В том-то и проблема. Слишком многие любят смотреть.

— Когда ты понял, что они педофилы, а не просто ублюдки, снимающие любительское порно?

Чет залпом допивает свою сивуху.

— Я знал, добром это не кончится, но мне и в страшном сне не снилось, что они станут втягивать детей. Потом мне показали пленку с участием девочки-подростка. Это была последняя капля. Я начал делать копии записей, которые они здесь оставляли, думал, пригодятся как вещественные доказательства. Хотел прищучить этих скотов прежде, чем они доберутся до Тианны. Леннокс, она ведь с моей внучкой дружит!

Ленноксов указательный палец сам собой тянется к горбинке на переносице — результату перелома.

— Похоже, ты опоздал.

— Не может быть! — выдыхает Чет, роняя голову.

— Где записи?

— Тут. — Чет судорожно оглядывается на гостиную.

— А других доказательств у тебя нет?

— Есть. У меня есть список имен. Этих скотов и девочек, которых они намечали себе в жертву. Я зашел на их сайт. Джонни не слишком осторожничал. Взял привычку заявляться с ящиком пива, требовал, чтоб я его на рыбалку вывозил. Сам сидел в каюте, смотрел записи или по сайту лазил. Я ему подыгрывал, ждал пока он дойдет до кондиции и сайт не закроет. Там же у них все закодировано. Даже язык свой имеется — они используют офисную терминологию. Сплошные «продажи», «маркетинг» да «завершение сделки». А на самом деле речь о ловушках. — Чет вскакивает на ноги. — Неужели этот ублюдок и до - Тианны добрался?

— Да, — кивает Леннокс, тоже поднимается, стискивает Чету запястье. — Добрался, только от меня ему не уйти.

Леннокс вспоминает клубы — «Два очка» и «Миопию», и типа, которому он пригрозил полетом над барной стойкой. Конечно же, Стэрри приняла его, Леннокса, за педофила и старалась свести с Робин.

— Картина ясна. — Леннокс грохает стакан на стол. — Мне понадобятся копии списков. Как вешдоки.

- Уже несу. — Чет устремляется в гостиную. Леннокс идет следом, видит, как Чет достает ключи, отпирает шкаф, извлекает коробку с видеозаписями. Тут же распечатка из Сети, список имен, и еще одна, с датами. Леннокс просматривает обе. Оформлено все как распорядок работы семинара по маркетингу, участники обозначены терминами «агенты», «потенциальные покупатели» и «руководители». Одно имя, «регионального Менеджера по продажам», стоит особняком. Это Винсент Марвик Уэббер III, Мобил, Алабама.

Фигурирует также Джеймс «Тигр» Клемсон, Джексонвилль, Флорида.

И Хуан Кастилиано, Майами, Флорида.

— А Диринга-то и нет. Не такой он дурак, чтобы засвечиваться, — произносит Леннокс. На нынешний вечер запланирован семинар в отеле, о котором в связи с Лансом упоминал Джонни.

— Конечно, нет. Диринг же коп. Я понимал: на Диринга нужны неоспоримые улики, иначе мне конец. Вот я и начал собирать досье, — с готовностью поясняет Чет, теперь он говорит как настоящий налоговый инспектор. — Куда идти, если главарь сам в полиции работает?

Станислав Лем

— Верно, — соглашается Леннокс. — Порой не определишь, кому можно доверять, а кому нельзя.

Профессор А. Донда

Однако сейчас есть проблемы понасущнее. Яхта, объясняет Чет, застряла на песчаной отмели; чтобы сдвинуть ее с места, придется задействовать и Джонни. Они идут на нос, развязывают Джонни руки — и снова связывают, но уже ваереди, затем освобождают ноги. Джонни беспорядочно лягается, Леннокс велит ему лезть в воду.

-— Ни за что! — вопит Джонни. — Никогда! Вы меня утолить решили!

— Это было бы правильно, — бурчит Чет.

Эти строки я выдавливаю на глиняных табличках, сидя перед своей пещерой. Раньше я часто задумывался, как же это делалось в Вавилоне, но никак не мог предположить, что мне самому придется этим заняться. Тогда, наверное, глина была лучше, а может быть, клинопись больше подходит для такого случая.

— Я жить хочу!

— Заткнись, — обрывает Леннокс, снимает кроссовки, носки и брюки и по веревочной лестнице спускается в залив. Вода холодная, у Леннокса перехватывает дыхание. Он смотрит на свои трусы, собирается с силами, успокаивается, почувствовав ступнями илистое дно — до трусов остается еще несколько дюймов.

У меня глина то расплывается, то крошится, но все равно это лучше, чем царапать известняком по сланцу, — с детства не переношу скрежета. Теперь я уже не стану называть первобытную технику примитивной: Прежде чем уйти, профессор долго наблюдал, как я мучаюсь, высекая огонь, а после того как я сломал поочередно консервный ключ, наш последний напильник, перочинный нож и ножницы, он заметил, что доктор Томпкинс из Британского музея сорок лет назад попробовал скалыванием изготовить из кремня скребок, какие делали в каменном веке, но только вывихнул себе запястье и разбил очки. Профессор добавил еще что-то о презрительном высокомерии, с которым мы привыкли смотреть на своих пещерных предков. Он прав. Мое новое жилище убого, матрац совсем сгнил, а из артиллерийского бункера, где мы, было, так хорошо устроились, нас выгнала старая больная горилла, которую чёрт принес из джунглей. Профессор утверждает, что горилла нас вовсе не выселяла. Это тоже правда — она не проявляла агрессивности, но меня нервировали ее игры с гранатами. Может быть, я и попытался бы ее прогнать — я заметил, что она боялась красных банок с консервированным раковым супом, их там еще много осталось, но боялась она их не то чтобы очень сильно, а, кроме того, Марамоту, который теперь открыто признается в шаманстве, заявил, что узнал в обезьяне душу своего дяди и запретил нам ее раздражать. Я обещал не делать этого, а профессор, ехидный как всегда, буркнул, что я проявляю сдержанность не из-за дяди Марамоту, а потому, что даже больная горилла остаётся гориллой. Мне очень жаль бункера; когда-то он служил одним из пограничных укреплений между Гурундувайю и Лямблией, но теперь солдаты разбежались, а нас выкинула вон обезьяна. Я все время невольно прислушиваюсь, потому что забавы с гранатами добром не кончаются, но пока слышны только стоны объевшихся урувоту и ворчание того павиана с подбитым глазом, про которого Марамоту говорит, что это не простой павиан, но если я не буду делать глупостей, то и он, наверное, тоже не перейдет к действиям.

— Эй, ты! — кричит Леннокс снизу. — Спускай сюда свою поганую задницу!

Порядочная хроника должна иметь датировку. Я знаю, что конец света наступил сразу после периода дождей. С тех пор прошло несколько недель, но я не могу сказать, сколько именно, потому что горилла отняла у меня календарь, в котором я записывал важнейшие события — сначала чернилами, а когда они кончились — раковым супом.

Чет не столько помогает связанному Джонни спуститься, сколько стаскивает его по лестнице едва ли не за шиворот и лезет обратно на яхту. Леннокс и Джонни становятся по обеим сторонам кормы, берутся за канаты, тащат судно. Леннокса пронизывает холод, силы его убывают. В левой руке пульсирует боль, правая вообще ни на что не годится. Усилия напрасны: яхта, похоже, засела крепко. А тут еще Джонни причитает по-испански, самому себе на жизнь жалуется, на истерзанные нервы действует.

Профессор убежден, что это вовсе не конец света, а только конец нашей цивилизации. Я вынужден с ним согласиться, ибо нельзя события таких размеров мерить своими личными неудобствами. Ничего страшного не произошло, говорил поначалу профессор и предлагал Марамоту и мне что-нибудь спеть, однако, когда у него кончился табак, он потерял душевное спокойствие и после попытки набить трубку кокосовыми волокнами отправился в город за новым табаком, хотя вполне представлял себе, чем грозит в теперешних условиях такое путешествие. Не знаю, увижу ли я его когда-нибудь. Тем более я обязан оставить его жизнеописание потомкам, которым предстоит возродить цивилизацию. Моя судьба сложилась так, что я вблизи мог наблюдать выдающихся личностей эпохи, и кто знает, не будет ли Донда признан первым среди них. Но сначала надо объяснить, как я оказался в африканском буше, который сейчас стал ничьей землей.

— Заткни свою грязную глотку или мы тебя здесь оставим, — грозится Леннокс.

Мои достижения на ниве космонавтики принесли мне некоторую известность, и разнообразные организации, учреждения и частные лица обращались ко мне с просьбами о сотрудничестве, титулуя меня профессором, членом Академии или, по меньшей мере, почетным доктором.

-  Джонни видит: это не шутка, и удваивает усилия.

Мне все это было неприятно, поскольку я считаю, что не заслужил никаких званий, но профессор Тарантога убедил меня, что общественное мнение не может смириться с пустотой, зияющей перед моей фамилией, и, договорившись за моей спиной со своими влиятельными знакомыми, сделал меня Генеральным представителем ФАО — Всемирной продовольственной организации — в Африке.

Внезапно, без каких-либо намеков на самую возможность освобождения, яхта выскальзывает из песка и дрейфует мимо Леннокса и Джонни. От неожиданности оба роняют канаты — и почти слышат скрежет днища по черепкам лунного света, битого о холодную лиловую рябь. В следующий момент заводится мотор, яхта с важным пыхтеньем удаляется, у Леннокса падает сердце. Джонни стоит по пояс в воде, футах в двадцати от Леннокса; оба шарят глазами в поисках канатов, но что упало, то пропало. Чет, мать его, бросил их на отмели, осталось только подождать, пока сменятся течения — прилив все сделает сам.

Я принял этот пост вместе с титулом Советника и Эксперта, потому что считал его чистой синекурой, но оказалось, что в Лямблии, республике, которая мгновенно от палеолита перешла к монолиту современного общественного устройства, ФАО построила фабрику кокосовых консервов, и я как полномочный представитель должен был ее торжественно открыть. И надо же было случиться, что магистр-инженер Арман де Бёр, который сопровождал меня по поручению ЮНЕСКО, на приеме во французском посольстве потерял очки и, приняв сослепу шакала, подвернувшегося ему под руку, за легавую, решил его погладить. Известно, что у шакалов на зубах может оказаться трупный яд. Увы, достопочтенный француз пренебрег опасностью и через три дня умер. В кулуарах лямблийского парламента прошел слух, будто шакал одержим злым духом, которого вселил в него некий колдун, и кандидатура этого колдуна на пост министра религиозных культов и народного просвещения была снята якобы после демарша французского посольства. Посольство не дало официального опровержения, возникла деликатная ситуация, а государственные мужи Лямблии, неопытные в дипломатическом протоколе, вместо того чтобы без лишнего шума отправить останки на родину, сочли это событие еще одним поводом блеснуть на международной арене. Генерал Махабуту, военный министр, дал траурный коктейль, на котором, как принято в таких случаях, все со стаканами в руках беседовали обо всем и ни о чем, и я, сам не помню когда, на вопрос полковника Баматагу, директора Департамента по европейским делам, ответил, что, действительно, высокопоставленных покойников у нас иногда хоронят в запаянных гробах. Мне и в голову не пришло, что этот вопрос имеет что-то общее с умершим французом, а лямблийцы, в свою очередь, не нашли ничего противоестественного в использовании фабричных устройств для похоронного ритуала. И умершего выслали самолетом Эр Франс в ящике с надписями, рекламирующими кокосы, но самым оскорбительным было то, что в ящике находилось 96 запаянных консервных банок.

Леннокс пловец никудышный, вряд ли ему дотянуть до берега, да еще с такой-то рукой. У Джонни тоже шансов ноль, разве только ему руки развязать. Леннокс судорожно озирается, высматривает другие суда, надеется на вертолеты. Нет, ничего не светит, кроме усталой луны и тусклых, отдаленных огней Болоньи; кругом мутная тьма.

Леннокс перехватывает взгляд Джонни: вот уж действительно издевка судьбы, они с Джонни — товарищи по несчастью. Вдруг видит, что яхта разворачивается. Пульс приходит в норму, теперь ясно: Чет всего лишь отгонял яхту подальше от отмели, на глубину, чтобы там бросить якорь.

Потом из меня сделали козла отпущения — мол, я не предотвратил скандала; но как я мог такое предвидеть, если ящик был заколочен и покрыт трехцветным флагом? И еще все возмутились, отчего я не послал лямблийским властям меморандума с разъяснением, насколько неуместна развеска покойников на порции и консервирование их в банках. Но мне было не до того. Генерал Махабуту неизвестно зачем прислал мне в номер лиану, и только потом, от профессора Донды, я узнал, что это был намек на виселицу. После этой увертюры к отелю прибыла экзекуционная команда, которую я, не зная языка, принял за почетный караул. Если бы не Донда, я наверняка не поведал бы этой истории, как, впрочем, и никакой другой. В Европе мне советовали остерегаться его, как беспринципного мошенника, который использовал легковерие и наивность молодого государства, чтобы свить себе там теплое гнездышко. Бессовестные шаманские штучки он поднял до уровня теории, которую и преподавал в местном университете. Поверив своим информаторам, я считал профессора шарлатаном и прохвостом и на официальных приемах держался от него подальше, хотя он производил на меня впечатление вполне симпатичного человека.

- Давайте сюда! — кричит он.

Генеральный консул Франции, резиденция которого находилась ближе всего (от английского посольства меня отделяла река, кишащая крокодилами), отказал мне в убежище — и это при том, что я прибежал к нему из «Хилтона» в одной пижаме. Консул сослался на государственные соображения, а именно на ущерб интересам Франции, мною якобы нанесенный. Наш разговор через дверной глазок шел на фоне ружейных залпов — это присланная за мной команда тренировалась на задворках отеля — и я стал прикидывать, идти ли мне на расстрел или броситься к крокодилам, как вдруг из камышей выплыла нагруженная багажом пирога профессора. Когда я уже сидел на чемоданах, профессор сунул мне в руки весло и объяснил, что у него как раз кончился контракт в Кулахарском университете и он плывет в Гурундувайю, куда его пригласили в качестве штатного профессора сварнетики. Такая неожиданная смена университета могла бы показаться странной, но мне в этот момент было не до вопросов.

Леннокс и Джонни шлепают по холодной воде (до яхты всего несколько ярдов, но они кажутся милями) и вскарабкиваются на борт. Чет, кривясь от отвращения, втаскивает Джонни, они с Ленноксом запирают его в меньшей каюте. Леннокс вытирается, натягивает брюки и кроссовки, только после этого Чет поднимает якорь.

Даже если я был нужен Донде только как гребец, то все равно он спас мне жизнь. Мы плыли уже четыре дня и за это время познакомились ближе. Я, правда, опух от москитов — от себя Донда отгонял их репеллентом, а мне говорил, что в банке осталось слишком мало снадобья. Я и на это не обижался, принимая во внимание деликатность ситуации. Донда читал прежде мои книги, и я не мог рассказать ему о себе ничего нового, зато я многое узнал о его жизненном пути. Вопреки своей фамилии, Донда не славянин, да и назвали его так случайно. Имя Аффидавид он носит уже шесть лет, с тех пор как, покидая Турцию, написал требуемый властями аффидевит[1] и вписал это слово не в ту графу анкеты, так что получил паспорт, аккредитивы, справку о прививках, кредитную карточку и страховой полис на имя Аффидавида Донды и, подумав, смирился, потому что, в сущности, не все ли равно, как кого зовут.

Профессор Донда появился на свет благодаря серии ошибок. Его отцом была метиска из индийского племени Навахо, матерей же у него было две с дробью, а именно: белая русская, красная негритянка и, наконец, мисс Эйлин Сибэри, квакерша, которая и родила его после семи дней беременности в драматических обстоятельствах, то есть в тонущей подводной лодке.

Леннокс сидит с Четом в рубке. Его трясет от холода, несмотря на Четов плащ. В море уже темно, хоть глаз коли, и не слышно ничего, кроме шума мотора. Леннокс на взводе; он еще не все сделал.

Женщину, которая была отцом Донды, приговорили к пожизненному заключению за взрыв штаб-квартиры похитителей и одновременно — за катастрофу самолета компании Пан-Ам. Ей поручили бросить в штаб экстремистов-похитителей петарду с веселящим газом — как предупреждение. Она отправилась из Штатов в Боливию, но во время таможенного досмотра на аэродроме перепутала свой несессер с сумкой стоявшего рядом японца, и экстремисты взлетели на воздух, потому что у японца в сумке была настоящая бомба, предназначенная для кого-то другого. Самолет же, с которым по ошибке — в тот день бастовали наземные службы — вылетел ее несессер, разбился сразу после старта. Похоже, что пилот от смеха потерял контроль над управлением, а реактивные лайнеры при взлете, как известно, не проветриваются. За все это бедняжку упрятали в тюрьму до конца дней, и уж кто-кто, а эта девица, казалось, не имела никаких шансов оставить потомство; однако не следует забывать, что мы живем в век науки.

Как раз тогда профессор Харлей Помбернак изучал наследственность у заключенных в боливийских тюрьмах. Он брал живые клетки следующим образом: каждый из узников лизал предметное стеклышко микроскопа — этого достаточно, чтобы отслоилось несколько клеток слизистой оболочки. В той же самой лаборатории другой американец, доктор Джаггернаут, искусственно оплодотворял человеческие яйцеклетки. Стеклышки Помбернака каким-то образом перемешались со стеклышками Джаггернаута и попали в холодильник, в то место, где должны храниться мужские половые клетки. Из-за этой путаницы клеткой слизистой оболочки метиски оплодотворили яйцеклетку, донором которой была русская, дочь белоэмигрантов. Теперь вам, наверное, ясно, почему я назвал метиску отцом Донды: в силу логики вещей лицо, которое, дало оплодотворяющую клетку, конечно, отец, даже если оно женщина.

Он идет в гостиную, достает коробку с пленками, торопливо их просматривает. Среди прочих запечатлен Джонни за сексом с разными женщинами; стандартное домашнее порно, две камеры, два плана — средний и крупный. Декорации меняются, но всюду видно, что дело происходит на конкретной яхте, главным образом в гостиной и на верхней палубе. Леннокс узнает Робин, лицо у нее пустое от наркоты, однако напряженное; Джонни пристроился сзади. На следующей пленке фигурирует мексиканка лет двенадцати-тринадцати, она делает минет сразу двоим, по очереди. Один из этих двоих —- Джонни. - Тут Леннокс замечает на кровати грязный черный рюкзак, открывает, шарит в содержимом. По отдельным вещам видно, что владелец — Хуан Кастилиано. Леннокс извлекает коробку с видеодисками. На каждом маркером написаны имена и даты. Леннокс тасует диски, холодеет, прочитав «Тианна Хинтон».

Ассистент Помбернака в последнюю минуту спохватился, вбежал в лабораторию и крикнул: «Don\'t do it!», но, как большинство англосаксов, произнес эти слова невнятно, и получилось что-то вроде: «Дон-до». Позже, когда выписывали метрику, это созвучие каким-то образом припомнилось и получилась фамилия «Донда» — так по крайней мере рассказывали профессору двадцать лет спустя.

Оплодотворенное яйцо Помбернак поместил в инкубатор, поскольку аннулировать оплодотворение было уже нельзя. Эмбриональное развитие в пробирке продолжается обычно около двух недель, затем зародыш погибает. Но, по стечению обстоятельств, именно тогда Американская лига борьбы с эктогенезом добилась судебного приговора, по которому все оплодотворенные яйцеклетки были изъяты судебным исполнителем из лабораторий, и одновременно через газету стали подыскивать милосердных женщин, согласных доносить эмбрионы. Откликнулись многие, среди них и негритянка-экстремистка, которая, согласившись доносить плод, еще не имела понятия о том, что через четыре месяца примет участие в нападении на склады поваренной соли фирмы «Надлбейкер Корпорейшн». Негритянка принадлежала к группе активных защитников окружающей среды, которые протестовали против постройки атомной электростанции в Массачусетсе, и, не ограничиваясь пропагандой, решили уничтожить склад соли, потому что из нее электролитическим путем получают металлический натрий, который служит теплоносителем, передающим энергию от ядерных реакторов к турбинам. Правда, реактор, который собирались построить в Массачусетсе, не нуждался в натрии. Он работал на быстрых нейтронах с новым теплоносителем, а фирма, которая выпускала этот теплоноситель, находилась в Орегоне и называлась «Мадлбейкер Корпорейшн». Что же касается уничтоженной соли, то это была вовсе не поваренная, а калийная соль, предназначенная для производства удобрений.

Он вставляет диск в дисковод, нажимает «старт», но уже через несколько секунд выключает — Тианна, обнаженная, с осовелым взглядом, потеет на той самой кровати, на которой уселся Леннокс. В кадре появляется — и приближается к Тиание — похотливый, оскаленный Ланс Диринг, офицер полиции. Однако на смену экранной черноте, возникшей в ответ на клик мыши, приходит другой видеоряд — кошмарное шоу Хорсбурга. Ленноксу пришлось досмотреть его до конца. В век цифрового видео все подлежит записи, причем грехи подлежат в большей степени, чем достижения со знаком «плюс». Записывают на телефоны и видеокамеры, выкладывают в Сети. Иммунитета к нарциссизму нет ни у кого, насильники — не исключение. Нет, главные звезды, это, конечно, убийцы — синдром Раскольникова усугубляется доступными технологиями и культурой исповеди. Непреодолимое желание запечатлеть свои поступки тяготеет над каждым — над преступником, над художником, над гражданином; всем подавай толику цифрового бессмертия. Хорсбург тоже поимел свою аудиторию — белый как простыня Гиллман обернулся к Ленноксу, кивнул на проигрыватель и нажал «старт».

Процесс негритянки долго тащился от инстанции к инстанции, так как версии защиты и обвинения были достаточно аргументированы. Обвинение утверждало, что речь идет о покушении на собственность федерального правительства и что суд должен принять во внимание преднамеренные действия, а не случайные ошибки в исполнении. Защита, в свою очередь, стояла на том, что имело место лишь дальнейшее ухудшение и без того испорченных, залежавшихся удобрений, находившихся в частной собственности, и поэтому дело находится в компетенции штата, а не федерального правительства. Негритянка, понимая, что так или иначе ей придется рожать в тюрьме, отказалась от продолжения материнства в пользу новой филантропки. Ею оказалась квакерша, некая Сибэри. Квакерша, чтобы немного развлечься, на шестом дне беременности отправилась в Диснейленд на подводную экскурсию по супераквариуму. Подводная лодка потерпела аварию, и, хотя все кончилось благополучно, у мисс Сибэри от нервного потрясения случился выкидыш. Недоноска, однако, удалось спасти. Поскольку миссис Сибэри была беременна только неделю, вряд ли можно считать ее настоящей матерью Донды — отсюда и дробное обозначение.

Потребовались объединенные усилия двух детективных агентств, чтобы выяснить истинные факты, касавшиеся как отцовства, так и материнства. Прогресс науки аннулировал старый принцип римского права: Mater semper serta est.[2] Для порядка добавлю, что пол профессора остался загадкой, потому что из двух женских клеток может развиться только женщина. Откуда появилась мужская хромосома, неизвестно. Но я слышал от вышедшего на пенсию работника Пинкертоновского агентства, который приезжал в Лямблию на сафари, что пол Донды не представляет никакой загадки — в третьем отделе лаборатории Помбернака предметные стекла давали лизать лягушкам.

Хорсбургов фильм (место действия — коттедж в Бервикшире) был скверно снят. Всего одна видеокамера, вероятно, располагавшаяся на треноге, брала только средние планы. На кровати двое; крохотная девочка привязана к каркасу за лодыжки и запястья. Ты видел главным образом спину Хорсбурга, распластавшегося сверху; впрочем, один раз Хорсбург отвлекся, в камере возникло его жуткое резиновое лицо, он закатил глаза и облизнулся — деланно, карикатурно, тошнотворно. Поначалу лишь леденящие кровь, ритмичные «нет», относившиеся к невозможности поверить в совершаемое над нею, говорили о том, что девочка еще жива. Ее выкрики были не столько мольбами прекратить изнасилование, сколько стоической попыткой отрицать самый его факт. Потом девочка стала всхлипывать:

Профессор провел детство в Мексике, потом натурализовался в Турции; где перешел из епископального вероисповедания в дзен-буддизм и закончил три факультета, и, наконец, выехал в Лямблию, чтобы возглавить в Кулухарском университете кафедру сварнетики.

— Мне больно, больно, я хочу к маме, я хочу к маме...

Настоящей его профессией было проектирование птицефабрик, но, когда он перешел в буддизм, то не мог более вынести мысли о тех муках, которым подвергают бройлеров. Двор им заменяет пластиковая сетка, солнце — кварцевая лампа, квочку — маленький равнодушный компьютер, а вольное клевание — помпа, которая под давлением заполняет желудки смесью из планктона и рыбной муки. Им ставят музыку, обычно увертюры Вагнера, которые вызывают у них панику. Цыплята в отчаяньи машут крылышками, что ведет к развитию грудных мышц, самых ценных в кулинарном отношении. Может быть, Вагнер и был той каплей, которая переполнила чашу терпения Донды.

Смотреть было невыносимо, выключить — нельзя. Леннокс тяжело дышал, не сводил глаз с показателя громкости внизу экрана, пытался убрать звук хотя бы в собственном мозгу, сосредоточиться на эпизодах матчей, которые видел на стадионе «Тайнкасл», с трибун Уитфилда строить предположения, каковы были бы результаты, в данное время не вдохновляющие, останься Джордж Берли главным тренером...

В этих куриных освенцимах, говорил профессор, несчастные создания по мере своего развития передвигаются вместе с лентой, к которой прикреплены клетки, вплоть до конца конвейера, и там, так и не увидев в своей жизни ни клочка голубого неба, ни щепотки песка, подвергаются обезглавливанию, отвариванию и расфасовке в банки… Интересно, что мотив консервной банки то и дело появляется в моих воспоминаниях.

Вдруг Кондитер отвесил Бритни пощечину и развернул ее личико к камере.

И вот, находясь еще в Турции, Донда получил телеграмму следующего содержания: Will you be appointed professor of svarnetics at kulaharian University ten kilodollars yearly ansver please immediately colonel Droufoutou Lambhan Bamblian Drambliart security police.[3]

Он тут же ответил согласием, исходя из тех соображений, что можно и на месте узнать, что такое сварнетика, а трех его дипломов достаточно, чтобы преподавать любую из точных наук. По прибытии в Лямблию Донда обнаружил, что о полковнике Друфуту давно уже никто не помнит. В ответ на расспросы все только смущенно покашливали. Однако контракт был подписан, и в случае разрыва этого соглашения новому правительству пришлось бы выплатить Донде неустойку за три года, так что кафедру он подучил.

— На меня смотри! На меня смотри, сука! — орал он, едва не ломая шейку, принуждая Леннокса заглянуть в огромные от ужаса глаза обреченной девочки. — А теперь в камеру! Пусть уэнают, кто с тобой развлекается!

Никто не расспрашивал нового профессора о его предмете. Студентов было немного. Тюрьмы были переполнены, и в одной из них, наверное, находился человек, который знал, что такое сварнетика. Донда искал этот термин во всех энциклопедиях, но понапрасну. Единственным научным подспорьем, которым располагал университет в Кулахари, был новенький, с иголочки, компьютер IBM, подарок ЮНЕСКО. Поэтому идея использования столь ценной аппаратуры напрашивалась сама собой. Правда, это решение не продвинуло дело далеко вперед. Читать студентам кибернетику Донда не имел права — это противоречило контракту. Хуже всего (он признался мне в этом, когда мы продолжали грести в полутьме, едва отличая корягу от крокодила) были одинокие вечера в отеле, которые он коротал, ломая голову над тайной сварнетики.

Гиллман пальцем указал на экран.

Обычно бывает так: возникает новая область исследований, потом для нее придумывают название. У него же было название без предмета. Профессор долго колебался между возможными толкованиями и, наконец, решил остановиться на неопределенности как таковой, полагая, что слово «между» (inter) самое подходящее в данном случае. С той поры в сообщениях, предназначавшихся для европейских журналов, он стал употреблять термин «интеристика»; последователей этой школы в просторечии звали «промежниками». Но только в качестве творца сварнетики Донда приобрел настоящую и, увы, печальную известность.

Конечно, он не смог бы заниматься стыками всех наук, но тут ему снова помог случай. Министерство культуры выделило дотации для тех кафедр, которые связывали свои исследования с национальными традициями страны. Донде это условие пришлось как нельзя более кстати. Он решил изучить пограничную область между рациональным и иррациональным. Начал он скромно, с математизации заклятий. В лямблийском племени Хоту Ваботу уже много веков практиковалось преследование врагов in effigio. Фигурку недруга, проколотую колючками, скармливали ослу. Если осел после этого угощения не издыхал, то это считалось добрым знаком и предвещало скорую смерть врага. Донда принялся за цифровое моделирование врагов, колючек, ослов и т. д. Таким образом он постепенно раскрыл смысл сварнетики. Оказалось, что это слово — сокращение английского Stochastic Veryfication of Automatized Rules of Negative Enchantment, то есть «стохастическая проверка автоматизированных правил наведения злых чар». Журнал «Nature», куда Донда послал статью о сварнетике, поместил выдержки из нее с оскорбительным комментарием в рубрике «Курьезы». Комментатор назвал Донду кибершаманом, который сам не верит в то, что делает, и поэтому — таков был глубокомысленный вывод — является обыкновенным мошенником. Донда оказался в двусмысленном положении. В чары он действительно не верил и в своем сообщении не утверждал, будто верит, но в то же время не мог публично заявить о своем неверии, потому что уже принял предложение министерства сельского хозяйства заняться оптимизацией заклятий против засухи и вредителей зерновых культур.

—У него кольцо на пальце. Он этим кольцом ей все влагалище располосовал. Вроде же пробы отовсюду брали. Кто из лаборантов занимался — часом не Эдди Этертон? Недоучка, блин. Помнишь, он и в коннингсбургском деле напортачил, при сборе улик?

Не имея возможности ни отмежеваться от магии, ни признаться в ней, профессор нашел выход в самой сути сварнетики как межотраслевой науки. Он решил держаться между магией и наукой. Хотя к этому шагу его принудили обстоятельства, именно тогда он вступил на путь, который привел его к величайшему из всех открытий в истории человечества.

Похоже, Гиллман видел на экране ключевые моменты кислого футбольного матча — те же, что Леннокс пытался нарисовать в воображении.

Неэффективность полицейского аппарата в Лямблии привела к значительному росту числа преступлений, особенно против жизни граждан. Вожди племен, ставшие в новых условиях атеистами, тут же перешли от магических преследований оппонентов к реальным, и не было дня, чтобы крокодилы, которые обычно лежали на отмели напротив парламента, не глодали бы чьих-нибудь конечностей. Донда взялся за цифровой анализ этого явления и назвал свой проект «Methodology of Zeroing of Illicite Murder» — методология приведения недозволенных убийств к нулю, «МЗИМУ». Вскоре по стране разнеслась весть о том, что в Кулухари появился могучий волшебник Бвана Кубва Донда, обладающий Мзиму, который следит за каждым шагом жителей Лямблии. В последующие месяцы индекс преступности значительно снизился.

А теперь Бритни превратилась в Тианну, и Леннокс не может смотреть. Но он должен смотреть. Он не может не смотреть. Он снова нажимает «старт».

Политики, воодушевленные успехом, потребовали, чтобы профессор запрограммировал такие экономические чары, которые сделали бы платежный баланс Лямблии положительным. Они также добивались разработки орудия для метания проклятий и заклинаний против соседнего государства Гурундувайю, которое вытесняло ляблийские кокосы с мирового рынка. Донда сопротивлялся этому нажиму с большим трудом — к тому времени в чернокнижную силу компьютера поверяли его многочисленные докторанты. Неофитам в их азарте уже мерещилась не кокосовая, а политическая магия, которая дала бы Лямблии мировое господство.

Всё по-другому. Хорсбург стал Дирингом. Съемка качественная, даже саундтрек имеется — вроде духовые воют. Леннокс вспоминает, как вез Тианну в Болонью. Меня от этой музыки тошнит. Улыбающаяся Дирингова физиономия, его же доброкачественная сосредоточенность. Как будто речь о любви. Девочка, оглушенная, усыпленная каким-то зельем, безвольная, безучастная, точно кукла; это Тианна, это Диринг Тианну насилует. Малютку Тианну, у которой недостает переднего молочного зуба, у которой рюкзак в виде овечки и набор бейсбольных карточек; Ленноксовы пальцы стискивают покрывало, он чувствует слезы на щеках — он не мог позволить себе слез, когда смотрел видео Мистера Кондитера. Касается пальцами сухой щеки. Нет, он не плачет.

Конечно, Донда мог бы публично заявить, что ничего такого от сварнетики требовать нельзя. Но тогда ему пришлось бы разъяснить истинное ее назначение людям, которые не в состоянии его понять. Таким образом, он был осужден на постоянное лавирование. Тем временем слухи о Мзиму Донды повысили производительность труда, так что платежный баланс немного поправился. Отмежевавшись от этих достижений, профессор отмежевался бы и от дотации, а без нее рухнули бы его гигантские замыслы.

Леннокс выключает компьютер. Гортань в тисках ярости. В груди все клокочет. Леннокс встает (ноги как ватные), вытаскивает диск, рассматривает его — обычный, серебристый, без пометок, с виду безобидный. Сквозь шум мотора из соседней каюты доносятся вопли. Внезапно обрываются, когда издававший их видит в дверном проеме Рэя Леннокса.

— Продолжай. Продолжай орать, — велит Леннокс Хуану Кастилиано. — Мне надо, чтобы ты орал — я хочу сказать тебе пару ласковых. Потому что, если не скажу, точно башку твою вонючую оторву к такой-то матери. — Взгляд черных, холодных глаз пригвождает педофила к месту, заставляет скукожиться от ужаса.

Не знаю, когда ему в голову пришла эта мысль. Профессор заговорил об этом как раз в тот момент, когда исключительно злобный крокодил отгрыз лопасть у моего весла. Я дал ему промеж глаз каменным кубком, который Донда получил от делегации колдунов, присвоивших ему звание мага honoris causa. Кубок разбился, огорченный профессор стал осыпать меня упреками, и мы поссорились до следующего привала. Я запомнил только, что кафедра превратилась в Институт экспериментальной и теоретической сварнетики, а Донда стал председателем Комиссии 2000-го года при Совете Министров, имевшей целью составление гороскопов и их магическое воплощение в жизнь. Мне кажется, что он пошел на поводу у обстоятельств, но я ничего не сказал ему тогда — все-таки он спас мне жизнь.

До Болоньи остались считанные футы. Леннокс появляется на мостике позади Чета. Пристань почти пуста, правда, в «Омаровом ресторане» горит свет. Они пришвартовываются. Идут в каюту, Леннокс показывает Чету эпизоды с нескольких дисков Джонни, но только не с того, где Тианна, этот он спрятал. На дисках запечатлены еще три девочки, судя по одежке, которую с них вот-вот снимут, почти нищенки, наверняка иммигрировали из Центральной Америки.

Чет, совершенно ошеломленный, повинуется как зомби, несет коробку с дисками в «фольксваген». Они с Ленноксом проезжают два квартала, останавливаются возле полицейского департамента Болоньи, судя по подсвеченной сине-белой вывеске.

— Ты заслал меня за два квартала, в то время как у тебя на яхте отлично работает интернет, — мрачнеет Леннокс.

Разговор не клеился и на следующий день, потому что река на протяжении 20 миль служила границей между Лямблией и Гурундувайю, и пограничные посты обоих государств время от времени обстреливали нас, к счастью, не слишком метко. Крокодилы куда-то исчезли, хотя я предпочел бы их общество пограничным инцидентам. У Донды были заготовлены флаги Лямблии и Гурундувайю, мы размахивали ими перед солдатами, но река выделывает здесь крутые извивы, и раз-другой мы махнули не тем флагом — пришлось ложиться на дно пироги, при этом от пуль пострадал багаж профессора.

— Да, а знаешь, какие тут, в море, тарифы? После Джонни кошмарные счета, просто сердце кровью обливается.

Больше всего портил настроение Донде журнал «Nature», которому он был обязан репутацией шарлатана. Однако посольство Лямблии нажало на Форин Оффис, и профессора все же пригласили на всемирный конгресс кибернетики в Оксфорде. Там он и огласил реферат о Законе Донды.

— Ничего, с одного шотландца ты бы не разорился.

Чет вымучивает улыбку, Леннокс барабанит по коробке с дисками.

Как известно, изобретатель перцептрона Розенблатт выдвинул такой тезис: чем больше перцептрон, тем меньше он нуждается в обучении для распознавания геометрических фигур. Правило Розенблатта гласит: «Бесконечно большой перцептрон вовсе не нуждается в обучении — он все знает сразу». Донда пошел в противоположном направлении и открыл свой закон. То, что маленький компьютер может сделать, имея большую программу, большой компьютер сделает, имея малую, отсюда следует вывод, что бесконечно большая программа может действовать без всякого компьютера.

— Отнеси это в полицейский участок. Все расскажи — и как познакомился с Робин, и как Ланс и Джонни тебя шантажировали. Отведи полицейских на яхту: они мигом Джонни идентифицируют по видеозаписям. При хорошем копе он в две секунды расколется.

И что же вышло? Аудитория откликнулась на эти слова издевательским свистом. Куда только подевались свойственные ученым сдержанность и хорошие манеры? Журнал «Nature» писал, что если верить Донде, каждое бесконечно длинное заклинание должно реализоваться. Профессора обвинили в том, что он пытался влить мутную чепуху в чистую, как утверждалось, воду точной науки. С тех пор его стали называть «пророком кибернетического Абсолюта».

По тому, как Чет расправляет плечи, ясно: он рад избавиться от своего бремени; однако неуверенность во взгляде выдает страх перед необходимостью пройти через новое испытание, которое неизвестно чем закончится.

Окончательно подкосило Донду выступление доцента Богу Вамогу из Кулахари, который тоже оказался в Оксфорде, потому что был зятем министра культуры, и представил работу под названием «Камень как движущий фактор европейской мысли». В фамилиях людей, утверждал доцент, сделавших переломные открытия, часто встречается слово «камень», что следует, например, из фамилии величайшего физика (ЭйнШТЕЙН), великого философа (ВитгенШТЕЙН), великого кинорежиссера (ЭйзенШТЕЙН), театрального деятеля (ФельзенШТЕЙН). В той же мере это касается писательницы Гертруды СТАЙН и философа Рудольфа ШТЕЙНера. Богу Вамогу процитировал проповедника гормонального омоложения ШТЕЙНаха и, наконец, не преминул добавить, что Вамогу по-английски значит «камень всех камней». А поскольку он всюду ссылался на Донду и свою каменную генеалогию называл «сварнетически имманентной составляющей сказуемого „быть камнем“», журнал в очередной заметке представил его и профессора в виде двух сумасшедших близнецов.

— Леннокс, ты ведь поручишься за меня? Ты ведь подтвердишь, что меня шантажировали?

— Обязательно, только не сейчас. Мне нужно ехать.

Я слушал этот рассказ в душном тумане на разливе Вамбези, отвлекаясь главным образом на битье по головам особо нахальных крокодилов, которые кусали торчащие из тюков рукописи профессора и забавлялись, раскачивая лодку. Меня одолевали сомнения. Если Донда занимал в Лямблии такое прочное положение, то почему он тайком бежал из страны? К чему он в действительности стремился и чего достиг? Если он не верил в магию и насмехался над Богу Вамогу, то отчего проклинал крокодилов, вместо того чтобы взять винтовку (только в Гурундувайю он объяснил мне, что этого не позволяла ему буддийская вера). Тогда мне было трудно добиться от него правды. Собственно, из любопытства я и принял предложение Донды стать его ассистентом в Гурундувайском университете. После прискорбной истории с консервным заводом у меня не было желания возвращаться в Европу — я предпочитал подождать, пока инцидент окончательно забудется. И хотя впоследствии я пережил немало, о своем решении, принятом в мгновение ока, я ничуть не жалею, и когда пирога, наконец, уткнулась носом в гурундувайский берег Бамбези, я выпрыгнул первым и подал руку профессору, и в этом рукопожатии было нечто символическое, ибо с тех пор наши судьбы нераздельны.

— Что ты затеял?

— Хочу избавить Робин от Стэрри и Диринга, прежде чем к ним домой нагрянет полиция. Робин нужно дать последний шанс не потерять Тианну и навести порядок в своей жизни. Она заслужила, учитывая вот это вот. — Леннокс помахивает копией списка. — Раньше я иначе думал, теперь изменил свое мнение. Конечно, суд и органы опеки могут со мной не согласиться. У педофилов сейчас семинар в отеле «Эмбасси». Уже начался. Нелишне будет направить туда полицию.

Гурундувайю — государство в три раза больше, чем Лямблия. Быструю индустриализацию здесь, как это случается в Африке, сопровождала неразлучная с ней коррупция. Но к тому времени, когда мы прибыли в страну, механизм уже забуксовал. То есть взятки по-прежнему брали все, но никаких услуг взамен не полагалось. Правда, не давшего взятку могли избить. Отчего промышленность, торговля и администрация все еще действовали — этого мы поначалу не могли понять. По европейским понятиям, страна со дня на день должна была развалиться на куски. Лишь после долгого пребывания в Гурундувайю я разобрался немного в новом устройстве, которое заменяет то, что на старом континенте зовется «общественным договором». Мваги Табуин, луминский почтмейстер, у которого мы поселились (столичный отель закрыли семнадцать лет назад на текущий ремонт), объяснил нам без обиняков, чем он руководствовался, выдавая замуж своих шестерых дочерей. Через старшую он породнился сразу с электростанцией и обувной фабрикой, поскольку тесть директора фабрики был главным энергетиком. Благодаря этому Мваги не ходил босой, а в доме у него всегда было электричество. Вторую дочку он внедрил в производственный комбинат через тамошнего привратника. И сделал единственно правильный ход. Одно руководство за другим отправлялось за решетку, лишь привратник оставался на месте, потому что сам ничем не злоупотреблял, а только принимал подношения. Благодаря этому стол почтмейстера обильно уставлен блюдами с дефицитной едой. Третью дочь Мваги просватал за главного ревизора ремонтных кооперативов. Поэтому даже в период дождей крыша его дома не протекала, стены сияли свежей краской, двери закрывались так плотно, что ни одной змее не проползти, и в каждом окне были стекла. Четвертую дочь он выдал за надзирателя городской тюрьмы — на всякий случай. На пятой женился писарь городской управы. Именно писарь, а не, скажем, вице-бургомистр, которому Мваги послал в знак отказа черный суп из крокодильего желудка. Управы менялись, как облака на небе, но писарь держался на своем месте, и только взгляды его менялись, словно фазы луны. Наконец, шестую девушку взял в жены шеф снабжения атомных войск. Войска эти существовали на бумаге, но снабжение было реальным. Кроме того, кузен шефа со стороны матери служил сторожем в зоологическом саду. Эта связь показалась мне совсем бесполезной. Разве что понадобится слон? Со снисходительной улыбкой Мваги заметил: «Зачем же слон? Вот скорпион — другое дело».

— Понял, — выдавливает Чет. — Но ты ведь меня поддержишь?

-  Слово даю.

Будучи почтмейстером, Мваги не нуждался в семейных связях с почтой, и даже мне, его жильцу, посылки и письма приносили невскрытыми — дело в Гурундувайю редкостное. Я не раз видел, как почтальоны, выходя утром из здания почти с полными сумками, вываливали прямо в реку пачки писем, отправленных без необходимой протекции. Что же касается посылок, то почтовые чиновники забавлялись игрой, угадывая по очереди, что находится в посылке. Угадавший выбирал себе любую вещь по вкусу.

Чет проводит ладонью по своей седой, коротко стриженной голове.

- У Робин не было шансов, Леннокс. Они ее пасли с самой Алабамы.

Нашего хозяина беспокоило только отсутствие родственников в кладбищенском хозяйстве. «Скормят меня крокодилам, сволочи!» — вздыхал он, когда его одолевали грустные мысли.

- Знаю. — Леннокс хлопает Чета по плечу, неловко улыбается — И вообще, Чет, мое имя Рэй. Рэймонд Леннокс.

— Да? Извини... Рэй, — бормочет Чет, выбирается из машины, берет коробку. Внезапно что-то вспоминает. —  Слушай, а твой журнал, ну, тот, про свадьбы. По-моему, он на яхте так и валяется.

Высокий прирост населения в Гурундувайю объяснялся тем, что всякий отец семейства старался прежде всего связаться кровными узами с жизненно важными учреждениями. Мваги рассказал мне, как незадолго до закрытия лумийского отеля постояльцы падали от голода, а скорая помощь тем временем развозила по знакомым кокосовые циновки.

-  Ничего, новый куплю. Тот малость запачкался.

Хаувари, бывший капрал Иностранного легиона (после взятия власти он провозгласил себя маршалом и через день награждал себя через Министерство отличий новыми орденами), не осуждал повального стремления устроиться за счет других. Напротив, ему первому пришла в голову мысль национализировать коррупцию.

— Удачи, — кричит Леннокс вслед старому моряку. Чет Льюис идет по ступеням как по трапу, его фигура медленно растворяется в ночи.

Леннокс заводит мотор. Робин подождет. Сначала он займется «специалистами по маркетингу». При мысли, почему он так ненавидит этих ублюдков и делает то, что делает, пальцы впиваются в руль.

Хаувари, которого местная пресса именовала Старшим братом Вечности, не жалел средств на науку, а черпал он их из налогов, которыми облагались в стране иностранные фирмы. Парламент одобрял очередной налог, после чего начинались конфискации, продажи с молотка и ноты протеста, большей частью без последствий, а когда группа капиталистов укладывала чемоданы, всегда находились другие, которые желали попытать счастья в Гурундувайю, где запасы ископаемых, особенно хрома и никеля, были огромны, хотя кое-кто утверждал, что геологические данные подтасованы по указанию властей. Хаувари покупал в кредит оружие, в том числе истребители и танки, и продавал их за наличные в Лямблии. Со Старшим братом Вечности шутки были плохи. Когда наступила великая засуха, он дал равные шансы христианскому богу и Синему Турмуту, старшему духу колдунов, и три недели спустя, так и не дождавшись осадков, казнил колдунов и выслал всех миссионеров.

Прочитав в порядке обмена опытом биографий Наполеона, Чингизхана и других государственных деятелей, он стал поощрять своих подчиненных к безудержному грабежу, непременно в крупных масштабах. В результате правительственный квартал соорудили из материалов, украденных Министерством строительства у Министерства водного транспорта, которое собиралось построить из них пристань на Бамбези; капитал для постройки железных дорог был украден в Министерстве кокосового оборота; только злоупотребления позволили собрать средства для возведения здании Суда и Следствия; словом, кражи и присвоения дали прекрасные результаты.

Хаувари, который к тому времени уже носил имя Отца Вечности, с большой помпой лично открыл Коррупционный банк, в котором каждый серьезный предприниматель мог получить долгосрочный кредит на взятки, если, конечно, дирекция установит, что его интересы совпадают с государственными.

19 Эдинбург: два темных лета

С помощью Мваги мы с профессором устроились совсем неплохо. Почтовый инспектор приносил нам великолепных копченых кобр. Оппозиция отправляла посылки с живыми змеями государственным деятелям, а супруга Мваги коптила их в дыму кокосовых орехов.

1981

Печенье нам доставляли на автобусе Эр Франс. Пассажиры, знакомые с местными обычаями, знали, что ждать автобуса нет смысла, а новички, погуляв с чемоданами, набирались опыта. Молока и сыра у нас было вдоволь благодаря телеграфистам, которые просили взамен только дистиллированную воду из нашей лаборатории. Я никак не мог взять в толк, зачем им эта вода, но оказалось, что им нужны только голубые пластиковые бутылки — в них разливали самогон, который гнали в Городском Антиалкогольном Комитете. Нам не надо было ходить по магазинам, и это очень важно, потому что я ни разу не видел в Лумии открытого магазина; на дверях всегда висели таблички «Приемка амулетов», «Пошла к колдуну» и т. п. Труднее всего нам было в учреждениях, потому что чиновники не обращали никакого внимания на посетителей. Согласно туземному обычаю, конторы — это место для общественных мероприятий, азартных игр и главным образом сватовства. Общее веселье омрачает иногда приезд полиции, которая сажает за решетку всех без разбора. Мера пресечения выбирается из соображения, что виноваты все, а кто в какой мере — на это жалко тратить силы и время.

Агрессоров никто не любит. Даже сами агрессоры — а часто и не даже, а особенно сами агрессоры — чувствуют необходимость открыто заявить о своей ненависти к агрессии. И тем не менее мы все становимся жертвами агрессоров и сами являемся агрессорами. Агрессия у нас в крови; применительно к целым народам мы называем ее империализмом. Ты задумался об агрессии применительно к себе.

Вскоре после нашего прибытия была раскрыта афера с котлами. Хаумари, кузен Отца Вечности, приобрел в Швеции для нужд парламента котлы центрального отопления вместо кондиционеров — притом, что в Лумии температура воздуха не опускается ниже 25 °C. Хаувари попытался склонить Метеорологический институт к снижению температуры и таким образом оправдать закупку; парламент непрерывно заседал — речь шла о его интересах. Была создана следственная комиссия, ее председателем избрали Мнумну, старого соперника Отца Вечности. В зале заседаний начались стычки, обычные танцы в перерывах превратились в воинственные, скамьи оппозиции пестрели цветными татуировками — и вдруг Мнумну исчез. Ходило три версии: одни утверждали, что Мнумну съеден правительственной коалицией, другие — что он сбежал вместе с котлами, третьи — что он сам себя съел. Мваги считал, что последнюю версию распространяет сам Хаувари. От Мваги я слышал и такое таинственное высказывание (правда, после дюжины кувшинов хорошо перебродившего киву-киву): «Если выглядишь вкусно, лучше не гуляй вечером в парке!» Но, возможно, это была только шутка.

Кафедра сварнетики в лумийском университете открыла перед Дондой новые перспективы. Надо сказать, что в это самое время правительственная комиссия по моторизации решила закупить лицензию на семейный вертолет «Белл-94», потому что после подсчетов вышло, что вертолетизация страны обойдется дешевле, чем строительство дорог. Правда, в столице уже была одна автострада длиной в 60 метров, но использовалась она только для военных парадов.

Кто ты такой? Тебя зовут Рэймовд Леннокс, тебе одиннадцать. Лето; ты чрезвычайно доволен жизнью, потому что тебе на день рождения подарили велосипед, а еще «Хартс», футбольная команда, за которую ты болеешь, попала в первый дивизион. Ты с нетерпением ждешь нового сезона и усердно учишься ради стипендии в хорошей средней школе.

Весть о покупке лицензии вызвала панику у населения — каждый понимал, что это означает конец матримонии как основы индустриализации. Вертолет состоит из 39 000 деталей, для него нужен бензин и пять сортов смазки. Никто не в состоянии обеспечить себя всем этим, даже если станет каждый год рожать по дочери.

Я имею некоторое представление об этом механизме. Когда у моего велосипеда оборвалась цепь, я был вынужден нанять охотника, чтобы он поймал молодую антилопу, ее шкурой покрыли тамтам для Хииву — директора телеграфа, директор послал Умиами телеграмму соболезнования по случаю смерти его дедушки в джунглях, а Умиами через Матарере был в родстве с одним армейским интендантом и кое-что имел в запасе, потому что главная бригада временно передвигалась на велосипедах. С вертолетом, конечно, было бы гораздо сложнее.

Несмотря на затяжные дожди, лето с неохотой, впрочем, как всегда в Шотландии, наконец раскачалось на настоящую жару. Был дивный июльский день, воскресенье; а в пятницу, 07.07.70, отметили твой день рождения. Твой приятель Кертис Парк, болевший за «Хиберниан», еще всегда тебя поддразнивал — дескать, угораздило же с датой («Хиберниан» однажды обыграл «Хартс» со счетом 7:0 в знаменитом матче в Эдинбурге). Ты и твой лучший друг, Лес Броуди, оба в футболках и шортах цвета хаки, катили на велосипедах к Колинтонскому туннелю. Путь лежал через рощу, над рекой, солнце просвечивало сквозь все оттенки зеленого. Ты не мог налюбоваться на гладенький, обтекаемый голубой «ралей», крепко сжимал руль. У Леса Броуди спустило это вас задержало. Соблазненные рассказами  новой тарзанке, вы отмахали от дома расстояние, чем следовало. Впереди маячил длинный темный  — не то что бы он находился очень далеко от главной дороги, но само местоположение долины, а также густой кустарник приглушали шум машин. Зато внизу отчетливо бурлила речка.

На счастье Европа, этот вечный источник новинок, предложила свежий образец взаимоотношений — групповой секс в произвольном составе. В суровых экономических условиях он стал не источником острых ощущений, но средством для удовлетворения текущих потребностей. Опасения профессора, что для блага науки нам придется распрощаться с холостяцкой жизнью, оказались напрасными. Мы неплохо справлялись, хотя дополнительные обязанности, которые нам пришлось взять на себя, чтобы снабдить кафедру всем необходимым, очень нас утомляли.

Профессор посвятил меня в свой новый замысел — он хотел запрограммировать в компьютере все проклятия, чернокнижные заклинания, магические ритуалы и шаманские формулы, которые создало человечество. Я не видел в этом никакого смысла, но профессор был непреклонен. Такую гигантскую массу информации мог вместить только новейший фотоэлектронный компьютер ценой 11 миллионов долларов.

Но ты — Рэй Леннокс.

Мне не верилось, что мы сможем получить такой огромный кредит, особенно если учесть, что министр финансов отказался ассигновать 43 доллара на закупку туалетной бумаги для института. Однако профессор был уверен в успехе. Он не рассказывал мне о деталях своего плана, но по всему было заметно, что он целиком втянулся в это предприятие. По вечерам, раскрасившись, он отправлялся неизвестно куда в набедренной повязке из шкуры шимпанзе — именно таков визитный костюм в высокопоставленных кругах Лумии. Из Европы ему приходили загадочные посылки; когда я нечаянно уронил одну из них, раздался тихий марш Мендельсона. Донда раскапывал какие-то рецепты в старых поваренных книгах, таскал из лаборатории стеклянные змеевики дистилляторов, заставлял меня затирать барду, вырезал снимки женщин из «Плейбоя» и «Уи», окантовывал картинки, которые никому не показывал, наконец, попросил доктора Альфена, директора правительственного госпиталя, пустить ему кровь, и я видел, как он завертывал бутылочку в золотую бумагу. А потом в один прекрасный день профессор смыл с лица мази и краски, сжег остатки «Плейбоев» и четыре дня флегматично курил трубку на веранде дома Мваги. На пятый день нам позвонил Уабамоту, директор департамента капиталовложений. Разрешение на покупку компьютера было получено. Я не верил своим ушам. Профессор на все вопросы отвечал только слабой улыбкой.

А он кто? Неужели он всегда дрожал? Всегда злился? Нет; впрочем, может, Рэй в детстве просто был малость трусоват. Само собой, он и туннеля побаивался. Он ходил к туннелю со своим отцом Джоном и сестрой Джеки. Туннель, Рэй знал, в середине имеет изгиб; если добраться до этого места, погружаешься в полную темноту — ни в одном конце, ни в другом свет не брезжит. Там, на изгибе, Рэя всегда охватывал ужас, как будто вездесущий мрак мог проглотить его. Отец и сестра, напротив, добили постоять в темноте, получали удовольствие и от абсолютной тишины, и от Рэева страха, нарочно медлили, чтобы его подразнить. Вскоре Рэй понял: достаточно сделать несколько шагов вперед или назад — смотря с какой стороны солнце — и свет снова вспыхнет, и мрачные чары рассеются.

Программирование магии заняло более двух лет. Трудностей хватало. Пришлось повозиться, например, с переводом заклинаний американских индейцев, записанных узелковым письмом «кипу», и с ледово-снежными заклятиями курильских племен и эскимосов, двое наших программистов расхворались, по-моему, от переутомления, потому что групповое сожительство по-прежнему было в моде, однако ходили слухи, что их болезнь — дело рук колдовского подполья, обеспокоенного превосходством Донды на их общем поле деятельности. Кроме того, группа прогрессивной молодежи, краем уха прослышав о движениях протеста, подложила в институт бомбу. К счастью, взрыв разрушил только одну из уборных. Ее не отремонтировали уже до конца света, потому что пустые кокосы, которые, по мысли местного рационализатора, должны заменить поплавки в бачках, все время тонули. Я просил профессора употребить свое возросшее влияние, чтобы достать запасной поплавок, но он сказал, что только великая цель оправдывает столь трудоемкие средства.

Жители нашего квартала раза два устраивали антидондовские демонстрации, — они опасались, что пуск компьютера обрушит лавину чар на университет, а заодно и на них, потому что колдовство может оказаться недостаточно точным. Профессор велел окружить здание высоким забором, на котором собственноручно нарисовал тотемические знаки, охраняющие от злых чар. Забор, насколько я помню, обошелся в четыре бочки самогона.

Добравшись до устья туннеля, Рэй и Лес взглянули вверх, на густой плющ.

Постепенно мы накопили в блоках памяти 490 миллиардов битов магических сведений, что в сварнетическом исчислении равнялось двумстам тетрагигамагемам. Машина, выполняя 18 миллионов операций в секунду, работала три месяца без перерыва. Инженер Джефрис из IBM, присутствовавший при пуске машины, счел нас за сумасшедших, особенно после того, как профессор поставил блоки памяти на высокочувствительные весы, специально выписанные из Швейцарии.

— Говорят, тарзанка, что по ту сторону, просто супер, — бодрее несмотря на то что солнце как раз скрылось, заметил Лес.

Программисты были ужасно расстроены — после трех месяцев работы компьютер не заколдовал и муравья. Донда, однако, жил в неустанном ожидании, не отвечал на вопросы и каждый день проверял, как выглядит график, который рисовал самописец весов на бумаге. Разумеется, он рисовал прямую линию, которая свидетельствовала, что компьютер не поколебался ни на микрон, да и с чего ему было колебаться? К концу третьего месяца у профессора появились признаки депрессии, он не отвечал на телефонные звонки и не прикасался к корреспонденции. Вечером двенадцатого сентября, когда я уже собирался ложиться спать, он вдруг ворвался ко мне, бледный и потрясенный.

— Свершилось! — закричал он с порога. — Теперь уже точно! — Признаюсь, я испугался за его рассудок. — Свершилось! — повторил он еще несколько раз.

В следующий момент из туннеля послышались голоса и смех. Мальчики переглянулись, сначала в глазах у обоих было опасение, потом оно сменилось бравадой. Ни один не желал выказать страха. Рэю хотелось шепнуть: давай вернемся, по-смотрим твою голубятню. Но Лес бы сразу понял, что Рэй струсил. Он знал, Рэю вовсе не нравятся голуби, которых держат они с отцом. Еще через секунду голоса сделались громче, не осталось сомнений, что они принадлежат мужчинам. Сколько еще человек и по сколько им лет, подумал Рэй. Как быстро он получил ответ и в какой кошмарной форме. В туннеле просекли присутствие мальчиков; голоса затихли, повисла зловещая тишина. Рэй Леннокс посмотрел вверх; там, на расстоянии примерно в тридцать футов, оранжево-желтые огни отбрасывали вниз, на сырую гравийную дорожку, слабые отсветы. Мальчики заглянули в туннель, различили темные фигуры. Трое мужчин; одному за тридцать, второму под тридцать, третьему чуть больше двадцати. В первую секунду Рэй вздохнул с облегчением: слава богу, взрослые, а не хулиганы-подростки. Тихо клацнул велосипед, ведомый им по дорожке. Еще один быстрый, испуганный взгляд в дыру. Трое курят и по очереди прикладываются к бутылке виски. Одеты неплохо, вроде не бродяги. Но вдруг один, с крючковатым носом и жидкими, редеющими волосами, небритый, премерзко осклабился в адрес мальчиков. Рэю никогда не забыть эту ухмылку — осклабившись, незнакомец втолкнул их с Лесом в другой мир. Он сделал шаг из тьмы, навис над Рэем и произнес с неизвестным мальчику акцентом:

— Что свершилось? — закричал я наконец.

Он посмотрел на меня, словно очнувшись ото сна.

— Классный велик.

— Да ты ведь ничего не знаешь! Он прибавил в весе одну сотую грамма. Эти проклятые весы слишком грубые. Если бы у меня были весы получше, я знал бы месяц назад, а может, и раньше.

— Кто прибавил в весе?

Рэй молчал. Небритый схватил голубой велосипед за руль, выдернул из рук мальчика и взгромоздился на сиденье. И поехал прямо в туннель. Рэй бросился следом в надежде, что он остановится, когда шутка ему надоест. Услышал крик, оглянулся. Один из двоих оставшихся, с густыми, темными, очень коротко стриженными волосами, схватил Леса за волосы и прижал спиной к стене. С его губ срывались ужасные угрозы. Лес пытался защищаться, но был повален на землю.

— Не кто, а что. Компьютер. Блоки памяти. Ты же знаешь, что материя и энергия имеют массу. Информация не материя и не энергия, однако она существует, значит, и у нее должна быть масса. Я начал думать об этом, когда только формулировал закон Донды. Бесконечно большая информация действует непосредственно, без всякой аппаратуры. Что бы это могло означать? То, что вся масса информации найдет себе непосредственное применение. До этого я додумался, но не знал еще формулы эквивалентности. Что ты на меня так смотришь? Теперь я осуществил свой проект и знаю, сколько весит информация. Машина стала тяжелее на 0,01 грамма. Понимаешь?

— Он еще ручонками махать будет, — рявкнул черноволосый, настоящий громила против мальчика. — Ишь, какой живчик, твою мать! — От хриплого хохота Рэю Ленноксу показалось, что ему на руки и на ноги плеснули кипятку.

— Профессор, — пробормотал я, — а как же все эти молитвы, заклинания, эти наши единицы измерении ЧГС — чары на грамм и секунду?

Я замолчал — мне показалось, что Донда плачет. Его трясло, но это был беззвучный смех. Он вытер пальцем слезы.

Не выпуская бутылки, небритый спрыгнул с велосипеда (велосипед со звоном рухнул на землю), схватил Рэя за волосы и потянул вниз. Мальчик упал голыми коленями на острый, изгаженный гравий, перед глазами у него была стена полной темноты.

— А что мне оставалось делать? — сказал он вдруг спокойно. — Пойми, информация имеет массу. Любая, смысл не имеет ровно никакого значения. Атомы остаются атомами независимо от того, где они находятся — в камне или в моей голове. Однако масса информации неслыханно мала, сведения всей энциклопедии тянут на миллиграмм. Вот зачем мне такой компьютер. Но подумай, кто бы дал мне на полгода машину за 11 миллионов, чтобы заполнять ее чепухой, бессмыслицей, вздором, чем попало?

Я все еще не мог оправиться от удивления.

— Держи его за плечи, — велел небритый самому молодому из тройки, со светлым хохлом. Тот послушался, небритый ослабил хватку. Леннокс посмотрел в одну сторону, затем в другую. С того места, где он находился, света было не видно, ни в начале туннеля, ни в конце.

— Но, — возразил я неуверенно, — если бы мы работали в серьезном научном учреждении, скажем, в Институте высших исследований или в Массачусетсском институте технологии…

— Да брось ты! У меня не было никаких доказательств, ничего, кроме закона Донды, который стал всеобщим посмешищем. Пришлось бы покупать машинное время, а ты знаешь, сколько стоит час работы такой штуковины? А мне нужны месяцы! И куда бы я приткнулся в Штатах? У таких машин там сидят толпы футурологов, обсчитывают варианты Нулевого прироста экономики — это сейчас модно, это, а не выдумки какого-то Донды из Кулахари.

Небритый закрутил крышку на бутылке, сунул бутылку в карман. Рэй Леннокс, не сводивший глаз с потолка — ему казалось там, еще теплится свет, — заметил жирную черную грязь под нестриженными ногтями, желтые от никотина пальцы. Небритый расстегнул ремень и ширинку.

— Значит, вся эта магия ни к чему? Ведь мы только на сбор материалов потратили два года…

Донда нетерпеливо дернул плечом.

— Ну чего, небось не прочь, а? — прошипел он, почти заглушив крики и стоны Леса, эхом отзывавшиеся в туннеле.

— Необходимое не может быть напрасным. Без проекта мы не получили бы ни гроша.

— Нет... Мне надо домой, меня к чаю ждут... — молил Рэй и молился, чтобы хоть кто-нибудь пришел на помощь. Небритый заржал.

— Но Уабамоту, правительство, Отец Вечности — все они ожидают чуда!

— Будет им чудо, да еще какое! Слушай. Существует критическая масса информации, точно так же как критическая масса урана. Мы приближаемся к ней. Не только мы здесь, но вся Земля. Каждая цивилизация, строящая компьютеры. Развитие кибернетики — это западня, поставленная Природой для Разума.

Ну, за чаем-то дело не станет!

— Критическая масса информации? — повторил я. — Но ведь каждый человеческий мозг содержит тьму информации, и если не принять во внимание, умная она или глупая…

— Не перебивай. Важно не количество сведений, а их плотность. Так же, как в случае с ураном. Рассеянный в глубине земли, уран безопасен. Условие взрыва — его выделение и концентрация. Так и в нашем случае. Информация в книгах или в головах людей может быть огромной, но она пассивна. Ее нужно сконцентрировать.

Он спустил штаны и вытащил из трусов член. Член был огромный, вялый, но твердел буквально на глазах. Существо вроде змеи связанное с хозяином — и всё же самостоятельное, со своей волей. Такое было впечатление Рэя от того, что он увидел.

— И что тогда произойдет? Чудо?

- Рот открывай, твою мать — прорычал небритый.

— Какое там чудо, — усмехнулся он. — Похоже, ты и впрямь поверил в бредни, которые послужили мне исходным материалом. Никакого чуда. За критической точкой произойдет цепная реакция. Obiit animus, natus est atomus.[4] Информация исчезнет — она превратится в материю.

Рэй Леннокс зажмурился. В следующую секунду по челюсти ему пришелся тяжелый кулак. Из глаз полетели искры, затем наступила краткая, почти желанная атрофия всех чувств.

— Как это в материю? — изумился я.

— Рот открывай, говорю!

— Материя, энергия и информация — вот три проявления массы, — терпеливо объяснял Донда. — Согласно законам сохранения, они могут взаимно превращаться. Материя переходит в энергию, энергия и материя нужны для создания информации, а информация может снова обратиться в материю, но только при определенных условиях. Перейдя критическую массу, она исчезает, будто ее ветром сдуло. Это и есть Барьер Донды, граница прироста знаний. Конечно, их можно накапливать и дальше, но только в разреженном виде. Каждая цивилизация, которая до этого не додумается, попадает в ловушку: чем больше она соберет знаний, тем дальше откатится к невежеству. Знаешь, как близко мы подошли к этому порогу? Если поток информации будет нарастать такими же темпами, то через два года произойдет…

Рэй затряс головой, уставился на человека в тени, попытался поймать его взгляд на мольбу в собственных глазах.

— Взрыв?

— Не надо, мистер, пожалуйста, не надо... Меня мама ждет...

— Как бы не так! Ничтожная вспышка, которая и мухе не повредит. Там, где находились миллиарды битов, останется горстка атомов. Пожар цепной реакции обежит весь мир со скоростью света и повсюду, где плотность информации превышает миллион битов на кубический миллиметр, произведет протоны — и пустоту.

Во взгляде небритого не было ничего, кроме пугающего, уничтожающего безразличия. Он достал из кармана бутылку, допил последний глоток, шарахнул бутылкой о стену. В руке осталась «розочка». Небритый поднес зазубренное горлышко к лицу Рэя, прижал стекло к его щеке.

— Но надо же предостеречь…

— Открывай рот, или я тебе всю вывеску на клочки порежу. И Рэй Леннокс открыл рот. Небритый сунул свой затвердевший член мальчику в лицо, заставил его сначала испытать Приступ тошноты от вкуса и запаха мочи, затем — от инородного тела в горле. Рэй думал только об одном — о собственном носе, о том, как дышать через нос, все время через нос. Он пытался было кусаться, но небритый снова показал ему «розочку», и Рэй разжал челюсти. По щекам катились едкие слезы, грязные руки давили на плечи, загоняли голые коленки глубже в загаженный гравий.

— Разумеется. Я уже сделал это. Но безрезультатно.

Рэй давился и задыхался, но терпел. Слишком напуганный, чтобы понимать глумливые указания, мучительным саундтреком прилагавшиеся к кошмару, он мог только повиноваться. Небритый то и дело дергал его за волосы, угрожая лишить скальпа. Позже Рэй склонялся к тому, что у насильника был бирмингемский выговор. Рэй прокручивал в уме каждый слог раскидывал сеть шире — Уэст-Мидлендс? Промышленные районы? Пригороды Бирмингема?

— Почему? Неужели вы опоздали?

Потом крики второго насильника, занятого Лесом, стали настойчивее.

— Нет, просто мне никто не верит. Такое сообщение должно исходить от авторитета, а я в их глазах — шут и мошенник. Впрочем, от мошенничества я мог бы откреститься, но от шутовства мне не избавиться никогда. Да я и пытаться не стану. В Штаты я послал официальное сообщение, а в «Nature» вот эту телеграмму.

— Я говорю, подсоби! У нас тут настоящий дьяволенок! Помоги его завалить, слышишь... — Дальше было произнесено не то «Билл», не то «Бим» -— наверное, кличка.

Он передал мне черновик: «Cognovi naturam rerum. Lord\'s countdown made the world. Truly yours Donda».[5]

Небритый торопливо вытащил член, оставив Рэя кашлять и отплевываться и пытаться сделать вдох. Плечи ломило, колени были изодраны, в каждой волосяной луковице пульсировала боль. Рэй огляделся. Увидел, что стриженый подмял под себя Леса, хочет распять его на земле. Лес кричал, выл, ругался:

Заметив, что я остолбенел, профессор ехидно усмехнулся.

— ОТВАЛИ, ПИДОР ПОГАНЫЙ! РЭЙМИ!

— Ты плохо обо мне подумал! Дорогой мой, я тоже человек и плачу им добром за зло. Депеша содержит важную мысль, но они бросят ее в корзину или публично высмеют. Это моя месть. Не понимаешь? А самая модная теория возникновения Вселенной — Big Bang Theory[6] — тебе известна? Что же взорвалось? Что вдруг материализовалось? Вот тебе божественный рецепт: считать от бесконечности до нуля. Когда бог досчитал до нуля, информация мгновенно материализовалась — согласно формуле эквивалентности. Слово стало телом, оно взорвалось туманностями, звездами… Космос возник из информации!

Мучитель Рэя взглянул на него — и ударил по носу. Голова снова закружилась, из глаз посыпались искры. Рэй жалобно взвизгнул. На гравий закапала кровь.

— Вы действительно так думаете, профессор?

— Подержи этого сукина сына, — велел небритый молодому, блондинистому. —- Он свое получит, только сначала мы вон тому козленку рога пообломаем!

И он пошел к Лесу Броуди.

— Доказать нельзя, но, во всяком случае, идея не противоречит закону Донды. Не думаю, чтобы это был именно бог, однако кто-то сделал это на предыдущем этапе, может быть, несколько цивилизаций, которые взорвались вместе, этакое созвездие сверхновых… А теперь наша очередь. Компьютеризация свернет голову цивилизации, впрочем, вполне деликатно.

Из-под покорно опущенных век Рэй изучал молодого, искал в его лице намеки на человечность.

Я понимал состояние профессора, но не мог ему поверить. Мне казалось, что желание отомстить за предыдущие унижения ослепляют его. Но, увы, он оказался прав…

— Мистер, отпустите меня, пожалуйста. Я никому ничего не скажу. Пожалуйста! — молил Рэй. Он заметил, что у молодого глаза незлые и вроде даже увлажнилась — в общем, молодой колеблется — и продолжал отчаянно: — Мне домой надо. Я ничего не скажу. Честное слово!

У меня немеет рука и кончается глина, однако я должен писать дальше. В общем футурологическом шуме никто не обратил внимания на слова Донды. «Nature» промолчал. Одна или две газеты напечатали фрагменты его предостережения, но научный мир даже ухом не повел. У меня это не умещалось в голове. Когда я понял, что мир стоит перед катастрофой, а на профессора смотрят как на того пастуха из басни, который слишком часто кричал «волки», я не мог удержаться от горьких слов. Однажды ночью я упрекнул профессора в том, что он сам надел шутовскую маску, компрометируя свои исследования шаманским обликом. Он выслушал меня с жалкой, дрожащей усмешкой. Может быть, это был просто нервный тик.

Оба, Рэй и молодой блондин, покосились туда, где небритый и темноволосый мучили Леса. Было темно, но Рэй видел дергающуюся голую Лесову ногу. Мы умрем, подумал Рэй. Перевел взгляд на молодого. Тот кивнул и разжал хватку. Рэй с трудом встал. Внезапно все мысли мальчика переключились на велосипед и последствия его потери. Он поднял велосипед, уселся и отчаянно заработал ногами. За спиной кричал Лес.

— Иллюзии, — сказал он наконец, — иллюзии. Если магия — вздор, то ведь и я появился из вздора. Не могу тебе сказать, когда догадка переросла у меня в гипотезу, потому что я сам этого не знаю. Я сделал ставку на неопределенность. Мое открытие принадлежит физике, но только такой, которую никто не заметил, потому что дорога к ней вела через области осмеянные и поставленные вне закона. Надо было начать с мысли о том, что слово может стать телом, что заклинание может материализоваться, а потом нырнуть в этот абсурд, чтобы попасть на другой берег, туда, где информация и масса эквивалентны. Так или иначе, необходимо было пройти через магию, не обязательно через ту игру, которой занимался я, — любой шаг обязан был быть бессмысленным, подозрительным, еретическим и дал бы пищу для насмешек… Ты прав, я ошибся, но моя ошибка в том, что я недооценил всю глупость той официальной мудрости, которая царит у нас в науке. В нашу эпоху ярких упаковок обращают внимание на ярлык, а не на содержимое… Объявив меня жуликом и проходимцем, господа ученые выкинули меня в небытие, и, если бы даже я ревел, как иерихонские трубы, никто бы меня не услышал. Но кто из нас, в сущности, занимался магией? Разве их жест отторжения и проклятия не относится к области магических ритуалов? Последний раз о законе Донды писал «Ньюсуик», перед этим «Тайм», «Дер Шпигель», «Экспресс» — не могу пожаловаться на недостаток популярности. Но как раз поэтому ситуация кажется мне безвыходной: меня читают все — и не читает никто. Кто не слышал о законе Донды? Читают и покатываются со смеху: «Don\'t do it!» Видишь ли, их волнует не результат, а тот путь, по которому к нему приходят. Есть люди, лишенные права делать открытия, например я. Теперь я сто раз мог бы присягнуть, что проект был всего лишь тактическим приемом, некрасивым, но необходимым, мог бы каяться публично — они бы только смеялись в ответ. Но вот как раз того, что, единожды войдя в клоунаду, я не смогу из нее выбраться, я и не понял. Меня утешает только то, что катастрофу все равно не предотвратить.

Проклятия перешли в мольбы: «Не надо, не надо», вскоре в голосе слышалось уже одно только неверие в возможность происходящего : «Нет... нет... Рэйми...»

Пытаясь возразить профессору, я вынужден был перейти на крик, потому что приближался срок пуска большого завода семейных вертолетов, и в ожидании этих прекрасных машин народ Гурундувайю, сжав зубы, с упорством и страстью налаживал необходимые связи: за стеной моей комнаты бурлила семья почтмейстера вместе с приглашенными чиновниками, монтёрами, продавщицами, и нарастающий шум говорил о том, сколь велика у этих достойных людей тяга к моторизации.

- Ты, придурок, твою мать, давай за ним, — рявкнул на  молодого один из двоих, как показалось Рэю, небритый. Он держал Леса за шею, вдавливал лицом в грязь. Молодой погнался было за Рэем, но быстро отстал — Рэй отчаянно крутил педали, икраножные мышцы едва не лопались, в легких кололо. Он вырваля из мрака на свет, процеженный сквозь кроны. Он  мчался не разбирая дороги, не оглядываясь, пока туннель и его  обитатели не остались далеко позади. Рэй перевел дух только  на площадке, нависавшей над рекой, прямо над мостками, с  которых обыкновенно удили рыбу. Рэй звал на помощь (тропа была пуста) и искал что-нибудь, что могло бы сойти за оружие  (хотя и не сомневался: он не посмеет вернуться к туннелю один).  Он поднял — и тут же бросил — две палки, бесполезные в его детских руках. Заплакал от бессилия и поехал к дороге. И тут на зеленой железной лесенке, ведущей от деревянного моста к тропе, появились они — двое мужчин, женщина и собака.

Профессор вынул из заднего кармана брюк фляжку «Белой лошади» и, наливая виски в стаканы, сказал:

— МИСТЕР! — закричал Рэй. Неизвестные бросились к нему, он, задыхаясь, стал объяснять, что-то друга поймали и мучают в туннеле.

— Ты опять не прав. Даже приняв мои слова на веру, научный мир принялся бы их проверять. Они засели бы за свои компьютеры и, собрав информацию, только приблизили бы катастрофу.

Последовал невыносимо долгий спор на тему, бежать ли спосать Леса или поискать телефон и вызвать полицию. В конце концов остановились на первом варианте. Рэя трясло и тошнило от ужаса при мысли, что эти благонамеренные граждане могут против тройки отморозков. Туннель оказался дальше, чем представлялось Рэю. Не успели они подойти к устью, как оттуда появился Лес. Прихрамывая, он толкал перед собой велосипед. На грязном лице виднелись следы слёз и побоев.

— Что же делать? — закричал я в отчаянии. Профессор допил виски из горлышка, выбросил пустую фляжку в окно и, глядя в стену, за которой бушевали страсти, ответил:

Лес приблизился — и едва не прошел мимо, словно не замечал никого и ничего. Вероятно, он был в шоке.

— Спать.

— Ты цел? — спросил один из мужчин.

— Цел, — буркнул Лес.

Я пишу снова, смочив ладонь кокосовым молоком, потому что руку сводит судорога. Марамоту говорит, что в этом году сезон дождей будет ранним и долгим. С тех пор как профессор отправился в Лумии за табаком для трубки, я совсем один. Я почитал бы сейчас даже старую газету, но здесь у меня только мешок книг по компьютерам и программированию. Я нашел его в джунглях, когда искал бататы. Конечно, остались только гнилые — хорошие, как всегда, сожрали обезьяны. Побывал я и возле прежнего моего жилища. Горилла хотя еще более расхворалась, но внутрь меня не пустила. Я думаю, что мешок с книгами сбросили как балласт с большого оранжевого шара — он пролетел над джунглями к югу с месяц назад. Теперь, наверное, путешествуют на воздушных шарах. В мешке на самом дне я нашел прошлогодний «Плейбой», за его разглядыванием меня и застал Марамоту. Он очень обрадовался — нагота для него входит в правила приличия, и снимки в журнале он счел признаком того, что возрождаются старые добрые обычаи. Я как-то не подумал, что в детстве вместе со всей семьей он ходил нагишом, а все эти мини и макси, в которые стали потом наряжаться черные красавицы, казались ему, должно быть, верхом непристойности. Он спросил у меня, что происходит в мире, но я ничего не мог сказать, потому что у транзистора сели батареи.

Мучители успели бесследно скрыться. Рэй молча радовался, что они вышли с другого конца туннеля. Взрослые хотели вызвать полицию, но Лес твердил, что он в полном порядке.

Пока приемник работал, я слушал его целыми днями. Катастрофа произошла в точности так, как предсказал профессор. Сильнее всего она дала себя знать в развитых странах. Сколько библиотек было переведено на компьютеры в последние годы! И вдруг с лент, с кристаллов, с ферритовых пластин и криотронов в долю секунды испарился океан мудрости. Я вслушивался в задыхающиеся голоса дикторов. Не для всех падение было одинаково болезненным, но тот, кто выше влез по лестнице прогресса, чувствительнее с нее и свалился.

Мальчиков проводили до шоссе, откуда до дома было совсем близко.

— Что они сделали? — боясь услышать правду, спросил Рэй.

В «третьем мире» после короткого шока наступила эйфория. Не нужно было, выбиваясь из сил, гнаться за передовыми, лезть вон из штанов и тростниковых юбочек, урбанизироваться, индустриализироваться, а особенно компьютеризироваться. Жизнь, которая недавно еще была нашпигована комиссиями, футурологами, пушками, очистными сооружениями и границами, вдруг расползлась в приятное болотце, в теплое однообразие вечной сиесты. И кокосы можно было достать без труда, а какой-то год назад они были мечтою — экспортный товар! И войска как-то сами собой разбрелись, в джунглях я часто натыкался на брошенные противогазы, комбинезоны, ранцы, мортиры, обросшие лианами. Раз ночью я проснулся от взрыва и подумал, что это, наконец, горилла, но оказалось, что бродячие павианы нашли ящик запалов.

Лес стоял к нему в профиль, молча смотрел вверх. Слезы прочертили несколько светлых дорожек в липкой грязи на его щеках. — Они тебя били?

Негритянки в Лумии, не сдерживая стонов удовлетворения, избавились от лакированных туфель и дамских брюк, в которых было чертовски жарко. Группового секса как не бывало: во-первых, потому что вертолетов не будет, во-вторых, нет бензина, а в-третьих, никому никуда не надо ехать, да и зачем? Как тихо, должно быть, сейчас в Лумии…

Лес вздрогнул, повернул голову и посмотрел на Рэя Леннокса так, словно видел впервые.

По правде говоря, катастрофа оказалась вовсе не таким уж злом. Даже если кто-нибудь встанет на уши, все равно он не будет через час в Лондоне, через два — в Бангкоке, а через три — в Мельбурне. Ну, нe будет — и что из того? Конечно, множество фирм обанкротилось. IBM, говорят, выпускает теперь таблички и номерки, но, может быть, это только анекдот. Нет ни стратегических компьютеров, ни самонаводящихся головок, ни цифровых машин, нет войны подводной, наземной и орбитальной. Информационные агентства трубили о спаде производства, биржи лихорадило, в октябре на Пятой Авеню бизнесмены выскакивали из окон так густо, что сталкивались в воздухе.

— Да, Рэйми. Только велосипед мой им все равно не достался.

Перепутались расписания поездов и самолетов, заказы номеров в отелях. Никому в метрополиях не надо больше раздумывать, лететь ли, к примеру, на Корсику, или поехать в автомобиле, или нанять через компьютер машину на месте, а может быть, в три дня объехать Турцию, Месопотамию, Антильские острова и Мозамбик с Грецией впридачу…

— А больше они ничего не сделали? Потому что я подумал...

Лицо мальчика исказила ярость.

— Над нами поиздевались! Да, поиздевались. — Лес всхлипнул, в следующую секунду ярость нахлынула снова. — И тебе, Рэйми, лучше об этом помалкивать. Никому ни слова, слышишь?

Интересно, кто делает эти воздушные шары? Наверное, какие-то кустари. У последнего шара, который я наблюдал в бинокль, до того как у меня отняла его обезьяна, сетка была сплетена из очень коротких шнурков, вроде ботиночных — может быть, в Европе стали ходить босиком? Наверное, длинные шнуры плелись под контролем компьютеров. Страшно сказать, но я своими ушами слышал — прежде чем радио замолчало, — что доллара больше нет. Издох, бедняжка. Жаль только, что не довелось вблизи наблюдать Переломный Момент.

-  Я и не собирался говорить, — возразил Рэй.

— Ни Кертису, ни маме, ни даже папе, — твердил Лес. — Поклянись!

— Честное слово... Но надо же в полицию заявить.

Представляю себе: слабый блеск и треск — и машинная память в мгновение ока стала пустой, как мозг новорожденного, а из информации, перешедшей в материю, неожиданно образовался маленький Космосик, Вселенчик, Мирозданчик — вот так в комочек атомного праха превратились знания, накопленные веками. Из радиопередач я узнал, как выглядит этот Микрокосмос, малюсенький и замкнутый так, что нет возможности в него проникнуть. Говорят, что с точки зрения нашей физики он представляет собой особый вид пустоты, а именно «Пустоту Равноплотную, Полностью Непроницаемую». Он не поглощает света, его невозможно растянуть, сжать, разбить, вылущить, потому что он находится вне нашей Вселенной, хотя и внутри ее. Свет соскальзывает по его гладким закраинам, его обтекают любые сколь угодно разогнанные частицы и, как ни трудно себе это представить, авторитеты утверждают, что оный, как его называет Донда, «Космососунок» является вселенной, во всем равной нашей, то есть содержит в себе туманности, галактики, звездные скопления, а может быть, уже и планеты с развивающейся жизнью. Можно сказать, что люди повторили феномен Творения, правда, совершенно того не желая, ибо меньше всего стремились к такому результату.

— На фиг полицию! — рявкнул Лес прямо Рэю в лицо. — Поклянись, Рэйми!

— Клянусь, — произнес маленький Рэй Леннокс.

Когда Космососунок появился на свет, среди ученых возникло полнейшее замешательство. Вот тогда они вспомнили о законе Донды и принялись слать профессору письма, вызовы, телеграммы, а также всяческие почетные дипломы. Но как раз в этот момент профессор уложил чемоданы и уговорил меня уехать с ним в пограничный район, который он облюбовал заранее. С собой он взял кофр с книгами, ужасно тяжелый — я в этом убедился лично, потому что последние пять километров тащил его на себе, после того как у нас кончился бензин и вездеход застрял. Теперь от него, должно быть, ничего не осталось — разобрали павианы. У нас, конечно, был изрядный запас винтовок, инструментов, пил, гвоздей, компасов, топоров и других вещей, описок которых профессор составил, руководствуясь карманным изданием «Робинзона Крузо». Кроме того, он взял с собой подшивки журналов «Nature», «Physical Review», «Physical Abstracts», «Futurum», а также папки с газетными вырезками, посвященными закону Донды. Я думал, что профессор хочет продолжить научную работу, чтобы заложить краеугольный камень под восстанавливаемую цивилизацию, но не тут то было. Донда меня удивил!

В тот вечер он сидел у себя в комнате и смотрел в окно. На небольшом столе, за которым он обыкновенно делал уроки, были разложены учебники. А еще там были два листа бумаги — заявление в одну из самых престижных школ Эдинбурга и список классических литературных произведений, которые Рэй должен был прочесть к вступительному экзамену в эту школу. Рэй порвал заявление на мелкие кусочки, скомкал список литературы, запихал бумажки в карманы шортов цвета хаки, а шорты — в нижний ящик комода, чтобы больше никогда не надевать.

Каждый вечер, после трапезы, проводился сеанс наслаждения кровной местью. Радио, включенное на половину громкости, передавало самые свежие кошмарные известия с комментариями знаменитых ученых; профессор же, пыхтя трубкой и прикрыв глаза, внимал, как я зачитываю вслух выбранные на этот вечер наиболее ядовитые насмешки над законом Донды, а также различную ругань в адрес автора (последние, собственноручно подчеркнутые Дондой посредством красного карандаша, я читал иногда по нескольку раз). Признаться, это времяпрепровождение мне скоро надоело. Увы, даже великий разум может поддаться навязчивой идее. Когда я отказался читать вслух, профессор стал удаляться в джунгли на прогулки, будто бы оздоровительные, но как-то раз я застал его на поляне, где он цитировал толпе удивленных павианов примечательные места из «Nature».

Рэй не слышал, как в комнату вошел отец — он всё смотрел в окно. Оглянулся только на покашливание. Отец указывал на учебники.

— Вот куда тебе надо глядеть, а не в окошко. Там одни развалюхи да сопляки, больше ничего.

Профессор стал невыносим, но все равно я с тоской жду его возвращения. Старый Марамоту говорит, что Бвана Кубва не вернется, потому что его похитил злой Мзиму, принявший облик осла. Перед отбытием профессор сообщил мне важные сведения, которые произвели на меня большое впечатление. Во-первых, из закона Донды вытекает равноценность всякой информации — будут ли сообщения гениальными или кретинскими, в любом случае на создание одного протона идет сто миллиардов битов. Мудрое слово и идиотское слово в равной степени становятся веществом. Это замечание в совершенно новом свете представляет философию бытия. Может быть, гностики со своим манихейством были не такими уж еретиками, какими их представила церковь? Однако возможно ли, чтобы космос, появившийся на свет от произнесения гептильона глупостей, ничем не отличался от космоса, созданного из заведомой мудрости?

1986

Я заметил, что Донда пишет по ночам. С большой неохотой он признался мне, что это новый его труд «Introduction to Svarnetics or Inquiry into the General Technology of Cosmoproduction».[7]

Данную Лесу клятву Рэй сдержал; они больше никогда не появлялись у Колинтонского туннеля, никогда не говорили о случившемся. Только один раз — в 1986 году, в пятницу, в начале мая.

К сожалению, профессор забрал рукопись с собой. Знаю только, что, по его мнению, каждая цивилизация подходит в свое время к порогу творения космоса. Мир создают в равной мере те, кто сверхгениален, и те, кто впал в полный идиотизм. Черные и белые дыры, открытые астрофизиками, — это места, в которых необычайно мощные цивилизации попытались обойти закон Донды или выбить из-под него основание, но ничего у них не вышло — сами себя вышибли из Вселенной.

Родители Леса переехали в Клермистон, у Леса с Рэем теперь не совпадали расписания занятий. Ленноксы выкупили муниципальную квартиру, выгодно продали ее и перебрались в скромный частный жилой комплекс в Колинтон-Мейнс. Мальчикам было почти по шестнадцать, они подливали водку в кока-колу и пили вместе с Ширли Фини и Карен, девочками из района Оксгангс, с которыми познакомились на дискотеке в ночном клубе «Бастер Браун». Отношения продвинулись до объятий и поцелуев. Лесу этого было недостаточно; неудовлетворенный, он стал принуждать Карен к минету, становился все настойчивее; дошло до прямых угроз и неприкрытой агрессии. Карен упиралась; ее очевидный страх заставил Рэя Леннокса вспомнить произошедшее в туннеле. Рэй вдруг осознал, что они с Лесом — чужие люди, их связывает только футбол. Поведение Леса пугало Рэя до тошноты, Лес же злился: где, дескать, мужская солидарность, почему не требуешь минета от Ширли? Рэй отвел Леса в сторону, подальше от совершенно сбитых с толку девчонок, и спросил:

Казалось бы, нет на свете ничего более великого, чем такое заключение. Но нет, Донда взялся писать методику и теорию Творения!

- Помнишь туннель? Помнишь троих отморозков?

Признаться, более всего потрясли меня слова, сказанные им в последнюю ночь перед экспедицией за табаком. Мы пили молоко кокосовых орехов, заброженное по рецепту старого Марамоту, — ужасное пойло, которое мы все-таки употребляли, потому что жаль было трудов, потраченных на его приготовление. Не все было так плохо раньше — взять хотя бы виски… И вот, прополоскав рот родниковой водой, профессор сказал:

— Ну, помню, и что? Они-то здесь при чем?

Однако Леннокс заметил, что Лесу стыдно, и продолжал наступление. Он смотрел Лесу прямо в глаза — и тот в конце концов не выдержал взгляда.

— Ийон, помнишь ли тот день, когда ты назвал меня шутом? Вижу, что помнишь. Я ответил тогда, что стал шутом в глазах научного мира, выдумав для сварнетики магическую суть. Но если бы ты поглядел внимательно на всю мою жизнь, то увидел бы еще большую путаницу и неразбериху, имя которой — тайна. В моей судьбе все было вверх ногами. Я весь вышел из случайностей, недоразумение — вот мое настоящее имя. В результате ошибки я создал сварнетику, потому что телеграфист наверняка исказил то ключевое слово, которое употребил незнакомый мне, но незабвенный полковник Друфуту из кулахарской полиции безопасности. Я был уверен в этом с самого начала. Но я не пытался исправить депешу, нет, я, сделал гораздо большее — я приспособил к ошибке свою деятельность, которая, как видишь, имела кое-какие последствия. Как же это получилось? Какой-то тип, появившийся на свет по ошибке, с нелепой карьерой, впутанный в клубок африканских недоразумений, вдруг открыл, откуда появился мир и что с ним будет? О нет, мой дорогой! Здесь слишком много ляпсусов. Гораздо больше, чем нужно для того, чтобы вывести новый закон. Нет нужды пересматривать то, что у нас перед глазами, необходима лишь новая точка зрения. Взгляни на эволюцию жизни. Миллиарды лет назад появились праамебы. Что они умели? Повторятся. Каким образом? Благодаря устойчивости наследственных черт. Если бы наследственность была на самом деле безошибочной, на земле до сих пор не было бы никого, кроме амеб. А что произошло? Да ошибки! Биологи называют их мутациями. Но что такое мутация, как не ошибка природы? Недоразумение между родителем-передатчиком и потомком-приемником?

— Скоты, — прохрипел Лес Броуди. — Попадись они мне теперь...

По образу и подобию своему — да, но не в точности! Не стереотипно! И так как подобие все время портилось, появились трилобиты, гигантозавры, секвойи, козы, обезьяны и, наконец, мы.

Но ведь именно так сложилась и моя жизнь! Из-за недосмотра я появился на свет, случайно попал в Турцию, случай забросил меня оттуда в Африку. Правда, я все время боролся, как борется пловец с волнами, но все же волны несли меня, а не я руководил ими… Ты понимаешь? Мы недооцениваем, мой дорогой, творческой роли ошибки как фундаментальной категории бытия. Но не рассуждай по-манихейски! По мнению этой школы, бог творит гармонию, которой сатана все время подставляет ножку. Это не так! Если я достану табак, то допишу в книге философских течений последний раздел, а именно онтологию апостазы, или теорию такого бытия, которое на ошибке стоит, ошибку на ошибке отпечатывает, ошибками движется, ошибками творит — и в конце концов преобразует Случайность в Судьбу Вселенной.

То была не пустая угроза. После рокового дня в туннеле Рэй и Лес оставались друзьями, но Лес изменился. Необузданная агрессия стала частью его натуры, подобно ржавчине, разъедала нежную прежде душу. Взять хотя бы чаек. Лесу нравилось стрелять по чайкам. Но и Рэй Леннокс изменился. Учителя в школе называли его замкнутым, угрюмым. Нет, Рэй не вошел, подобно Лесу, в компанию хулиганов. Он был одиночкой. Отчужденным. Не от мира сего.

Так сказал профессор, собрался и ушел в джунгли, а я остался ждать его возвращения, держа в руках последний «Плейбой», с обложки которого на меня смотрит сексбомба, разоруженная законом Донды, нагая, как истина.

Леннокс побаивался Лесовых клермистонских дружков — уж очень они напоминали шайку вымогателей-переростков которых они с Лесом обходили за три квартала еще в началь ной школе. Но именно с ними в электричке, следовавшей Данди, Леннокс оказался на следующий день.

В то утро он проглядел скомканный список литературы, тот самый, что столько лет хранился в кармане детских шортиков. В детстве Рэй не прочел ни единой из рекомендованных книг. Он не мог сказать почему. Не мог объяснить, что нуждался в этих книгах, но хотел найти их сам. А не по рекомендации. Вот и теперь он был очарован Мелвилловым «Моби Диком» — чем куда ехать, лучше бы остался дома с книгой. Оторваться от «Моби Дика» было тяжело до тошноты.

В электричку ввалилось около двух дюжин в разной степени связанных между собой компаний. Как и во всех компаниях, состоящих из пятнадцатилетних будущих синих воротничков, были здесь те, кто просто любит поржать, и другие, те, кого, пусть и ненадолго, вдохновляют возможности, открывающиеся человеку на трибуне. Некоторые успели втянуться в такую жизнь — об этом свидетельствовала холодная пустота в глазах и еще игра желваками. Лес, казалось, избегал Рэя Леннокса, он и в компанию втерся, чтобы уж наверняка избегнуть. Там, в компании, существовала своя иерархия; Леннокс чувствовал: Лес непременно проложит себе путь наверх. И все же он счел необходимым спросить старого друга, как его голуби.

— А я от них избавился, — не ответил, а выплюнул Лес, избегая смотреть Рэю в глаза. — Они мне осточертели.

Десять тысяч фанатов «Хартс» набились на трибуну, нависавшую над воротами, едва не снесли ограждение и не оказались непосредственно на поле. Все смотрели в туннель под трибуной — оттуда под взрывы аплодисментов выходили взвинченные игроки любимой команды, в бордовых футболках с серебристо-серой полосой и бордовых трусах. Фанаты не сомневались, что флаг Лиги чемпионов уже на полпути к «Тайнкаслу». В конце концов «Хартс» выиграли двадцать семь матчей лиги, и даже тридцать один, если считать с Шотландским кубком.

Легендарному комментатору Арчи Макферсону доводилось вещать и с куда более ненадежных осветительных рам, чем та, на которой он примостился в «Денс Парк». Ему предстояло отдуваться в одиночку, однако он, как настоящий профессионал и энтузиаст своего дела, начал очень сильно издалека с целью отдать должное нестандартной ситуации.

— Итак, какой великий провидец мог в августе предсказать, что в этой последней игре чемпионата, в последний день сезона «Хартс» потребуется всего одно очко...

Десять тысяч голосов грянули «Привет, привет, мы — парни с Джорджи-роуд», владелец клуба Уоллес Мерсер занял место в директорской ложе и окинул трибуны взглядом человека, примирившегося с мыслью, что не получить ему всей, по его подсчетам, причитающейся ему любви. Что-то умерло в Уоллесе Мерсере. Раньше остальных он понял: его команде победы не видать. Команда подхватила какой-то вирус — не то в раздевалке, не то еще где; из-за вируса-то Крейг Левейн, главный защитник, и отсутствовал. На лицах многих игроков Мерсер уловил признаки апатии. Перед тем как парни пошли переодеваться, Мерсер заглянул им в глаза — и у него не сложилось впечатления, будто перед ним команда, рвущаяся получить приз. Скорее парни выглядели, как работу свою выполнившие, жаждущие длительного отдыха и возмущенные необходимостью снова идти в бой.

С трибун не выветривается запах бульонного концентрата, пирожков, просроченного пива, виски и табака. Запах толпы, возбужденной алкоголем и нетерпением. Свистит рефери, «Данди» с самого начала бодро идут в наступление, опешившая от неожиданного натиска защита «Хартс» с усилием отбрасывает атаку на половину противника, всего-навсего через центральную линию. Первый тайм позади, время теперь застопорилось. В перерыве Леннокс это ясно осознает. Ему не в новинку ощущение, что жизнь теряет скорость, теряет постепенно и необратимо, как осенние деревья — листву, как осеннее солнце — тепло. «Хартс» пока удерживают свои позиции против энергичных «Данди», но и только. День, который должен был стать днем триумфа, станет чем-то иным; это предчувствие укореняется в Ленноксе. Если триумфу и суждено случиться, прежде случится боль. Разочарование, а там и едва сдерживаемая ярость материализуются буквально из воздуха, повисают в воздухе, пропитывают воздух.

После первого тайма у Мерсера в животе творится такое, что он не рискует ни притронуться к закускам, поданным в директорскую ложу, ни пригубить напиток. Он уже слышал новость из Пэйсли насчет «Сент-Миррена», практически без борьбы уступившего «Селтику». Победа над «Сент-Мирреном» увеличивает голевое преимущество «Селтика» над «Хартс». Теперь одного гола со стороны «Данди» достаточно, чтобы Эдинбург распрощался с флагом. Как и все до единого болельщики «Хартс», Мерсер чувствует: чтобы попасть в лигу, им надо победить. Он слышал, что Алекс Макдональд «подписал» полузащитников Уиттакера и Блэка, оба — выдохшиеся игроки. Уоллеса Мерсера бросает в пот; он направляется в туалет, вытирает лоб зачесывает и приглаживает редеющие волосы. Мочится, моет руки, матерится, обжегшись кипятком. Слишком поздно замечает табличку над умывальником «Осторожно, очень горячая вода».