Оставался только один выход — бежать из этой квартиры. Бэкстер рванулся было к двери, но на полпути остановился. Если Хейден получил записку, то он, конечно, явится сюда. Если в квартире никого не будет, то он станет ждать в коридоре. И что будет потом, когда Спенс придет домой… Конечно, Хейден будет чертовски рад, застав Спенса без охраны. Нет, Бэкстер не позволит, чтобы это случилось. Он не может допустить, чтобы Спенс попал в такую ловушку. Нет, бежать сейчас невозможно. Надо доводить начатое до конца. Во всяком случае, необходимо учитывать сложившуюся ситуацию.

Двадцать минут четвертого. Он был на грани отчаяния. Может быть, еще удастся остановить доставку письма! Пальцы едва подчинялись ему, когда он искал в телефонной книге номер почтового отделения по доставке корреспонденции, расположенного на Лексингтон авеню. Вот этот номер. Спокойно, мальчик. Спокойно! Он медленно и осторожно набрал номер. К телефону подошел клерк.

— Скажите, как обстоит дело с письмом в отель «Чандлер»?..

— Это письмо, мистер Бэкстер, уже ушло. У рассыльного была и другая корреспонденция, поэтому он ушел раньше. Можете не сомневаться, оно будет доставлено точно в указанное время.

— Я не хочу, чтобы его вручали! Можно ли остановить доставку?

Даже не представляю, как это можно сделать, мистер Бэкстер. Я…

— О господи, да пусть уж будет как есть!

Бэкстер стоял у телефона, дрожа всем телом. Отель «Чандлер»!!! Может быть, ему все-таки удастся предотвратить вручение письма Флоренс Кнэпп. И снова невыносимо трудный поиск нужного телефона в справочнике, затем неуклюжий набор цифр.

— Отель «Чандлер?» Дежурного администратора, пожалуйста. — Что же они так медленно, побыстрей. — Администратор? Слушайте меня внимательно. Сейчас разносчик корреспонденции принесет письмо для вручения мисс Флоренс Кнэпп. Так знайте, это ошибочная доставка. Надо, чтобы письмо не вручали.

— А кто это говорит?

— Видите ли, это письмо послал я, — сказал Бэкстер. — По ошибке. Для меня очень важно, чтобы письмо не вручали.

— Поймите меня правильно, сэр, но боюсь, что без дополнительной информации об этом я не могу взять на себя такую ответственность.

— Так ведь это же я послал письмо! Поймите, я…

— Вы утверждаете, сэр, что это именно вы послали письмо, а как я могу быть в этом уверен? Боюсь, что не смогу взять на себя такую ответственность…

— Ну хорошо, ладно, — хрипло ответил Бэкстер.

С лица его струился пот и ручьями стекал за воротник. До чего же ловко все складывается, чертовски ловко. Если уйдет он, то могут убить Спенса. Если он останется, то он же может и умереть. А что, если… Ведь все агенты ФБР должны иметь в доме оружие. Если он найдет пистолет, то по крайней мере не будет чувствовать себя как зверь в ловушке. Тогда можно будет еще побороться.

Поиски Бэкстер начал с письменного стола, затем приступил к комоду, секция за секцией, все больше приходя в отчаяние. Он перешел в спальню, распахнул настежь шкаф и стал выбрасывать из него рубашки и всякое белье. Где-то же у агента ФБР должно быть оружие.

Наконец-то! Пистолет лежал в нижнем ящике комода в коробке, которую он чуть было не выбросил. Пистолет был автоматическим, в коробке лежали патроны. И хотя Бэкстер никогда в своей жизни не стрелял, однако знал, как заряжается пистолет. Заряженная обойма легко вошла на свое место, и пистолет удобно лег в ладонь. Он поднял пистолет, прицелился, вспомнив, как это делали в кино. Вот так он чувствовал себя значительно лучше, почти прекрасно.

Бэкстер снова вернулся в гостиную. На все эти звонки и поиски оружия ушло слишком много времени. Ведь уже без пяти четыре! Он опять позвонил Спенсу в управление.

— Нет, он не приходил, мистер Бэкстер. Я же вам говорила, что сегодня, видимо, он не будет.

Пенни! Может быть, он у Пенни? Бэкстер набрал ее номер, но никто не ответил. Может быть, в этот момент она катается где-нибудь в машине Спенса. Да и черт с ними! Пусть он сдохнет! Теперь главное — удрать отсюда.

Однако Бэкстер почему-то не спешил уходить. Он стоял у окна и смотрел вниз, на улицу. Один раз он даже подошел к окну, выходящему во двор, и заглянул туда. Во дворе кто-то стоял под бело-зеленым солнечным зонтом, очень милым и веселым. Он снова подошел к окнам на улицу. Теперь его сердце колотилось так сильно, что гудело как в морской раковине.

Десять минут пятого… Одиннадцать минут пятого… Тут он увидел, как на той стороне улицы прямо перед домом затормозил серый «седан». Из него вышли четыре человека. Они остановились, рассматривая дом. Двоё из них перешли улицу и по проходам между домами направились во двор. Двое других пошли к дому. В одном из них Бэкстер узнал голландца Хейдена.

В квартирный коридор солнечный свет не попадал, и коридор был сравнительно темным. Поэтому входящий с лестничной клетки человек должен был оставаться в тени. Находившийся в комнате оставался на свету и был хорошо виден.

Едва передвигая ноги, Бэкстер встал прямо напротив входной двери, взвесив на ладони пистолет. Затем слегка согнул руку в локте так, чтобы дуло пистолета было направлено чуть вверх. Теперь он будет ждать звуков лифта…

Раздался бой стоявших на камине часов. Едва слышный звон показался ему оглушительно громким. Что же будет? Прошла минута, вторая, пятая. В одно из этих жутких мгновений ему стало казаться, что те два человека во дворе взбираются в квартиру по пожарной лестнице, чтобы взять его с тыла. Потом он вспомнил, что пожарная лестница проходит по уровню окон лестничной клетки. Значит, все они должны быть по ту сторону входной двери.

— Что же вы не идете, грязные убийцы? Что же вы не идете? — шептал Бэкстер сквозь зубы.

И как будто в ответ на его желание раздался жужжащий, щелкающий звук поднимающегося лифта.

Тонущий человек запоминает все, самые мельчайшие подробности. Точно так же и погибающий человек тоже помнит все. Но Бэкстер почувствовал, что с ним происходит что-то неладное. Сопровождая звуки движущегося лифта, в его голове снова и снова возникали мысли о чем-то возможном, вероятном. Ну, например, у него могла бы быть жена, семья. На работе он мог бы быть более удачлив, иметь успех. Он мог бы никуда и не уходить! А теперь, когда ему действительно надо было бежать отсюда, он почему-то неподвижно стоял в позе дуэлянта-неудачника прошлого века в ожидании смерти.

Вместе с тем подсознательно Бэкстер чувствовал и едва ощутимое недоумение. Почему же Хейден так долго не поднимается? Ведь наверняка он приехал сюда заранее, чтобы вовремя попасть на встречу, но почему-то задерживается уже больше чем на десять минут. Наверно, проверяет, подумал Бэкстер, нет ли где засады, чтобы не случилось чего-нибудь непредвиденного. На этот раз уже не будет ни крыши гаража, ни другой возможности спастись. Уж на что-то, раз Хейден хочет бить наверняка.

Послышалось равномерное постукивание и щелканье движущегося лифта. Раздался характерный металлический стук. Теперь надо сосчитать до шести, и послышится хлопок закрываемой двери лифта. Вот дверь закрылась. Теперь должны быть слышны шаги. Должны же быть шаги. Но Бэкстер их почему-то не слышал. Наверно, у него в голове так сильно гудело, что казалось, вместе с этими звуками подымалась вся комната.

Но шагов все равно почему-то не было. А потом случилось нечто еще более поразительное. Ручка двери бесшумно повернулась. Похолодевшая рука Бэкстера еще сильнее сжала рукоятку пистолета. «Входи же, Хейден, пора кончать все это!»

Внезапно дверь резко распахнулась. На какое-то мгновение Бэкстер увидел в дверном проеме очертания высокого человека в шляпе с загнутыми полями. Бэкстер медленно навел пистолет на уровень фигуры и замер. Когда он нажал на курок, человек в дверном проеме что-то громко прокричал и плашмя рухнул прямо на ковер в коридоре. Он опять нажал на курок, но выстрела больше не последовало. Ни единого звука, ни щелчка.

— Поль, ради бога, прекрати это! — вскричал Джон Спенс, лежа на полу в неудобной позе.

Значит он, Бэкстер, был жив. Он так и стоял, твердый, непреклонный. Правда, все, что было с ним уже после этого, Бэкстер не помнил: как Джон Спенс поднялся с ковра, медленно провел и усадил Бэкстера в кресло, осторожно взял у него пистолет.

Взглянув на пистолет, Спенс как-то странно, почти истерично захохотал.

— Дурачок ты деревенский, — заговорил Спенс. — Неужели ты не понял, что это немецкий трофейный спортивный пистолет? Память о войне.

— Там, во дворе, — едва прошептал Бэкстер. — Еще двое из них во дворе.

— Их уже взяли, — хмуро ответил Спенс. — Всех взяли, и Хейдена тоже. Все благодаря тебе.

— Мне? — Бэкстер облизал сухие губы. — Почему мне?

— Хочешь выпить? — спросил Спенс. — Наверняка ты тут весь исстрадался в ожидании того, когда придет Хейден и стукнет тебя.

Бэкстер отрицательно покачал головой.

— Лучше расскажи мне, что же произошло.

Спенс достал две сигареты, одновременно прикурил их и одну протянул Бэкстеру.

— Это все Пенни, — начал Спенс. — В основном Пенни. Это она все время повторяла, что ты говорил правду, во всяком случае, тебе казалось, что ты говоришь правду. Пенни все время настаивала, что ты не стал бы выдумывать невесть что только для того, чтобы оправдаться перед нами. Тут-то я и начал кое-что прикидывать. Да, ты был прав насчет этой девицы Кнэпп. Уж слишком демонстративно выдавала она свои старые связи и делишки. А сегодня с утра я со своим сотрудником еще раз побывал на Десятой авеню. Мы проверили твою версию об украденной автомашине. Оказалось, что все было действительно так, как ты и говорил. На крыше мы обнаружили следы твоего падения. Так твоя версия стала приобретать реальные черты. Тогда я решил побеседовать и с Флоренс Кнэпп. Мы с сотрудниками подъехали к отелю «Чандлер». И перед самым нашим носом от отеля отъехал серый «седан». Вроде бы швейцар успел разглядеть гостя. «Если бы я не знал, что он убит, — заявил швейцар, — то мог бы поклясться, что один из мальчиков в этой машине — голландец Хейден. Наверное, это его двойник».

— Мы не стали дожидаться, Поль, встречи с Кнэпп, а поехали за этим «седаном». Можешь себе представить мое удивление, когда их машина остановилась здесь, почти напротив моего дома. Мой сотрудник взялся за тех людей во дворе. А я ждал Хейдена с его приятелем внизу, в холле.

— Именно так это и произошло?! — вырвалось от удивления у Бэкстера.

Спенс улыбнулся.

— Да, именно так. По всему было видно, что они нас совсем не ждали. А теперь ты, Поль, рассказывай! Да, позвольте, какого черта ты делаешь в моей квартире?

Бэкстер все по порядку рассказал ему.

— Похоже, Джон, что и у меня теперь есть своя сенсационная новость, — закончил Бэкстер. — И уж этого у меня никто не отнимет.

— Если хочешь, можешь прямо сейчас продиктовать по телефону в редакцию, — заметил Спенс. — А хочешь, запиши на мой магнитофон. Думаю, что здесь гораздо удобнее, чем в твоей берлоге.

— Нет, я лучше пойду домой, — ответил Бэкстер с легкой ухмылкой.

Спенс все понял, и в глазах его появилось тоскливое выражение.

— Всего хорошего вам… Обоим.


Перевод Е. Лисицына


Росс Томас

Каскадер из Сингапура

Глава 1

В тот день во всем Лос-Анджелесе, наверное, только он носил короткие, выглядывающие из-под брючин темно-темно-серого, едва ли не черного костюма перламутрово-серые гетры. Добавьте к этому белую рубашку, светло-серый, ныряющий под жилетку, вязаный галстук, и шляпу. Шляпа, правда, ничем не выделялась.

Из двух мужчин, которые, вынырнув из пелены дождя, вошли в магазин, покупателем мог быть только один — крупный, с коротко стриженными седыми волосами и неестественно согнутой (словно он не мог до конца распрямить ее) левой рукой. Он медленно обошел машину, открыл и закрыл дверцу, довольно улыбнулся и что-то сказал своему спутнику, небольшого роста, в гетрах, который нахмурился и покачал головой.

Смотрел он на «кадиллак» нежно-кремового цвета (выпуска 1932 года, модель V-16, кузов типа «родстер»), который стал моим после того, как его прежний владелец, занимавшийся куплей-продажей оптовых партий продовольствия, крепко ошибся, вложив немалые деньги в сорго, а цена на него вдруг неожиданно резко пошла вниз. Восстановление «кадиллака» обошлось в 4300 долларов, и оптовый торговец битый час извинялся за то, что не может оплатить счет. Три дня спустя он позвонил мне вновь, голос его звучал более оптимистично, даже весело, когда он уверял меня, что дела вот-вот пойдут на лад. Но утром следующего дня он сунул в рот дуло пистолета и нажал на курок.

«Кадиллак», продающийся, как следовало из установленной на нем таблички, за 6500 долларов, занимал середину торгового зала. По его флангам застыли «форд» выпуска 1936 года, кабриолет с откидным верхом и «ягуар» SS 100, сошедший с конвейера в 1938 году. За «форд» я просил 4500 долларов, «ягуар» отдавал за 7000, но любой аккуратно одетый покупатель, в чистой рубашке, с чековой книжкой и водительским удостоверением мог уговорить меня снизить цену долларов на 500.

Крупный мужчина, действительно крупный — ростом под метр девяносто, крепкого телосложения, все еще кружил у «кадиллака», словно не замечая растущего нетерпения своего спутника. Я решил, что ему уже не по возрасту двубортный синий блейзер с золотыми пуговицами, серые фланелевые брюки и белая водолазка.

Мужчина в гетрах нахмурился, что-то сказал, и здоровяк бросил последний взгляд на «кадиллак», после чего они двинулись к моему, расположенному в углу, кабинету со стеклянными стенами, всю обстановку которого составляли стол, сейф, три стула и картотечный шкафчик.

— Сколько вы хотите за «кэдди»? — тонкий, писклявый голос никак не соответствовал его солидной наружности.

Видя в нем потенциального покупателя, я убрал нога со стола.

— Шесть с половиной.

Его спутник в гетрах нас не слушал. Бросив на меня короткий взгляд, он оглядел кабинет. Смотреть, в общем-то, было не на что, он, собственно, и не ожидал ничего сверхъестественного.

— Раньше здесь был супермаркет — один из «Эй Энд Пи».

— Был, — подтвердил я.

— А что означает эта вывеска снаружи «Ла Вуатюр Ансьен»? — по-французски он говорил лучше многих.

— Старые машины. Старые подержанные машины.

— Так почему вы так и не напишете?

— Тогда никто не стал бы спрашивать, не правда ли?

— Класс, — здоровяк смотрел на «кадиллак» через стеклянную стену. — Настоящий класс. Сколько вы действительно хотите за «кэдди», если без дураков?

— Он полностью восстановлен, все детали изготовлены точно по чертежам, и цена ему все те же шесть с половиной тысяч.

— Вы владелец? — спросил мужчина поменьше. По произношению я, наконец, понял, что он — с Восточного побережья, из Нью-Джерси или из Нью-Йорка, но уже давно жил в Калифорнии.

— Один из, — ответил я. — У меня есть партнер, который отвечает за производство. Сейчас он в мастерской при магазине.

— И вы их продаете?

— Случается.

Здоровяк оторвался от «кадиллака».

— Когда-то у меня был такой же, — воскликнул он. — Только зеленого цвета. Темно-зеленого. Помнишь, Солли? Мы поехали в нем в Хот-Спрингс, с Мэй и твоей девушкой, и наткнулись на Оуни.

— Это было тридцать шесть лет назад, — откликнулся мужчина в гетрах.

— Господи, неужели так давно!

Мужчина, названный Солли, повернулся к одному из стульев, достал из кармана белый носовой платок, протер им сидение, убрал платок и сел. В его руках возник тонкий золотой портсигар. Раскрыв его, он вынул овальную сигарету. Возможно, из-за малой толщины портсигара круглые сигареты сминались в нем в овал. Прикурил от золотой зажигалки.

— Я — Сальваторе Коллизи, — представился он, и тут я заметил, что на его пиджаке нет боковых карманов. — Это — мой помощник, мистер Полмисано.

Он не протянул руки, поэтому я только кивнул.

— Вас интересует какая-то конкретная машина, мистер Коллизи?

Он нахмурился, не сводя с меня темно-карих глаз, и я обратил внимание, что они совсем не блестят. Сухие, мертвые, они разве что не хрустели, когда двигались.

— Нет, меня не интересуют подержанные машины. Вот Полмисано думает, что они его интересуют, но это не так. На самом деле его интересует, что было тридцать пять лет назад, когда он мог ублажить женщину, и, возможно, думает, что «кэдди» вернет ему то, чего у него уже нет. Но едва ли тут поможешь автомобилем, которому тридцать шесть лет от роду, хотя, смею предположить, многие ваши покупатели убеждены в обратном.

— Некоторые. По существу, я продаю ностальгию.

— Ностальгию, — кивнул он. — Продавец подержанной ностальгии.

— Мне просто понравилась эта машина, Солли, — подал голос Полмисано. — Неужели мне не может понравиться машина?

Коллизи словно и не слышал его.

— Вы — Которн, — обратился он ко мне. — Эдвард Которн. Красивое имя. Английское?

Я пожал плечами.

— Мы не увлекались изучением нашей родословной. Наверное, среди моих предков были и англичане.

— А я — итальянец. Как и Полмисано. Мой отец был чернорабочим, не мог даже говорить по-английски. Его — тоже, — он кивнул в сторону Полмисано.

Я бы дал им обоим лет по шестьдесят, плюс-минус два года, и Полмисано, несмотря на его странно изогнутую левую руку, не показался мне немощным стариком. Скорее наоборот, он был силен, как вол. Длинное лицо, рот с широкими губами, тонкий голос совершенно не вязался с ними, крючковатый нос над волевым подбородком, черные, часто мигающие глаза.

— Вы что-то продаете, — спросил я, — или просто зашли, чтобы укрыться от дождя?

Коллизи бросил окурок на пол и растер его в пыль начищенным черным ботинком.

— Как я упомянул, мистер Которн, я — итальянец, а итальянцы придают большое значение семье. Дяди, тети, племянники, даже двоюродные и троюродные братья. Мы стараемся держаться друг друга.

— Поддерживаете тесные отношения.

— Вот именно. Тесные отношения.

— Может, вы из страховой компании? Это только предположение.

— Эй, Полмисано, ты слышал? Из страховой компании.

— Я слышал, — Полмисано широко улыбнулся.

— Нет, мы не имеем никакого отношения к страховым компаниям, мистер Которн. Мы лишь оказываем услугу одному моему другу.

— И вы думаете, что я могу помочь?

— Совершенно верно. Видите ли, мой друг живет в Вашингтоне и с годами не молодеет. Не то, чтобы он старик, но возраст уже солидный. А из всех родственников у него остался только крестник.

— Только он один, — подтвердил Полмисано.

— Вот-вот. Только он один, — продолжил Коллизи. — У моего друга процветающее дело, и естественно, что он хочет оставить его близкому человеку, раз уж родственников нет, а из близких у него только крестник, которого он никак не может найти.

Коллизи замолчал, разглядывая меня сухими глазами. Когда он говорил, уголки его тонкогубого рта резко опускались. На правой щеке белел шрам.

— А я, по-вашему, знаком с этим крестником? — спросил я.

Коллизи улыбнулся, во всяком случае, я предположил, что это была улыбка. Уголки его рта поползли вверх, а не вниз, но губы он не разжал, полагая, что вид его зубов не доставит мне удовольствия.

— Вы с ним знакомы.

— У него есть имя?

— Анджело Сачетти.

— А-а-а.

— Значит, вы его знаете?

— Я его знал.

— Вам известно, где он?

Я положил ноги на стол, закурил и бросил спичку на пол. Она упала рядом с ботинком Коллизи, тем самым, что раздавил окурок.

— Вы узнали обо мне много интересного, мистер Коллизи?

Мужчина в гетрах выразительно пожал плечами.

— Мы наводили справки. Кое-что выяснили.

— Тогда вам, несомненно, известно, что я убил Анджело Сачетти два года назад в Сингапурской бухте.

Глава 2

Моя последняя фраза не произвела эффекта разорвавшейся бомбы. Коллизи вновь достал золотой портсигар и закурил вторую овальную сигарету. Полмисано зевнул, почесал ногу и повернулся к «кадиллаку». Я взглянул на часы, ожидая, что кто-то из них скажет что-нибудь, заслуживающее внимания. Наконец, Коллизи вздохнул, выпустив струю дыма.

— Значит, два года назад?

Я кивнул.

— Два года.

Коллизи решил, что пора посчитать трещины на потолке.

— И как это произошло?

— Вы и так все знаете, — ответил я. — Раз уж наводили обо мне справки.

Он помахал левой рукой, показывая, что не может согласиться с моим выводом.

— Газетные статьи. Информация из вторых рук, подержанная, как ваши автомобили. Меня это не устраивает, мистер Которн.

— Тогда просто скажите вашему крестному отцу, что Сачетти мертв, — предложил я. — Пусть он оставит свое состояние «Сыновьям Италии».

— Может, вы недолюбливаете итальянцев? — встрепенулся Полмисано.

— Отнюдь.

— Так-так, мистер Которн? — не отступался Коллизи. — Как это произошло?

— Картина была про пиратов, — казалось, говорю не я, а кто-то другой. — Мы снимали вторую часть. Я руководил группой каскадеров, в которую входил и Сачетти. Мы рубились на абордажных саблях на палубе китайской джонки, Она стояла на якоре в бухте, известной сильными подводными течениями. По сценарию от меня требовалось оттеснить его на корму. Там Сачетти должен был вспрыгнуть на ограждающий палубу поручень, схватиться за линь и, отражая удар, откинуться назад. Удара он не отразил, моя сабля перерезала линь, он упал за борт и исчез под водой. На поверхность он больше не выплыл. Утонул.

Коллизи внимательно меня слушал и, когда я закончил, кивнул.

— Вы хорошо знали Анджело?

— Я его знал. Мы работали в нескольких картинах. Он владел всеми видами холодного оружия. Рапирой и шпагой, правда, лучше, чем саблей. Помнится, отлично ездил верхом.

— Умел ли он плавать? — продолжил допрос Коллизи.

— Умел.

— Но, когда вы перерезали линь, он не вынырнул из воды, — вопроса я не уловил.

— Нет. Не вынырнул.

— Анджело плавал отлично, — подал голос Полмисано. — Я сам учил его.

Под его настороженным взглядом я убрал ноги со стола, встал и хотел сунуть руку во внутренней карман пиджака, чтобы достать бумажник. Сделать это мне не удалось. Внезапно Полмисано оказался рядом со мной, схватил меня за правую руку и завернул ее за спину. При желании он мог тут же переломить ее пополам.

— Скажите, чтобы он отпустил меня, — в моем голосе не слышалось ни возмущения, ни испуга.

— Отпусти его, — рявкнул Коллизи. Полмисано пожал плечами и выполнил приказ.

— А если он полез за пистолетом? — попытался он объяснить свою активность.

Я же смотрел на Коллизи.

— Где вы его нашли?

— Он некоторое время отсутствовал. Теперь приглядывает за мной. Это его первая работа за долгое время, и он хочет произвести хорошее впечатление. Что вы хотели достать из кармана, мистер Которн, бумажник?

— Именно. В нем визитная карточка.

— Какая карточка?

— С фамилией человека, который может показать вам пленку, на которой засняты последние минуты жизни Сачетти. Если хотите, можете посмотреть, как он умер. В цвете.

— Едва ли нас это заинтересует, — Коллизи помолчал. — А что… что произошло с вами, мистер Которн, после того, как Сачетти утонул?

— Что-то я вас не понимаю.

— Полиция проводила расследование?

— Да. Сингапурская полиция. Они согласились, что Сачетти погиб в результате несчастного случая.

— Кто-нибудь еще проявил интерес к его смерти?

— Один из сотрудников посольства. Он задал несколько вопросов. А потом, в Штатах, кредиторы Сачетти. Их оказалось более чем достаточно.

Коллизи кивнул, удовлетворенный ответом. Вновь пристально посмотрел на меня.

— А что произошло с вами?

— Мне как-то неясен смысл ваших вопросов. Коллизи оглядел торговый зал и пожал плечами.

— Я хочу сказать, что вы перестали работать в кино. — Ушел на заслуженный отдых.

— Из-за гибели Сачетти?

— В определенном смысле, да.

В какой уж раз Коллизи пожал плечами.

— И теперь вы продаете подержанные машины, — по голосу чувствовалось, что с переходом в продавцы мой социальный статус резко упал, и теперь в его глазах я котировался не выше врача, специализирующегося на криминальных абортах.

На какое-то время в моем кабинете воцарилась тишина. Я взял со стола скрепку, разогнул, согнул вновь. Полмисано и Коллизи следили за движениями моих пальцев. Потом Коллизи прокашлялся.

— Крестный отец.

— Какой крестный отец?

— Сачетти. Он хочет видеть вас. В Вашингтоне.

— По какому поводу?

— Чтобы заплатить вам двадцать пять тысяч долларов.

Скрепка сломалась в моих руках.

— За что?

— Он хочет, чтобы вы нашли его крестника.

— Его давно съели рыбы. Искать там нечего.

Коллизи вытащил из внутреннего кармана пиджака белый конверт и бросил его на мой стол. Я раскрыл его и достал три фотографии. Одна, уже начавшая желтеть, снималась «Поляроидом», вторая — фотоаппаратом с 35-миллиметровой пленкой, третья, квадратная по форме, скорее всего, «Роллифлексом». Человек, изображенный на всех трех фотографиях, носил черные очки, волосы его стали длиннее, появились усы, но профиль узнавался безошибочно, особенно на «Поляроиде». Он принадлежал Анджело Сачетти, который всегда гордился своим профилем. Я сложил фотографии в конверт и протянул его Коллизи.

— Ну? — спросил тот.

— Это Сачетти.

— Он жив.

— Похоже, что так.

— Крестный отец хочет, чтобы вы его нашли.

— Кто его фотографировал?

— Разные люди. У крестного отца широкий круг знакомых.

— Так пусть они и найдут его крестника.

— Так не пойдет.

— Почему?

— Дело очень уж деликатное.

— Предложите ему обратиться к людям, которые занимаются деликатными делами.

Коллизи вздохнул и закурил третью сигарету.

— Послушайте, мистер Которн. Я могу сказать вам следующее. Во-первых, Анджело Сачетти жив. Во-вторых, вы получите двадцать пять тысяч долларов, когда найдете его. В-третьих, крестный отец хочет поговорить с вами в Вашингтоне.

— То есть у этой истории есть продолжение?

— Есть. Но крестный отец расскажет вам об этом сам. Давайте представим ситуацию следующим образом: вы найдете Анджело и смоете пятно со своего имени.

— Какое пятно?

— Тот самый несчастный случай.

— Я могу пожить и с ним.

— Почему вы не хотите поговорить с крестным отцом?

— В Вашингтоне.

— Совершенно верно. В Вашингтоне.

— Он расскажет мне обо всем?

— Обо всем, — Коллизи встал, полагая, что все уже решено. — Значит, вы едете, — в его голосе вновь не слышалось вопроса.

— Нет, — возразил я.

— Подумайте.

— Хорошо. Я подумаю, но потом отвечу вам точно так же.

— Я позвоню вам завтра. В это же время, — он направился к двери, оглянулся, прежде чем открыть ее. — Вы прекрасно организовали дело, мистер Которн. Надеюсь, оно приносит вам немалую прибыль, — открыв дверь, он вышел в торговый зал и направился к выходу из магазина. Полмисано последовал было за ним, но остановился и посмотрел на меня.

— Назовите вашу окончательную цену за «кэдди».

— Вам уступлю за шесть тысяч.

Он улыбнулся, посчитав мое предложение выгодной сделкой.

— Раньше у меня был такой же, но зеленый. Темно-зеленый. А на чем ездите вы?

— На «фольксвагене», — ответил я, но он уже шагал по торговому залу и, думаю, что не услышал меня. Впрочем, едва ли его действительно интересовала марка моего автомобиля.

Глава 3

Когда «Грей Этлентик энд Пасифик Ти Компани» решила, что супермаркет, расположенный между Ла-Бреа и Санта-Моника приносит одни убытки, то ли из-за обнищания района, то ли из-за воровства, она очистила полки от разнообразных продуктов, погрузила в фургоны холодильные прилавки и кассовые аппараты и перевезла все в один из торговых центров, с более честными покупателями и свободным местом для стоянки автомобилей.

Здание нам сдали в аренду на пять лет, достаточно дешево, при условии, что мы не будем торговать продуктами в розницу или оптом. Не знаю, по какой причине владелец выставил это требование, но мы, естественно, согласились, потому что торговля продуктами не входила в наши планы. Против открытия «Ла Вуатюр Ансьен» не возражали и соседи: хозяева похоронного бюро, мойки автомашин, маленького заводика, изготовляющего узлы полиграфического оборудования, и трех баров.

Перестройку зала мы свели к минимуму, и нам удалось сохранить атмосферу кошачьих консервов, венских сосисок и дезинфицирующих средств. Внутреннюю стену мы передвинули ближе к стеклянной стене, вокруг сейфа, который «Эй энд Пи» не стали выкорчевывать из фундамента, соорудили стеклянный кабинет, так что четыре пятых полезной площади заняли механический, красильный и отделочный цехи. В торговом зале мы держали три, иногда четыре машины на продажу, показывая случайному прохожему основное направление деятельности нашей фирмы — восстановление любого автомобиля, сошедшего с конвейера ранее 1942 года.

Несмотря на довольно странное название, предложенное моим партнером в редкий для него момент помрачения ума, наша фирма начала процветать едва ли не с первого дня существования. Моим партнером был Ричард К. Е. Триппет, который в 1936 году участвовал в Берлинской олимпиаде в составе команды Великобритании. Он занял третье место в фехтовании на рапирах, уступив джентльмену из Коста-Рики. После того, как Гитлер и Геринг пожали ему руку, Триппет возвратился в Оксфорд, поразмышлять над положением в мире. Годом позже он присоединился к республиканцам Испании, потому что его увлекли идеи анархистов, и теперь заявлял, что является главой всех анархо-синдикалистов одиннадцати западных штатов. Не считая самого Триппета, в его организации насчитывалось семь членов. Кроме того, он являлся председателем окружной организации демократической партии в Беверли-Хиллз и, кажется, обижался, когда я иногда упрекал его в политическом дуализме.

Я встретился с Триплетом и его женой Барбарой двумя годами раньше на вечеринке, устроенной одной из самых пренеприятных супружеских пар в Лос-Анджелесе, чье поместье занимало немалую территорию. Речь идет о Джеке и Луизе Конклин. Джек — один из лучших кинорежиссеров, Луиза — из актрис, снимающихся в телевизионных рекламных роликах, которые впадают в сексуальный экстаз при виде новых марок стирального порошка или пасты для полировки мебели. В свободное от работы время они обожали объезжать в своем «ягуаре» окрестные супермаркеты в поисках молодых, нагруженных покупками дам, которые желали бы, чтобы их отвезли домой, и не возражали по пути заехать к Конклинам, пропустить рюмочку-другую. Приехав домой, Джек и Луиза намекали даме, что неплохо бы трахнуться, и в трех случаях из четырех, по словам Джека, находили полное взаимопонимание, после чего проделывали желаемое в кровати, на обеденном столе или в ином месте. Но Джек частенько любил приврать, так что указанный им результат я бы уменьшил, по меньшей мере, процентов на тридцать. Был он также криклив, зануден, да еще жульничал, играя в карты. На его вечеринку в то воскресенье я пришел только потому, что больше идти мне было некуда. Подозреваю, что та же причина привела туда и многих других гостей.

Конклин, должно быть, обожал наставлять рога другим мужчинам. Если ему и Луизе удавалось поладить с молодой дамой, она и ее муж оказывались в списке приглашенных на следующую вечеринку. Конклину нравилось беседовать с мужьями, Луизе — обсасывать происшедшее с женами. В то воскресенье, с третьим бокалом в руке, я случайно стал участником разговора, который вели мой будущий партнер Ричард Триппет, его жена, Барбара, и изрядно выпивший врач-педиатр, подозреваю, один из тех мужей, с которыми нравилось беседовать Конклину. Педиатр, низенький толстячок лет пятидесяти, сияя розовой лысиной, рассказывал Триплету подробности покупки за 250 долларов «плимута» выпуска 1937 года, который он собирался реставрировать в Нью-Йорке всего лишь за две тысячи долларов.

— Знаете, как я его нашел? — его правая рука взлетела вверх, левая, с бокалом, осталась на уровне груди. — По объявлению в «Нью-Йорк таймс». Я снял трубку, позвонил этому парню в Делавер и в тот же день отправил ему чек.

— Как интересно, — вежливо прокомментировала Барбара Триппет.

Триппет, похоже, действительно заинтересовался рассказом доктора. Он положил руку ему на плечо, наклонился к нему и сообщил следующее: «После долгих размышлений я пришел к выводу, что ни одна из многочисленных моделей, изготовленных в Соединенных Штатах в тридцатых годах, не может сравниться с «плимутом» выпуска 1937 года в вульгарности и низком качестве».

Педиатр не сразу переварил его слова. Затем отпил из бокала и бросился защищать свое приобретение.

— Вы так думаете? В вульгарности, значит? А скажите-ка мне, приятель, на какой машине ездите вы?

— Я не езжу, — ответил Триппет. — У меня нет машины.

В глазах педиатра отразилось искреннее сострадание.

— У вас нет машины… в Лос-Анджелесе?

— Иногда нас подвозят, — заметила Барбара.

Педиатр печально покачал головой и обратился ко мне.

— А как насчет вас, мистер? У вас есть машина, не так ли? — он буквально молил меня дать положительный ответ. — Вот у вашего приятеля машины нет. Ни одной.

— У меня мотороллер, — ответил я. — «Кашмэн» выпуска 1947 года.

Мой ответ тронул доктора до глубины души.

— Вы должны купить автомобиль. Скопите деньги на первый взнос и сразу покупайте. У меня «линкольн-континенталь», у жены — «понтиак», у двух моих детей — по «мустангу», и теперь я собираюсь отреставрировать «плимут» и буду любить его больше всех остальных машин, вместе взятых. Вы знаете, почему?

— Почему? — спросил Триппет, и по тону я понял, что он действительно хочет знать ответ.

— Почему? Я вам скажу. Потому что в 1937 году я поступал в колледж и был беден. Вы, должно быть, знаете, каково быть бедным?

— В общем-то, нет, — ответил Триппет. — Я никогда не был беден.

Не могу сказать, почему, но я сразу ему поверил.

— Вам повезло, приятель, — доктор-то, похоже, полагал, что человек, не имеющий автомобиля в Лос-Анджелесе, не просто беден, но нищ. — А я вот был тогда беден, как церковная мышь. Так беден, что меня однажды выгнали из моей комнаты, потому что я не мог уплатить ренту. Я бродил по кампусу и увидел эту машину, «плимут» тридцать седьмого года, принадлежащий моему богатому сокурснику. Мы встречались на лекциях по биологии. Я забрался в кабину и устроился там на ночь. Должен же я был где-то спать. Но этот подонок, простите меня за грубое слово, заявился в одиннадцать вечера, чтобы запереть дверцы, и обнаружил меня в кабине. И вы думаете, этот сукин сын позволил мне провести ночь в его машине? Черта с два. Он меня выгнал. Он, видите ли, боялся, что я испачкаю ему сидение. И знаете, что я пообещал себе в ту ночь?

— Что придет день, — подала голос Барбара Триппет, — когда вы накопите достаточно денег, чтобы купить точно такой же, как у вашего друга, автомобиль, — она широко улыбнулась. — У богатого подонка, с которым вы изучали биологию.

Доктор радостно покивал.

— Верно. Именно это я и пообещал себе.

— Почему? — спросил Триппет.

— Что почему?

— Почему вы пообещали себе именно это?

— О господи! Мистер, я же вам только что все объяснил.

— Но что вы собираетесь с ним делать? Я говорю о «плимуте».

— Делать? А что я должен с ним делать? Это будет мой «плимут».

— Но у вас уже есть четыре машины, — не унимался Триппет. — В чем заключается практическая польза вашего нового приобретения?

Лысина доктора порозовела еще больше.

— Не нужно мне никакой пользы, черт побери! Он просто должен стоять у моего дома, чтобы я мог смотреть на него. О господи, как же трудно с вами говорить. Пойду-ка лучше выпью.

Триппет наблюдал за доктором, пока тот не исчез в толпе гостей.

— Восхитительно, — пробормотал он, взглянув на жену, — Просто восхитительно, — потом повернулся ко мне. — У вас действительно есть мотороллер?

Ответить я не успел, потому что на мое плечо опустилась мясистая рука Джека Конклина, первого лос-анджелесского соблазнителя.

— Эдди, дружище! Рад тебя видеть. Как дела?

Прежде чем я раскрыл рот, он уже говорил с Триппетами.

— Кажется, мы не знакомы. Я — Джек Конклин, тот самый, что платит за все, съеденное и выпитое сегодня.

— Я — Ричард Триппет, а это моя жена, Барбара. Мы пришли с нашими друзьями, Рэмси, но, боюсь, не успели представиться. Надеюсь, вы не в обиде?

Правая рука Конклина легла на плечо Триппета, левая ухватила Барбару за талию. Та попыталась вырваться, но Конклии словно этого и не заметил.

— Друзья Билли и Ширли Рэмси — мои друзья, Особенно Ширли, а? — и он двинул локтем в ребра Триплету.

— Разумеется, — сухо ответил Триппет.

— Если вы хотите с кем-то познакомиться, только скажите Эдди. Он знает тут всех и вся, не так ли, Эдди?

Я начал было говорить, что Эдди всех не знает, да и не хочет знать, но Конклин уже отошел, чтобы полапать других гостей.