когда султан пошел на Анатолию, он оставался в Каире. Однако причины смерти Бейбарса в разных хрониках описаны по-разному. В некоторых сказано, что Бейбарс выпил отравленного кумыса. Там же говорится, что Бейбарс, предупрежденный астрологами о лунном затмении, знаменующем смерть монарха, чтобы отвратить ее от себя, решил отравить принца из династии Айюбидов, своего союзника в битве с монголами при Альбистане. Этот принц позднее вызвал его гнев. Детали хроникеры описывают по-разному, но почти все склонны считать, что Бейбарс по ошибке выпил яда из чаши, приготовленной для принца. В других хрониках говорится, что причиной смерти султана Бейбарса стала рана, полученная в битве при Альбистане. Часть хроникеров полагают, что он умер от болезни. В любом случае Бейбарс умер не сразу, а хворал тринадцать дней. Для любознательных читателей, желающих расширить знания по данному предмету, я привожу список литературы.

Падение Акры в 1291 году под натиском войска султана аль-Ашрафа Халила ознаменовало окончание эпохи Крестовых походов, провозглашенных папой Урбаном II во Франции за двести лет до этого. Бежавшие на последнем корабле тамплиеры во главе с главным коммандором Тибальдом Годином, который позднее был избран великим магистром, укрылись в Сидоне. Через месяц мамлюки настигли рыцарей и там, и они перебрались на Кипр, где пробыли двенадцать лет.

Акра лежала в руинах многие годы. Уцелевшие в бойне горожане погибли в тюрьмах или были обращены в рабство. Женщины закончили свою жизнь в гаремах мамлюков. Некоторых пленных рыцарей выкупили, другие приняли ислам. Много десятилетий спустя паломники-христиане с Запада встречали у Мертвого моря тамплиеров-лесорубов.

Султан Халил ненадолго пережил свою победу над франками. В конце 1293 года он объявил джихад против монголов, после чего пал жертвой заговора эмиров. Султаном стал его брат, младший сын Калавуна, аль-Назир Мухаммед. Султанат мамлюков властвовал над Средним Востоком до 1517 года, когда его ниспровергли османские турки.

После падения Акры желание отвоевать потерянные Заморские земли на Западе угасло далеко не сразу. И хотя все позднейшие Крестовые походы провалились, отзвуки той кровавой эпохи болезненно резонировали в мировой истории много столетий по обе стороны Средиземного моря. Слышны они и сейчас.


Робин Янг Брайтон, март 2007 года