Насчет хора ангелов небесных не знаю, но вот в этом варианте послежизни мне достался личный музыкальный автомат. Каждый такт музыки, что хоть раз залетал мне в уши, доступен мне – руку протяни, из всех возможных источников, со всех сторон. То вот только что Роджер Миллер, “Король дорог”, а то вдруг налетает Дуэйн Эдди, тащится сорок миль по дурной дороге[95].

У парней сейчас какой-то клятый хип-хоп орет в машине, но слышу я не только этот звук. Я ловлю стук сердец этих двоих и треньканье – нервы у Фрэнка в руках, стук-постукивает пальцами себе по коленке. Не в ритм никакой музыки из радио, выстукивает песенку тревоги, что у него на уме. Каждая его мысль, как чирканье спичкой, гонит сигнал ему по рукам, мышцы напрягаются, как эластичные ленты, а затем сжимаются и разжимаются пальцы, падают молоточки, поднимаются и снова падают. Тебе, может, кажется, что ты одинокой тропой идешь, Фрэнк, но знал бы ты… Как говорил мистер К., открой свое сердце – поймешь, что я готов пройти ту тропу с тобой.

Еще один звук мне слышен – ясный, как колокольчик: это дорога поет под колесами. Словно все эти годы, что провел я, латая выбоины, насыпая гравий и накатывая битум, словно память об этом возвращается ко мне через звуки колес при их встрече со шкурой земли. Только так я это могу объяснить.

Помню, видел по телевизору программу об аборигенах – про их умение петь друг другу, как добраться с одной стороны Австралии до другой, разные звуки значат то гору, то реку и где ее переходить. Даже где похоронены люди. Тогда я не разобрался, что к чему. А вот теперь понимаю, что способов нарисовать карту столько же, сколько есть на свете людей. Путь, какой я сейчас держу, ближе к правде того, как мы странствуем, – по трассам чувств и желаний.

Как я уже говорил, это может быть последним моим путешествием. Как тот старый волк, зверь, что бежит по собственным линиям – маршрутами, тропами, ничего общего с картами и границами. Почувствую ли я это, когда подберемся мы к последней точке моей, к середке истории, моей истории? Или Фрэнка? Будет ли то конец?

Пока я был жив, иногда размышлял: чем все это увенчается, когда тушка испустит дух? Для кого-то след в мире – это его работа: изобрел человек что-то, или написал книгу, или дал имя свое небоскребу или мосту. Из того, что останется после меня, я имени своего не дал ничему – за вычетом жены и детей.

И все же, бывало, еду на танцы, навещаю инвалида, привязанного к дому, – и горжусь поверхностью шоссе у себя под колесами, будто это произведение искусства. Потому что это мы с ребятами ровняли обочины на той же неделе, а может, годами выглаживали этот самый участок дороги. На скорую руку работа никогда не делалась, справедливости ради добавлю, а все неспешно да прилежно.

Катился я по той дороге и думал себе: вот на что ты кладешь свои дни, и ничего в том стыдного. Что-то добавляешь к каждой поездке теми трассами и шоссейками. Колеса и ноги, а то и, бывает, копыто или лапа – всем им можно странствовать, размышляя о том, куда направляются они, и нисколечко не замечать гладкости дороги, которую они выбрали. Разговоров не оберешься, только когда неполадка случается.

Наверное, жизнь человека продолжается в людских умах: вот тот незримый след, который оставляешь. Многим я буду памятен целительством, а то и вообще об этом человек не задумается, как только шагнет за порог. Что б там ни было у меня в руках, оно несло кой-какое облегчение людям. И прочим созданьям. Помню, лечил как-то раз лошадь, в скверном она была состоянии – ужасные ветры в брюхе. Леди Барроу. Прекрасная зверюга, мускулистая, в хороший день выше своего роста прыгала. Вышел я тогда из ее стойла, а она лежит мирно, и я подумал: это животное имеет столько же понятия о том, что сейчас случилось, сколько и я. Странное дело, я тогда лучше почувствовал, каково это – быть животным. Как ласточка пролетает половину света белого и обратно в то же самое гнездо под тем же самым карнизом. Так, будто есть в нас инстинкт дома, а натура наша – дом всякой твари. Моим инстинктом дома было целительство.

Я получил от отца нечто редкое. Вопреки себе самому в конце концов исполнил свое обязательство – передал дар. Но вот поди ж ты, а теперь и не могу сказать, есть ли он у Фрэнка и кем Фрэнк постепенно станет. Он весь в узлы вяжется. Может, та история с Летти и с тем, что тогда случилось, подложила ему свинью. И это не считая Берни и его двух пенсов во всем этом.

В мыслях о том, что я по себе оставил и чем буду памятен, трачу время впустую. Не буду я памятен никак – ну или почти никак. Не на первом ли ряду мне досталось место в последней-распоследней главе… как она там называется, та, которая после конца? Эпилог. Вот он, эпилог в развитии. Кто ж откажется? Мне везло, пока жив был, – и покойник я везучий: ускользнул из деревянного ящика в само дерево.

Эта маленькое деревянное узилище даровало мне освобождение, какого я сроду не переживал. Если удастся сбежать из него, придется решать, куда податься и что делать дальше. Похоже, теперь все в руках у Фрэнка. Одно скажу: к чему б ни вела вылазка эта, второе пришествие, я готов двигаться этой тропой.

Если б открыла ты сердце своеИ впустила бы свет моей любви…

“Бодега Чудси”

Скок заставляет нас искать выкрашенный в синий с белым дом, в саду перед ним целый выводок гномов, а также грот. Как только я замечаю кивающую нам Деву Марию, Скок резко сворачивает влево. Выкатываемся на дорогу, которая постепенно превращается в узкую аллею с высокими обочинами и густой травой, ширины в ней – на одну машину. Дальше едем мимо купы деревьев, за ними мелькает синева моря. Чумовая дорожка, ни за что б по такой не поехал. Выкатываемся на площадку, где уже стоит парочка машин, и Скок объявляет, что мы на месте. Для мощной толпы, которую он обещал, тут как-то тихо.

Прямиком на пляж дорожки никакой нету, поскольку там, где мы встали, склон довольно резко обрывается вниз, но Скок замечает тропу, которая ведет назад в деревья. В ту сторону указывает и деревянный знак, на нем надпись краской “Бодега Чудси”. Проходим мимо груды черных мешков для мусора и ящиков с пустыми бутылками. За деревьями оказываемся прямиком на каменистом пляже. Для начала – ни звукоусилителей тут, ни огней, ни полуголых танцующих. С ходу кажется, будто оказался в тайной нахаловке. Длинный деревянный сарай с косой крышей из гофры, стены наклонные, вокруг всякая недостроенная хрень, здоровенный островерхий шатер типа как на Диком Западе, бельевая веревка с полотенцами на ней. Не разберешь, что к чему крепится. Дальше виднеется грузовой контейнер, какие-то палатки и бытовка. Откуда-то несет дымом барбекю.

– Прямо-таки пляж Бондай[96], блин, – Скок мне.

Он, конечно же, пытается делать вид, будто все так и задумано, да только ясно, что нет. И я все еще дохера злюсь на него из-за денег.

– Да уж конечно. Скорей Бейрут.

Никакой тусовки не видать – одни объедки от какой-то вечерины. Может, что-то тут и происходило, да уж закончилось. Скок двигает к двери сарая, зовет хозяев. Голос изнутри что-то ему отвечает. Внутри сарай просторней, чем могло б показаться, и устроен как бар: куча всякого из плавника свисает с потолка, коряги, всякие плакаты, дорожные знаки. Экипирован он неплохо, есть даже бильярдный стол в дальнем углу, и какой-то крендель там как раз укладывает шары.

Парняга за стойкой расплетает какую-то сеть, представляется нам.

– Как дела, ребята? Чудиссеем меня звать, Чудси.

Мы киваем, тоже называемся в ответ. С виду Чудси этот настоящий хиппан: длинная борода, седые волосы стянуты назад, и, может, еще байкерский дух такой – из-за джинсовой безрукавки и кучи татух.

– Нашли сюда дорогу. Это самое трудное.

– До тебя никого с именем Чудиссей не встречал, – Скок ему.

– Ну когда-то меня звали Эггменом[97]. Поди знай, что к тебе присохнет на всю жизнь, верно? Может, женщина, а может, и имя.

– Точняк. Короче, мы тут познакомились кое с какими женщинами в Балликалле, – Скок ему. – Они сказали, тут сегодня вечеринка намечается?

Женщины? До меня доходит, что Скок имеет в виду миссис Э-Би и Розу.

– Промашка вышла, – Чудси ему. – То было в пятницу. Толпа из Утрехта. И потом еще один мужик приезжает прямо с парома, устраивает нереальный фейерверк по всему берегу. Пикассо небесный.

Предполагалось, что вечеринка будет на все выходные, но кого-то сгребли по дороге сюда с кучей колес, и местный стражник предупредил Чудси. Почти вся толпа двинула на рейв, который бразильцы устроили под Ардмором[98]. И опять мы упустили пароход. Приперлись в такую даль, а тут уже все кончилось. Вечно со Скоком все наперекосяк.

Дружок наш Чудси говорит, дескать, оставайтесь с палаткой, если хотите, только прибраться надо бы на пляже и в прилегающей роще. Предлагает нам пару стаканов домашнего сидра, и мы выходим на улицу. От столов открывается вид на воду. Мощно так бьются волны. Если просто сесть и пялиться, вид классный.

– У тебя бывает такое чувство, будто кто-то другой твою жизнь живет? – говорю, как только мы устраиваемся. – Твою настоящую жизнь?

– Ты о чем?

– Мы опоздали. Вечеринка уже прошла. Ты просадил все деньги, мы даже не успели от них удовольствие получить. А теперь согласился прибраться за кем-то, чтоб мы могли тут палатку поставить? Все как в дурацкой песне кантри. Должно было бы…

– Да блин. Нет никакого “должно было бы”. Наслаждайся всем как оно есть.

С учетом того, что тут ничего не происходит, я считаю, что нам надо закругляться и ехать домой сегодня же. Вижу, что Скока здешний дух к себе тянет, но он соглашается, что, может, лучше бы вернуться к дому Рут пораньше.

Уходит в тубзик в бытовке, а Чудси как раз сдает фургон задом как можно дальше. Закидываю к нему несколько мусорных мешков, следом запихиваю ящики. Спрашиваю Чудси, откуда у него все это, он рассказывает, что получил от дяди в наследство несколько акров. Начинал со старого сарая и потихоньку городил этот шалман. По неведомым причинам власти к нему не лезут. Кто-то стоит здесь лагерем подолгу, а кто-то приезжает и уезжает. Чудси выручает каких-то денег с выпивки, и все довольны.

Возвращаюсь, Скок тем временем разжился для нас парой куриных ножек. Беру рюкзак с Божком, ставлю его на скамейку рядом. Не то чтоб я пытался как-то вписать его в компанию или что-то типа, но все-таки. Тут такое место, что можно дохлого кота усадить, выдать ему пинту и соломинку, и никто глазом не моргнет. После кормежки у Розы я не очень-то голоден, но сидеть тут и жевать куриную ногу расслабляет. Поевши и попивши, Скок извлекает здоровенный косяк.

– Жуть мощный, – говорю, выкашливая легкие.

– Кто-то забыл тут пакет дряни, – он мне. – Парняга с бильярда мне дал чуток.

– Ты б полегче, тебе еще за руль.

Но Скок передумал: он теперь руками и ногами за то, чтобы зависнуть. Считает, я все еще мог бы попробовать выяснить насчет женщины, которую Батя искал. Не понимаю, с чего он эту тему поднимает, я про это не заикался с тех пор, как мы уехали от Розы.

– Я от этой затеи отлип, – говорю. – Оставлю в покое ту тему.

– Ты – что?

Его не на шутку заклинивает – говорит, это для меня типично. Стоит мне только подойти к чему-то поближе, как я сдаюсь. Врубаю, блин, задний ход на полную скорость. Я не понимаю, чего он так завелся. Не то чтоб я без двух минут что-то там выяснил. Если и было что в Лениных байках, с Розой я особо не продвинулся.

– Если б ты задал поиск в интернете по фамилии “Кайли”, – он мне, – в этом графстве и глянул бы, есть ли…

– Кого?

– Кайли. Летти Кайли.

– Ты откуда это имя взял?

– Когда ты пошел в тубзик у Розы, она мне сказала, что, если ты спросишь, ту женщину звали Летти Кайли.

– Но я же, блин, не спрашивал, правда?

И тут он мне выкатывает по полной программе: мне надо выходить из зоны комфорта, что бы это ни значило; мне надо все выяснить – ради Бати; может, у меня есть дар и если мы отыщем ребенка, еще одного сына, станет проще смириться с тем, что Берни – женщина. Он очень убедителен.

Божок все еще рядом со мной, лицом к морю. Я смотрю туда, куда смотрит он.

– Ты почему не спросишь его, чего он сам хочет? – Скок такой.

Может, от дыма, может от еды это, а может, вечерний свет так ложится на воду, или все вместе, но я всю свою сосредоточенность устремляю к Божку.

“Что думаешь, Бать? Хочешь, чтоб я нашел эту Летти Кайли? Или, может, скажешь мне сейчас, был ли у тебя ребенок? Сын, дочка?”

Если прислушаться, покажется, будто волны говорят “да”, когда бьются о берег, и “не”, когда откатываются. “Да” отползает в “не”, покуда не превращается в “дане-даввнуу-давввнушш” и вроде слышится “давай, ну же”. Нет у меня ни сил, ни воли спорить со Скоком. Хер с ним, останемся на ночь.

– Есть у тебя соображения вообще, как ее найти? – спрашивает, закидываясь сидром. – Ту дамочку.

Что-то в этой фразе напоминает мне, как Матерь треплется о шурах-мурах Ричи Моррисси. Непотребство какое-то.

– Знаешь эти программы по телику про семьи и усыновление, всякая такая лабуда? Матерь с Берни от них прутся, – говорю.

– И?

– Для тех программ постоянно проверяют всякие церковные архивы, чтоб отыскивать людей.

– Она могла замуж выйти и сменить имя.

– Ага.

Вспоминаю, что видел в тех программах женщин, которые отказались от детей, и все это хранилось в тайне. Часто никаких записей в церковных книгах не оставалось вообще или они были поддельные. Это же сколько церквей по всему графству нужно прошерстить. Может, сотни. Имя ее болтается у меня в голове, но оно бессвязное, бессмысленное. Летти. Кайли. Пусть Скок и рассуждает насчет разных вариантов того, что мы б могли поделать, мне кажется, оно за пределами наших возможностей. Никогда мы ее не найдем.

– Как считаешь, мать твоя была в курсе? – спрашивает Скок.

Об этом я пока толком не думал. Или о том, что она по этому поводу чувствует. Если она не в курсе, будет мне еще одна заморочка, с которой придется разбираться.

– Понятия не имею.

Надо отлить. Иду в тубзик, голова кругом.

В бытовке очень чисто. Может, потому что туалетом тут и женщины пользуются. Две кабинки. Куча сообщений на стенах. Не всякое обычное говно, какое в мужских сортирах бывает. Скорее всякое странное – вроде того, что Мосси пишет на своих открытках Матери. Надо развесить их в туалете дома. Будет на что смотреть. Задумываюсь о Розе, ее бане и прочей лавочке. Вычурные уборные – как вам такое? Видать, есть в этом какой-то смысл: мы тут немало времени проводим, так чего ж не обустроить все поинтересней.

Что это у нас тут на двери?

НЕ ВСЯК, КТО БОДЯЖИТ, ПРОПАЩИЙ[99]


* * *

Или… бродяжит? Ага, бродяжит.

ЗРЯЧИЕ ЗРАКИ ВРАКИ
ЗРЯТ И ВО МРАКЕ[100]


* * *

В этот не очень врубаюсь.

ПРОРВА ТРУДА, ДА ВСЁ БЕЗ РЫБКИ ИЗ ПРУДА


* * *

Это точно.

А ЧТО, ЕСЛИ СРЕДСТВО ОТ РАКА
ОКАЗАЛОСЬ ЗАПЕРТЫМ В УМЕ ЧЕЛОВЕКА,
КОТОРОМУ НЕ ПО КАРМАНУ ОБРАЗОВАНИЕ?


* * *

Тут пришлось задуматься на пару минут. Может ли что-то оказаться запертым у тебя в уме и ждать своего часа? Оно либо там есть, либо его там нету. Некоторые рисунки на стене – довольно художественные. Один и на потолке имеется – рука Божья тянется, известно чьего авторства. Но навстречу ему тянется не человек, а осьминог. Смешно.

– “Врач, исцелися сам”, – произношу вслух. Такое Батя говаривал, залив в себя сколько-то выпивки. Может, под этим “исцелися сам” имел в виду кого-то еще. Нечистая совесть? Задам этот вопрос Божку, когда выйду отсюда. Надо записать на стенке.

На умывальнике странное с виду мыло. В нем обрывки водорослей. Свое мыло делают. Живут на пляже. Люди вот так отключаются от всех сетей, умеют идти своим путем. От мыла пахнет травами, а также морем. Вся эта тема с запахами и с блядским тем порошком, какой миссис Э-Би дала Скоку. Может, мел, подкрашенная вода, но Скок-то верит – на четыре сотни фунтов у него вера. Может, все сводится к тому, во что веришь, во что верят люди вокруг. Если Берни исходно верил в то, о чем мне только теперь рассказал, могло ли оно оказаться мощнее того, во что я верил насчет себя и дара? В себя я верил недостаточно крепко.

Выхожу на улицу, а там свет оказывается слишком резким; будто сто лет прошло с тех пор, как я зашел в бытовку. Сколько-то времени даю глазам привыкнуть. Стою, пытаюсь вспомнить, что я там прочел только что, но в голове пусто.

Звонит мой телефон. Берни.

– Ты где?

– Со Скоком уехал. А вы где?

– Пока еще в Лондоне.

Ну конечно, я и забыл.

– Как дела?

– Айлин выносит мне мозг. Непотребные тела в непосредственной близости. Иисусе слезный, эти ее язвы на ногах.

– Матерь при тебе? Дай ей трубку.

Возникает Матерь. Задвигает насчет какого-то парка, где они гуляли, и насчет магазинов. Радует ее слышать. Когда она переводит дух, я спрашиваю, не упоминал ли Батя кого-то – какую-нибудь подругу из Уэксфорда, с которой он утратил связь.

– Нет. У него была родня в Балликалле, и вроде все. Я у Айлин заберу три пары туфель. На нее не лезут, у ней щиколотки разнесло.

– Судя по всему, у вас дела в порядке. А вот еще насчет места под названием Глен-что-то-там.

– Гленби?

– Гленби, говоришь? – переспрашиваю на всякий случай.

– Мы там ездили на тарантасах. Лошадям в ту пору подгузники не подвязывали, это я тебе точно скажу. Медовый месяц у нас там в Керри был.

Голос ее доносится будто издалека, но она всегда трубку держит в полумиле от уха – от рака бережется.

– А ты чего спрашиваешь? – говорит. – Какие у тебя планы?

– Никаких. Мне пора, батарейка садится.

– Не сердись на меня, что я Берни вывезла немножко проветриться.

– Я нет. До скорого.

Похоже, она вообще без понятия.

Из грузового контейнера на другой стороне дорожки появляется женщина. Забыл спросить у Чудси, что это было изначально. Женщина идет ко мне.

– Привет, ты, должно быть, Фрэнк.

Откуда, блин, она знает, как меня зовут?

– Вы кто? – спрашиваю.

Говорит с легким акцентом.

– Я Мила. Скок сказал, вы тут на ночь останетесь.

Блядский Скок. Она ему по всем статьям подходит: постарше, длинные волосы, смазливая. Даже в мешковатой футболке и шортах сходу видно, что тело у ней убойное. Немудрено, что Скок так, блин, рвется остаться.

– Я скоро приду, – говорит.

– Шик.

Перед тем как вернуться к столу, захожу в шалман, беру у Чудси две банки. У бильярдного стола гоняют шары какие-то женщины. Откуда эти люди тут берутся?

– Что-как? – Скок мне, когда я приношу напитки к столу.

– Познакомился с твоей новой подругой.

– В смысле?

– С блондинкой.

– С Милой. Она вписалась в контейнер на все лето. Там внутри все оборудовано.

– Ты там уже побывал?

– Нет. Мы просто поболтали.

– Поэтому ты и хочешь остаться.

– Не только поэтому. Мне правда кажется, что стоит попробовать найти эту Летти Кайли. И люди тут, типа Чудси, они шарят в местных делах. Подскажут, с чего начать.

– Она даже не ирландка.

– У нее подруги ирландки. Они все морской хренью увлекаются, экологией. И вдобавок хорошенькие.

С той минуты, как Скок произнес ее имя, я никак не могу бросить о ней думать. Летти Кайли. Имя, фамилия. Никак теперь не забыть. Из-за того, что имя есть, все делается настоящее. Даже если Скок лапшу мне по ушам развешивает, лишь бы с этой подругой замутить, оно меня все равно зацепило. Была же у Бати какая-то причина расспрашивать Розу о Летти. Теперь у меня есть ее имя, и это теперь на мне. Кто-то должен ее знать. Какие-то записи где-то в архивах должны сохраниться.

Выходит Чудси, Скок спрашивает, не встречались ли ему случайно какие-нибудь Кайли. Это он только ради того, чтоб меня умаслить.

– Нисколько не знакомое мне имя.

Идет к помойной яме с каким-то мусором, просит записывать, сколько чего мы берем, на доске в баре. Очень доверчиво это с его стороны.

Прилив. Чума вообще, потому что его не замечаешь, и вдруг он вот он.

Сидим мы с Божком еще сколько-то, пялимся на воду. Вроде ничего не происходит, но если отпустить ум в дрейф, засекаешь, может, какую-нибудь чайку – как она кружит и кружит, то подальше, то поближе. Или вот камни постукивают, и начинаешь ожидать некий определенный ритм. Предвкушаешь его.

– Какие новости от Берни и Матери? – Скок мне.

Рассказываю, что они идут завтра в Букингемский дворец. И в больницу, где Айлин работает, – не очень-то достопримечательность.

– Интересно, он с твоей матерью про это когда-нибудь разговаривал?

– Про что?

– Твой отец. Про то, был ли у него ребенок уже до того, как они познакомились. Хотя тогда по-другому оно было.

– Вряд ли она вообще хоть что-то знает. Я ее спросил, слыхала ли она о месте под названием Глен.

– Что за Глен такой?

– Роза упоминала Глен-чего-то-там.

– Это еще одна наводка, верно?

– Что?

– Сколько тех Глен-чего-то-там есть? Можно все найти, порасспрашивать. У нас есть имя и, ты говорил, какая-то связь с мясниками, помнишь?

Про это я и забыл. Все хлипко, но, блин, я про это завтра подумаю.

Скок тянется к Божку, берет его, подносит к лицу.

– Обожаю, когда план как по маслу[101], – говорит он мультяшным голосом, будто это Божок вещает.

Не потому что Скок валяет дурака, но я уверен, что голос Божка возникает у меня в голове: “Давай-ка, ну же, Фрэнк, берись”.

И тут Скок допивает свою банку и орет:

– К черту мысли, дуй за мной!

Шизанутый гаденыш несется к воде. Раздевается догола, бросается в волны, виляет мне на прощанье белой жопой. Быстро оглядываю пляж: без свидетелей. К черту все, бегу за ним. Берусь.

Под занавес рыбий балет

Люблю я летние вечера, когда еще достаточно тепло и можно сидеть под открытым небом. Я одет, после купания уже согрелся. Море было ледяное. От соприкосновения все съеживается, даже, блин, глазные яблоки. А потом привыкаешь и все обалденно. Ни о чем не думаешь, ничего не взвешиваешь. Промерзаешь так, что без пары пива и курева не соображаешь.

Манатки свои я сложил в бодеге, но Божка держу у себя под стулом. Кому-то он, может, и кажется растопкой для барбекю, но для меня кое-что значит. Выясняется, что нам даже палатку ставить не надо, потому что комната под скатом позади бара пустует, а в ней топчаны и матрасы-скатки.

– Ты Матери не говорил, что Божка реквизировал? – Скок спрашивает.

– Нет, пока к слову не пришлось.

Скок косится на меня. А следом подмигивает Бате.

– Вас выпустили под залог, мистер Уилан. Ведите себя хорошо. Головы нам задом наперед не пересаживайте.

Тут он затыкается, потому что мы слышим голоса. Оборачиваюсь, а там из контейнера появляются Мила и две ее подруги. Подходят к столу, и начинается полномасштабное знакомство. Это они там в бильярд играли: волосы торчком – Элис, вторая в кудрях и с темными очками – Тара. Типа альтернативные такие – не с такими девчонками обычно мы дома тусуемся. Но надо отдать должное Скоку, он с кем хочешь кракь устроит.

– Вы купаться ходили, клево, – Мила.

– Освежает суперски, – Скок ей. – Самое то.

Рядом околачиваются еще какие-то люди, занимают два стола подальше: группа байкеров, винтажных, как сам Чудси. Жарят рыбу, пекут картошку в костре. Помогаю Элис притащить нам всем кучу бухла и картофельной стружки.

Надо признать, что волны и покой места постепенно в тебя просачиваются. Вечер проходит за болтовней и питьем. В небе все еще есть свет, но видны и звезды – блекло-блекло, там и сям. Задумываюсь о Джун. Вот бы ее сюда. Даже думать про это дико – с учетом того, что мы и разговаривали-то всего три раза. Два из них – про лишай. Но куда деваться. Представляю ее в баре, а следом вспоминаю, что Лену я видел еще этим утром, когда она испортила бумажку с телефоном и болтала о Бате.

– У тебя есть любимый? – задает мне вопрос Мила.

– Что?

Разговор как-то зашел о запахах. Я довольно-таки уверен, что это не Скок его завел. Забавно, как именно то, чего стараешься избегать, прет прямо на тебя.

– Фиг знает, – говорю. – Может, картошки жареной.

– А вот это нравится? – говорит и протягивает Скоку запястье. У них все складывается пучком.

Он склоняет голову и глубоко вдыхает.

– Бывает вообще такое – лимонная роза? – он ей.

Ё-моё, ну дает. Так слепой наизусть выучивает расположение мебели и может прикидываться, будто видит, что где.

– Нет, – Мила ему, а сама улыбается. – А хорошо бы.

Хочется сказать, что такого не может быть, потому что одно цветок, а второе – фрукт, но рот я держу на замке. Мне нравится музыка, которую слышно из сарая: кто-то с гитарой и гармоникой выводит что-то натурально блюзовое. Разговор я слушаю вполуха, пока не осознаю, что́ там Скок им выкладывает. О том, что у него нос не действует. Походя так, пошучивая. Они ему задают прорву вопросов. Так вот послушаешь его, и кажется, будто у него обе ноги пристяжные или что он слепой с рождения.

– Закрой глаза, – Тара говорит Скоку. Достает у себя из рюкзака эту штуку. С виду как мешочек с травой, но я даже через стол улавливаю запах, мятный такой. – Чуешь?

Скок принюхивается.

– Может быть. Ну, не очень, нет.

Все пытаются осознать сказанное.

– Я унюхиваю дождь до того, как он прольется, – говорит Мила.

– Как у тебя получается? – спрашиваю.

– Чутьем. Я погоду предсказывала с самого детства.

Скок кивает, глядя на нее так, будто она лично изобрела солнечный свет и дождь.

За логикой этого разговора я слежу с трудом.

– Как можно чуять дождь?

– А еще я могу разные волны унюхать. Улавливаю то, что надвигается.

– Когда я воображаю себе запах, это ярко, – говорит Скок. – Но я бы предпочел почувствовать его по-настоящему.

– Откуда ты знаешь, что не чувствуешь запахи? – спрашивает Тара.

– Дом у меня за спиной может полыхать, а я и не учую.

Следом Скок выкладывает им про волшебный порошок. Даже вытаскивает баночку показать. Самая их тема. Элис пускается рассказывать о вымирании животных, которое на совести изготовителей некоторых китайских снадобий. Все из-за мужчин, которым хочется увеличить свою половую мощь. Скок подчеркивает, что он целиком и полностью против. И что миссис Э-Би поклялась, что в порошке только природная растительная хрень. Про добавку молотых оленьих рогов умалчивает.

Элис серьезней двух других. Ее тема – рыжие панды. Она их обожает. Тут поймали какую-то банду в Лимерике, ввозившую контрабандой органы редких животных – печень, носы и прочую срань, и Элис за животных переживает. Только этого нам со Скоком не хватало – чтоб выяснилось, что миссис Э-Би закупается у каких-то тяжких преступников.

– Нет, это чистый женьшень, – Скок им. – Редчайший сорт, прямиком с гор в Корее.

– Женьшень – это бомба, – говорит Тара. – Особенно от давления.

– Скорее, для кровоснабжения полезно, – Элис ей. – И от сердца.

Одно скажу: по части споров друг с дружкой эти двое – точь-в-точь как те братья в пабе.

– Смесь куркумы и женьшеня – потрясающая штука, – Мила говорит.

– Куркума. – Скок делается весь серьезный, заглядывает Миле в глаза. – Я запомню.

Они планируют в следующие выходные закатить большую вечеринку и зовут нас. Но Скок – что да, то да, не забылся совсем уж – рассказывает про Волчью ночь и про то, что нам надо вернуться к состязанию лукоедов. Я подумал было, что они будут против всего этого празднования убийства последнего волка, раз уж они за экологию и все прочее, но то, как он это излагает, их захватывает. Пусть Скок и мастак описывать в красках, Волчья ночь с его слов получается праздником всех праздников во всемирной истории. И что есть в том, откуда мы сами, нечто неповторимое, и это не пустяк.

Разговоры и напитки не иссякают, но я уже готов на боковую. Спальники в багажнике. Мила одалживает мне фонарик, чтоб я мог пробраться к деревьям. Фонарик оказывается куда мощней всякого, что я вообще видал. Шпиону или солдату в самый раз, с такими-то функциями: и тебе ультрафиолет, и лазер. Ребенком я бы за такой правую руку отдал. Отойдя подальше от владений Чудси, включаю самый тонкий луч и запускаю его прямиком в небо. Гоняю туда и сюда, выхватываю отдельные звезды и направляю на них. Блеск.

Когда я возвращаюсь, Элис уже ушла спать. Мила расставила шоты, и мы все пробуем по капле питья, которое делают там, откуда она родом. Очень земляной вкус, как виски из грязи. Шибает, как мул копытами. Мы все сидим слегка обалдевшие. И тут Мила такая:

– Пойдем. – Берет Скока за руку. Уходят.

– Помнишь, я говорила насчет тех спор, которые в каменных промоинах? – спрашивает Тара. – Армаксзоеа?

– Нет, я, наверное, тогда в тубзике был.

Она хочет мне показать какую-то живность в промоинах, какую видно только по ночам. Я устал, но почему б и нет? В пепельнице осталось полкосяка, сую его в карман. Пока она ходит в тубзик, я убираю Божка на то место, где буду спать.

Отлив нормальный такой. Мы подбираемся к урезу и бредем к скалистой части пляжа. Я скольжу широким лучом по водной поверхности, и кажется, будто он пробивает на мили.

– Не всяк, кто бродяжит, – говорю, – пропащий.

Откуда это вылезло?

– Ты это на стенке в туалете вычитал, Фрэнк.

– О, ага.

– Скок нам рассказал, что вас, ребята, уволили.

– Рассказал?

Когда только Скок успевает со всеми поговорить? А следом я задумываюсь, не выболтал ли он им, что я тут ищу. Или про Божка.

– И что еще он вам рассказал?

– Фиг знает. Только про работу.

Прикуриваю косяк. Он, как светлячок, перелетает между нами, и мы довольно легко треплемся. Добираемся к краю пляжа, где начинаются низкие гряды и переходят потом в скальную стенку. Тут она говорит, что у меня приятная энергия, и тянется к моей руке.

– Слушай, Тара, у меня типа есть кое-кто… не в смысле, что ты, ну, но есть девушка… мы не то чтоб встречаемся с ней…

Она смеется.

– Я врубаюсь, – говорит. – В целом – насчет девушки. И насчет не встречаться.

– Что?

– Фонарик мне дай, Фрэнк, а не руку свою. Ты же знаешь, что я квир, да?

Блин. Как я это не сообразил? Конечно же – парней нету в зоне видимости, а девушки эти где-то между хорошенькими и красивыми. Еще и умные, в колледжах ученые.

– Вы все втроем? – спрашиваю.

– Нет. Мы с Элис были парой, но между нами вроде как все. Мила гетеро, если такое вообще бывает.

– Ага. Это я, само собой, догоняю. У меня брат гей, кстати. Брат-близнец.

– Идентичный?

– Не то чтобы. Мы день ото дня все меньше друг на друга похожи.

Теперь, зная, что она лесбиянка, я все чувствую по-другому – так, будто мы с ней приятели. Не в смысле, что до этого не были. Или были кем-то еще. Тара, кстати, может, про то, как встречаться с девушками, знает такое, чего парни и не улавливают.

Она идет к очень конкретному месту. Светит себе, выбирает одну каменную чашу, довольно приличных размеров.

– Смотри сюда.

Видно полоски водорослей – они плавают, как пряди волос. Под ними густо. Различаю уйму ракушек на стенках. Тара садится на корточки у самого края, сажусь и я. Переключает фонарь на бело-синий луч, направляет его в черноту каменной чаши, и тут появляются эти огонечки. Тысячи. Снуют туда-сюда, какие-то поближе к поверхности, другие – гораздо глубже. Все равно что смотреть в перевернутое ночное небо. А потом присматриваешься и видишь, что они прозрачные с искристой серединкой. Время от времени кажется, будто целая прорва их двигается в одну сторону, а следом бросается врассыпную. Вот это да, блин. Тыщу лет сидим смотрим.

– Как балет, а? – она мне.

– Фиг знает.

Балета я никогда не видел. Но если балет – это вот такое, оно, блин, завораживает.

– Чумовое дело, наверное, – когда у тебя близнец есть? – говорит.

– Ага, но мы напрочь разные. И в личностном смысле, и вообще. Он очень умный, в колледж ходит и все такое.

Она давай рассказывать о своей семье. Ее бабка съехалась с ними сколько-то лет назад, когда на голову стала слабая. Жуть как сложно с ней управляться, но она такое иногда откаблучивает, что оборжаться можно. Снимает шторы и устраивает домик под кухонным столом, вяжет шарфы длиной во весь дом. Всю жизнь не пила ни капли, а теперь будь здоров как херес в себя льет.

– Постоянно подражает выговорам всех подряд, повторяет, что по телику услышала, – Тара мне. – И попадает совершенно в точку, но отца это доводит до белого каления. Говорит, все равно что двуногий попугай к дистанционке приделан.

Берни акценты снимает тоже на отлично, обстебать может кого угодно. Рассказываю ей о всякой дичи, которую тот вытворял в детстве. Рисовал физиономии на руках, давал им имена и устраивал с ними спектакли – с песнями и всем прочим, а то и ступни добавлял еще. И мне на руках лица рисовал. Она ржет до упаду над рассказами про Берни, и я ржу вместе с ней.

Опять умолкаем, смотрим, как пляшут в чаше огонечки, а потом возвращаемся на пляж. Она идет к своей палатке.

– Спокойной ночи, Фрэнк.

– Спокойной ночи, Тара. Спасибо.

В комнатке я стряхиваю пыль с матраса. Скоку его матрас явно не понадобится, кладу его поверх своего. Божок обустроен в углу. Опираю его о постель, раскатываю спальник, залезаю внутрь. Начинаю выкладывать ему про каменную чашу и кое-что из того, что рассказала Тара.

– Знаешь, после твоей аварии я все время заключал сделки с Богом. В которого даже не верю. Бывало, загадывал, чтобы ты, пусть ходить бы не мог, пусть хоть даже парализованный от шеи и ниже, но вернулся домой. Знаю, ты сам, может, и не захотел бы такого. И Матерь не захотела бы. Перед сном я приговаривал: прошу тебя, если он вернется, даже на инвалидном кресле, я пойду в школу. Что, Бог, недостаточно этого? Надо больше? Даже если он только моргать сможет, я прямо сейчас вылезу из постели, надену форму и из школы не выйду весь день, целую неделю, круглый год. Даже в колледж поступлю. Какую только дичь не передумаешь. А вот теперь ты вроде как вернулся… Когда Тара мне рассказывала про свою бабку, я осознал, что мы с ней в строго противоположных раскладах. У нее бабка выглядит как раньше, ходит своими ногами, но личность ее уже подевалась, память в говно. Пустая оболочка. Можно ли вообще сказать, что бабка все еще есть? Когда я выкладывал Таре про Берни, про его выкрутасы – помнишь, как он устраивал эти представленья с рисунками на ладонях и ногах? – интересно, если б я сам выбирал, решил бы я, чтоб Берни остался физически таким же, но при этом не чувствовал себя собой изнутри? Честно говоря, семью бы это уберегло от кучи душевной боли, особенно нас с Матерью. Или сделал так, чтобы тело у него было б другое, сменить мужское на женское, но чтобы выражалась наружу вся его личность? В смысле, вот они мы с тобой, хотя ты всего лишь деревяшка, в ней, клянусь, есть что-то от тебя, от тебя настоящего. Твой дух или что-то там. И так гораздо лучше, чем совсем никакого тебя. Дико оно – так думать, но это правда. Видимо, вот мне и ответ на мой вопрос, что ли.

Ухо чешется смерть как. Небось укусил кто-то – или жрет прямо сейчас. Уши и так-то дело дурацкое, и без того, чтоб одно выступило сольно – в смысле, распухло. Интересно, с точки зрения Джун, когда она меня в пабе увидела, они как смотрелись? Опять начинаю думать о Джун – о том, как я ее впервые увидел с пацаненком у нас в гостиной. Она меняла пространство вокруг себя: так бывает, когда занавески отдергиваешь и от солнца все вокруг смотрится по-другому, ярче, надежды во всем больше или типа того. Я отплываю, соскальзываю в сон: Джун – дельфин с человечьим лицом и ушами. Уши у нее делаются все больше и больше. Обхватывают меня, и нас несет в море, и тысячи звезд танцуют в воде под нами.

Намечаем план поисков

Просыпаюсь назавтра, солнце уже струится сквозь щель в крыше, где плоховато подогнаны листы гофры. Первым делом проверяю, на месте ли Божок. Он там же, где я вчера его оставил. Гляжу на него и задумываюсь, есть ли тут что-то, кроме деревяхи, вырезанной на манер колдунского тотема. Поверить в то, что тут еще что-то есть, я могу, только выпив или курнув? Но я все смотрю и смотрю, и Божок вправду мощно меня к себе тянет.

– Ну и кракь вчера был, Бать. Рыбий балет.

Он все удерживает мой взгляд – не столько вырезанные в дереве глаза, сколько сама деревяха: есть во всех этих завитках и линиях что-то завораживающее.

– Я слежу за тобой. – Говорю это, а у самого в груди жжется. Как после карри. Так Батя со мной когда-то разговаривал, а не наоборот. Пить хочу, сил нет как, и до смерти надо отлить. Натягиваю кроссовки, несусь в тубзик.

По пути обратно вижу, что кто-то убрал все вчерашние пустые бутылки и прочую срань. Подхожу ближе, на нашем столе что-то лежит. Какого хера? Скоковы шмотки, только пустые. Выложены его джинсы, одна штанина поверх другой у щиколоток, зеленая футболка заткнута за пояс. Надпись на ней “Хит-парад Поскакуна Кэссиди”[102] – точно его. Вместо головы – комок водорослей. Вместо ступней и рук – ракушки. Какая-то дрянь капает сквозь щели в столе на камешки внизу. Липкая и густая. С его телом вытворили какую-то вудуистскую херню, жертвоприношение.

В футболке что-то шевелится. Блин, это ж сердце его. Как в научном эксперименте, когда у лягушки сердце все еще бьется после того, как она издохла. Ё-моё! Двигается вверх внутри футболки, к горловине.

Вылезает краб, вползает бочком в водоросли, которые вместо волос. Подбираю его за клешню и швыряю примерно на пляж.

Ё-моё. А вдруг то был Скок? Надо было хорошенько приглядеться.

Там, где у Скока были уши, сейчас две здоровенные розовые ракушки. Подношу одну к губам.

– Скок, – говорю туда, – что происходит?

Прикладываю к уху. Там сидит звук, вроде как волны или как дыхание. Прислушиваюсь внимательно – и тут слышу голос. Громче и громче.

– Фрэнк, – он говорит. – Фрэнк.

Оборачиваюсь и вижу Скока – вылезает из кустов в одних плавках, а с ним Мила с маской в руке. Она вытирает волосы полотенцем, машет мне и двигает к своему контейнеру.

– Что скажешь, Фрэнк? – Скок мне, а сам показывает на херню на столе.

– Что за херня? – спрашиваю.

– Да просто девчонки дурили.

Рассказываю ему, что́ я подумал, так он со смеху чуть не обделывается. Предупреждаю, чтоб не смел меня выстебывать перед остальными. У него самого ночь прошла по всем статьям хорошо. Моя тоже – просто в другом смысле. Он сгребает вещи со стола и топает в душ по-быстрому.

– Там кофе варится, – кричит он на ходу. – А потом можем на свежую голову прикинуть нашу кампанию.

Мила с Тарой приносят какой-то зерновой завтрак и плошки. Убирают капающую дрянь со стола – разлитый перед этим томатный сок. Элис уехала в город – летом она работает в страховой компании у своего бати.

Насыпаю себе того, что они принесли. Это мюсли. Матерь как-то раз притащила коробку, но в итоге никто это есть не захотел и мы отдали ее соседу Джону Билли Макдермотту, голубям его на корм. Такое и впрямь голубям в самый раз. Джон Билли сказал, что за горсть этого дела у него на чердаке смертоубийство случалось.

Скок возвращается.

– Вкуснятина.

– Сами делали, – говорит Тара.

Если честно, оно правда вкусно: много всяких кусочков. Молоко чуток не очень, но, похоже, оно ореховое. По-моему, это лишает его права называться молоком.