— Нет, не знаю… позабыл, — ответил Жако, чтобы не портить игры.
— Да.
Жакмор толкнул входную дверь; Слява как раз одевался. Он только что выкупался в массивной золотой ванне и теперь, оставив рабочие лохмотья, облачался в великолепное парчовое домашнее платье. Золото было повсюду, внутреннее убранство ветхой лачуги казалось отлитым из единого слитка драгоценного металла. Золото переполняло сундуки, вазы и тарелки, лежало на стульях, столах, все было желтым и блестящим. В первый раз это зрелище Жакмора поразило, но теперь он смотрел на него с тем же безразличием, с которым воспринимал все, что не имело прямого отношения к его маниакальной деятельности; то есть он его просто не замечал.
— Мама Белоснежка и еще Золушка.
В кухне мать вытащила из своего кошелька пятисотфранковую бумажку и протянула ее Жако.
Слява поздоровался и выразил удивление по поводу внешнего облика психиатра.
— Что это?
– Я дрался, – пояснил Жакмор. – На спектакле кюре. Дрались все. И он сам тоже, но не по правилам. Вот почему остальные вмешались.
— Тебе, карманные деньги.
– Чудесный повод, – проронил Слява и пожал плечами.
— Но…
– Я… – начал Жакмор. – Э-э… Мне немного стыдно, ведь я тоже дрался. Раз я все равно шел к вам, то решил заодно занести денежку…
— У тебя, верно, ничего не осталось.
Он протянул ему стопку золотых монет.
— Осталось… немного. Мы все сложились: и Милу, и Клод, и Рири, и Тьен, чтобы купить свитер Ритону. Так что на каждого пришлось не так уж много.
– Естественно… – с горечью прошептал Слява. – Быстро же вы освоились. Приведите себя в порядок. Не беспокойтесь. Я забираю ваш стыд.
— Возьми все‑таки пятьсот франков.
– Спасибо, – сказал Жакмор. – А теперь, может быть, мы продолжим наш сеанс?
— Нет, лучше оставь их у себя. Ведь Лулу будет лежать в больнице. А когда должна приехать санитарная машина?
— Завтра утром. Навещать его можно каждый день с часу до полвторого.
Слява высыпал золотые монеты в ярко-красную салатницу и молча лег на низкую кровать, стоящую в глубине комнаты. Жакмор сел рядом.
— Не очень это удобно, когда работаешь.
* * *
– Ну, рассказывайте, – попросил он. – Расслабьтесь и приступайте. Мы остановились на том, как вы, учась в школе, украли мяч.
Ритон продолжал робко ухаживать за Одеттой Лампен. Каждое утро, любуясь из окна вагона сверкающими на морозе полями, оба ухитрялись угадывать потрясающие признания в самых обычных словах. Одетта хвалила замечательный свитер Ритона. Юноша смущался и переводил разговор на ее брата. Морис все еще не мог найти работы. Положение в семье с каждым днем ухудшалось. Одетта рано возвращалась домой: она уже не могла брать платные уроки после занятий в школе. Морис становился все более озабоченным. Как‑то вечером он принес домой кучу листков, рекламирующих преимущества службы в колониальных войсках, и заметил, что суммы, выдаваемой добровольцам при вступлении в армию, хватило бы для уплаты долгов, которые накопились с тех пор, как он, Морис, остался без работы. Ритон задумчиво слушал, давая себе слово поговорить о Морисе с товарищами, с Шантелубом, со своим отцом. Одетта же умоляла его хранить в тайне то, что она ему доверила, и юноша видел в этом доказательство любви.
Слява провел рукой по глазам и заговорил. Но Жакмор стал слушать старика не сразу. Он был заинтригован. Когда Слява подносил руку ко лбу, психиатру показалось – может быть, привиделось? – что сквозь старческую ладонь пациента просвечивают лихорадочно бегающие глаза.
Встречаясь в поезде, парни обменивались впечатлениями, новостями. Милу замечал, что Жако хмурится, не зная, в какой вагон сесть, а войдя, оглядывает одну за другой все скамейки, и понимал, что тот ищет Бэбэ. Тогда он принимался паясничать, чтобы развеселить друга. Однажды Милу появился даже с наклеенными усами на манер Верценгеторикса, «типаж номер 53 бис», и начал рассказывать о своей работе на Монмартре, где продаются парики всех времен — от доисторических и до наших дней. Милу занимался доставкой этих волосяных покровов. Он бывал за кулисами. В театр «Варьете», где шли репетиции «Трех мушкетеров», он отнес парик дАртаньяна, в театр «Капуцинов» — «английские локоны» и видел там в артистической уборной нагих женщин. Милу рассказывал об этой нежданной удаче, тараща глаза и раздувая ноздри, чтобы поразить, а главное, развлечь Жако. Впрочем, он признавал, что доставка париков не такое уж выгодное и приятное занятие, даже если принять в расчет откровенные костюмы актрис в современных парижских спектаклях. Ведь каждая поездка хронометрировалась, а у Милу не было даже велосипеда; Эх, будь у него хоть какой‑нибудь транспорт! Тогда Жако снова заговаривал о мотоцикле «веспа», который ему так хотелось купить. Существует, говорят, заманчивая возможность приобрести мотоцикл в рассрочку, но как поразмыслишь, так уж лучше, если можешь, откладывать деньги, беречь их на вещи более серьезные. Об этих «серьезных вещах» Жако говорил весьма туманно и даже с некоторой грустью. Милу страдал, чувствуя, что друг его расстроен. Однажды он не выдержал и сказал ему все начистоту: Жако не должен обольщаться. Если он не встречает Бэбэ в поезде, так это потому, что она больше поездом не ездит. Да, девушки почти совсем не видно в Гиблой слободе. Какой‑то тип приезжает за ней каждое утро на машине и привозит обратно по вечерам. Шикарный тип — разъезжает в черной «аронде».
IX
Жако молчал. Опустив голову, он зажал губами сигарету, табачный дым попал ему в глаза, и на них выступили слезы.
136 апруста
* * *
— Сейчас вернусь.
Случалось, Жакмор ощущал себя интеллектуалом; в такие дни он удалялся в библиотеку Ангеля и читал. Там хранилась только одна книга – больше чем достаточно – превосходный энциклопедический словарь, в котором Жакмор находил систематизированными и расположенными в алфавитном либо смысловом порядке основные элементы всего того, из чего обычно составляются – в объеме, к сожалению, столь угрожающем – обычные библиотеки.
— Что?
— Я сейчас вернусь!
Как правило, он останавливался на странице с флагами, где было много цветных картинок и очень мало текста, что позволяло мозгу расслабиться и отдохнуть. В тот день одиннадцатый стяг слева – окровавленный зуб на черном фоне – навел его на мысль о крохотных диких гиацинтах, прячущихся в лесу.
Фландрен из‑за вибратора посмотрел вслед Жако, направлявшемуся к двери барака. Там стоял делегат и беседовал с молодым человеком в теплой куртке защитного цвета, с вещевым мешком за плечами. Жако подошел к ним. Он остановился позади Ла Сурса, наблюдая за вновь прибывшим, прислушиваясь к разговору.
— …Сыт по горло, — говорил парень в защитной куртке, — хватит с меня шататься по свету и рисковать собственной шкурой. Я непривередлив. Хочу одного: набивать себе каждый день брюхо в столовой, и баста!
X
— Хорошо. Пойду поговорю с Бурвилем. Это начальник строительства. Вот увидишь его, тогда поймешь, почему его так прозвали \'.
1 июбря
Ла Суре повернулся, чтобы идти в канцелярию. Парень последовал за ним. И тут они столкнулись лицом к лицу с Жако, который преградил им дорогу.
1 Бурвиль — известный во Франции исполнитель комических песенок. — Прим. ред.
Тройняшки играли в саду, подальше от дома. Они нашли хорошее место, где всего хватало в равной степени: камней, земли, травы и песка. Все присутствовало в любом состоянии: тенистом и солнечном, каменном и растительном, твердом и мягком, сухом и мокром, живом и мертвом.
Ла Суре поднял свой внушительный нос:
: — Привет, Жак. Что‑нибудь не ладится?
Они говорили мало. Вооружившись железными лопатками, копали, каждый для себя, ямы четырехугольной формы. Время от времени лопатка натыкалась на интересный предмет, который вытаскивался его обладателем на свет и занимал свое место в кучке ранее зарегистрированных находок.
Жако стоял очень прямо, слегка расставив ноги, крепко упираясь ими в землю. Он потер руки, словно собирался засучить рукава рваной блузы, которую носил поверх комбинезона. Выпятив грудь, закинув назад голову — шейные мышцы напряглись. Не сводя глаз с парня в защитной куртке, он кивнул в его сторону и глухо спросил:
— Чего он добивается, этот субъект?
Копнув раз сто, Ситроэн остановился.
— Парень ищет работы. А тебя какая муха укусила?
— Он парашютист, — выпалил Жако.
– Стоп! – скомандовал он.
— Знаю, — спокойно ответил Ла Суре. — Парень мне все объяснил. Он демобилизовался и ищет работы.
И делегат направился было к начальнику, но Жако опять преградил ему дорогу.
Жоэль и Ноэль выпрямились.
— Послушай! Он явился из Индокитая. Пусть себе убирается туда, откуда приехал! — Жако повысил голос.
– У меня зеленый, – сказал Ситроэн.
Резко передернув плечами, парашютист поправил свой вещевой мешок и крикнул Ла Сурсу:
— Сопляк начинает мне действовать на нервы. Уж если он очень этого добивается, то получит по счету сполна!
Он показал братьям маленький сверкающий шарик с изумрудным отливом.
Делегат взял Жако за руку и проговорил серьезно:
– А у меня черный, – сказал Жоэль.
— Выслушай меня…
— Ну, нет! — запальчиво крикнул Жако, вырвав руку. — Ну, нет!
– А у меня золотой, – сказал Ноэль.
Ла Суре посмотрел на обоих парней, стоявших друг против друга в воинственной позе. Он снова схватил Жако за руку, на этот раз гораздо крепче, и оттащил назад.
Они составили треугольник. Предусмотрительный Ситроэн соединил камешки соломинками. Затем каждый уселся у своей вершины треугольника и стал ждать.
— Ты сейчас же отправишься, как миленький, на свое рабочее место, — сказал делегат негромко, но отчеканивая каждое слово.
Тогда Жако снова высвободился и, вытянув шею, бросил прямо в лицо Ла Сурсу:
Вдруг земля в середине треугольника провалилась. Из образовавшейся дыры показалась крохотная белая рука, за ней другая. Пальцы уцепились за края отверстия, и на поверхности появилась светлая фигурка сантиметров десяти ростом. Это была маленькая девочка с длинными белыми волосами. Дюймовочка послала каждому из тройняшек по воздушному поцелую и начала танцевать. Она покружилась несколько минут, не преступая границ треугольника. Потом внезапно остановилась, посмотрела на небо и ушла под землю так же быстро, как появилась. На месте трех самоцветов остались обычные маленькие камешки.
— Незачем было тогда морочить нам голову всеми этими разговорами о «грязной войне» в Индокитае, да еще на профсоюзном собрании. Факт, незачем!
Он сунул руки в карманы, сделал несколько шагов к своему рабочему месту, но вдруг резко обернулся и, указывая рукой на парашютиста, крикнул:
— Я‑то ведь знаю этого типа! Сам с ним дрался!
Ситроэн встал и раскидал соломинки.
— Черт побери! Уж на этот раз…
– Мне надоело, – объявил он. – Поиграем во что-нибудь другое.
Парашютист хотел было броситься на Жако, но делегат удержал его.
— Послушай‑ка меня, Жако, — проговорил он гневно, — человек вовсе не обязан подыхать с голоду из‑за того, что он проболтался три года в Индокитае. Если ты неспособен это понять, зайди ко мне немного погодя, и я тебе все популярно растолкую. Ну, а если тут дело в личных счетах, то улаживайте их между собой сами!
Жоэль и Ноэль вновь принялись копать.
Делегат пропустил парашютиста вперед и, обернувшись, крикнул:
– Я уверен, что мы еще много чего найдем, – сказал Ноэль.
— Только вам придется заняться этим не на строительстве, даю слово!
Жако повернулся к ним спиной и зашагал, расправив плечи, все так же высоко держа голову, шаркая стоптанными башмаками по гравию. Он яростно схватил пустую тачку.
При этих словах его лопатка наткнулась на что-то твердое.
— Что случилось? — спросил бетонщик.
– Какой здоровый, – удивился он.
— Ничего!
Перед пристройкой, служившей кабинетом начальнику строительства, Ла Суре проговорил:
– Покажи! – сказал Ситроэн.
— Подожди меня здесь минутку, пойду закину удочку.
Он лизнул красивый желтый камень с блестящими прожилками, чтобы проверить на вкус то, что показалось привлекательным на вид. Земля заскрипела на зубах. Было почти так же вкусно, как и красиво. В углублении камня прилепился маленький желтый слизняк. Ситроен посмотрел на него и пояснил:
Постучав, он открыл дверь.
– Это не тот. Ты, конечно, можешь его съесть, но это ничего не даст. Чтобы взлететь, нужен голубой.
— Здравствуйте, мсье Лашеналь.
– А бывают голубые? – спросил Ноэль.
— Здравствуйте, Ла Суре, скорее закрывайте дверь, а то печь дымит.
— Мсье Лашеналь, я привел к вам парня, который хотел бы у нас работать, а на втором объекте как раз нужны подсобные рабочие…
– Да, – ответил Ситроэн.
— Опять один из ваших протеже, Ла Суре? Просеянный сквозь сито, сквозь «красное» сито?
Ноэль попробовал слизняка. Вполне съедобно. Уж во всяком случае лучше чернозема. Мягкий. И скользкий. В общем, хороший.
Делегат молча пожал плечами.
— Ладно. Посмотрим… — сказал Бурвиль. — Но вашему приятелю придется немного подождать. Мне надо с вами поговорить.
Тем временем Жоэль просунул черенок лопатки под тяжелый валун и приподнял его. Два черных слизняка.
Бурвиль присел на корточки, помешал кочергой в печке, подбросил угля и опустился на табурет возле чертежной доски с наваленными на нее проектами.
— Садитесь, Ла Суре.
Одного он протянул Ситроэну, который с интересом осмотрел добычу и тут же отдал ее Ноэлю. Второго Жоэль попробовал сам.
Делегат сел на другой табурет.
— Берите сигарету, — предложил Бурвиль, придвинув к нему начатую пачку.
– Так себе, – сообщил он. – Как тапиока.
— Спасибо, — проговорил делегат.
Он вытащил из кармана кисет, вынул из него листик папиросной бумаги и принялся сворачивать необычайно тонкую сигарету. Бурвиль внимательно наблюдал за ним, приглаживая короткие пряди волос, падавшие на лоб. Он немного отодвинул табурет, положил ногу на ногу… На нем были короткие вельветовые штаны бурого цвета, гетры и слишком узкая куртка, надетая на толстый свитер, по — видимому, связанный женой. Волосы у начальника были рыжеватые, а кожа бледная, как у крестьянина, оторвавшегося от земли, покрытая бесчисленными веснушками.
– Да, – подтвердил Ситроэн. – Но вот голубые – действительно вкусные. Как ананас.
— Послушайте, Ла Суре, в этом деле я тоже нахожусь под ударом, не меньше чем рабочие.
– Правда? – спросил Жоэль.
Делегат вынул зажигалку. Это была большая зажигалка из красной меди, и Ла Сурсу, видимо, доставляло огромное удовольствие держать ее в руках, вертеть, ласково поглаживать большим пальцем.
— Подумайте об этом хорошенько, Ла Суре.
– А потом раз – и полетел, – добавил Ноэль.
Делегат поплевал на зажигалку и, прихватив пальцами рукав куртки, принялся начищать медную поверхность. Наконец он решился открыть зажигалку и закурил свою тощую сигарету.
– Сразу не летают, – обрезал Ситроэн. – Сначала нужно поработать.
— Видите ли, мсье Лашеналь, я пока что не уполномочен обсуждать этот вопрос.
– Вот было бы здорово, – размечтался Ноэль, – сначала поработать, найти голубых и сразу же полететь!
Он замолчал и взглянул на свою сигарету.
— Хочу таким манером отучиться курить:\' сыплешь в сигарету все меньше и меньше табаку, и она становится все тоньше. Я уж больше месяца этим занимаюсь. Скоро буду курить одну бумагу.
– О! – воскликнул Жоэль, продолжавший все это время копать. – Я нашел красивое молодое зерно.
Ла Суре вздохнул.
— Беда только, что они все время тухнут.
– Покажи, – сказал Ситроэн.
Он опять зажег свою тонюсенькую сигарету и проговорил, вертя в руках зажигалку:
— Вы, верно, скажете, что, пока канителишься, зажигаешь ее, хоть не травишь себя дымом…
Зерно было огромное, величиной с грецкий орех.
Бурвиль встал и принялся расхаживать по комнате.
— Кстати, этот парень ждет меня на улице, он хотел бы получить работу…
– Нужно на него плюнуть пять раз, – сказал Ситроэн, – и оно прорастет.
— Ладно! Согласен! — бросил Бурвиль.
– Точно? – спросил Жоэль.
— А потом, — продолжал Ла Суре, — я ведь не один, У нас два делегата. Есть еще и Баро.
– Точно, – ответил Ситроэн. – Но его нужно положить на влажный листок. Жоэль, принеси листок.
— Я сейчас его вызову.
Из зерна выросло крохотное деревце с розовыми листочками. Между его звенящими серебряными ветвями порхали певчие птички. Самая крупная из них была не больше ногтя на мизинце Жоэля.
Бурвиль открыл дверь и споткнулся. Ланьель, пронзительно взвизгнув, с воем бросился прочь.
— Опять эта проклятая собака, — проворчал Бурвиль. — Теперь она уже вынюхивает у дверей! Но у меня ведь не столовая. Что, спрашивается, ей здесь нужно?
XI
— Немного тепла, — ответил Ла Суре, шедший за ним.
Бурвиль заметил бывшего парашютиста.
— А это что за человек?
— Это тот парень… которого вы приняли на работу.
Пока начальник строительства посылал рабочего за
Баро, Ла Суре успел шепнуть парашютисту:
— Приходи завтра утром в семь часов да захвати котелок с едой.
— Есть такое дело! Золото ты, а не человек!
Ла Суре вошел обратно в кабинет. Почти тут же вернулся и Бурвиль.
Он тщательно закрыл за собою дверь.
— Брр… Стоит на минутку оставить дверь открытой — и холодище в комнате становится такой же, как на улице.
Бурвиль вынул из пачки сигарету, сунул ее в рот, наклонился над печкой, приподняв кочергой среднюю конфорку, и хотел было прикурить, но его обдало густым черным дымом. Он поспешно опустил конфорку.
— Что за чертовщина, никак не разгорается!
Он подошел к Ла Сурсу.
— У вас случайно огонька не найдется?
— А как же! Как же!
И делегат гордо потряс в воздухе своей зажигалкой.
* * *
По вечерам на станции Антони Жако уже больше не раздумывал, в какой вагон сесть. Никого не высматривал. Он прямо шел к головному вагону «для курящих», зная, что найдет там Милу. Сжатые со всех сторон толпой рабочих, усталые и мрачные, они почти не разговаривали.
Однажды вечером Милу заявил весело: «Я опять на мели, знаешь». Он слишком много времени проводил за кулисами. В Шатле за сценой такие запутанные ходы — настоящий лабиринт, и парень заплутался там. Но окончательно сгубило его карьеру «Обозрение ста миллионов» в Фоли — Бержер. Милу пришлось несколько раз доставлять туда парики, а кроме париков, на актрисах почти ничего не было. Это называется «артистические ню». А Милу всегда чувствовал, что у него артистический темперамент.
Жако вновь попробовал убедить друга, чтобы он обратился за работой на Новостройку. Уж теперь, если Милу не возьмут, он, Жако, «наделает бед, факт!» Но у Милу всегда была в запасе какая‑нибудь профессия, где его поджидали новые злоключения.
— Жаль, — недовольно сказал Жако. — Хотелось бы мне посмотреть, что бы они ответили, на Новостройке. Им все равно пришлось бы тебя взять!
В голосе Жако было столько злобы, что Милу не выдержал и сказал ему об этом.
— Да, — прошептал Жако после минутного раздумья, — я становлюсь злым.
За всю дорогу они не проронили больше ни слова. На станции контролер, отбиравший билеты, то и дело дул себе на пальцы, чтобы хоть немного согреть их. Милу и Жако подхватил людской поток, устремившийся в узкую улицу Сороки — Воровки. Было темно, люди шли осторожно, стараясь не угодить в покрытую льдом канавку, и недовольный гул голосов напоминал шум реки во время половодья.
— Я все думаю, кто это тогда позвонил от Марио Мануэло. Наверно, какой‑нибудь лакей. Но главное, мне хотелось бы знать, сам ли он это придумал или хозяин ему приказал…
— Может, никто ему и не приказывал, — пробурчал Жако. — Доносы теперь вошли в привычку. Если бы мы не подставляли друг другу ножку, хозяева не могли бы так измываться над нами. Честное слово, в тот день, когда мы будем держаться друг за друга, в тот день, когда мы все поднимемся, как только затронут интересы одного из нас, честное слово, в тот день…
* * *
347 июбря
Жако приподнял створку двери, чтобы получше ее закрыть. С удовольствием вдохнул запах овощного супа.
– Шесть лет, три дня и два часа назад я приехал в это чертово место, чтобы похоронить себя заживо, – жаловался Жакмор своему отражению в зеркале.
— Как дела, Жако?
Борода сохраняла среднюю длину.
Мать украдкой наблюдала за ним, накрывая на стол.
— Ничего.
XII
348 июбря
— Я согрела тебе воды в лохани, помоешься. Чистую рубашку возьмешь в шкафу.
Жакмор уже собирался уходить, когда в коридоре появилась Клементина. В последнее время он ее почти не видел. В последние месяцы. Дни утекали так плавно и незаметно, что он терял им счет. Клементина его остановила.
Он стал подниматься по лестнице, стараясь не слишком стучать своими подбитыми гвоздями ботинками, и вдруг вспомнил, что малыша уже нет дома.
– Куда это вы собрались?
– Как всегда, – ответил Жакмор. – К своему старому другу Сляве.
— Ты ходила к Лулу в больницу?
– Вы продолжаете его психоанализировать? – спросила она.
— Да, он все еще кашляет. Его даже кладут в кислородную палатку, чтобы легче было дышать.
– Гм… да.
Мадам Эсперандье, сидя у плиты, вышивала простыню Она даже не подняла глаз от работы, когда муж заорал:
– Так долго?
— Ежели тебе это не по вкусу, можешь убираться!
– Я должен провести полный психоанализ.
Эсперандье стоял посреди кухни, засунув большие пальцы за пояс. Он насмешливо пропел:
– У вас, по-моему, голова распухла, – заметила Клементина.
Он немного отодвинулся назад, почувствовав в ее дыхании явный запах гнили.
– Возможно, – согласился психиатр. – Зато Слява становится все прозрачнее и прозрачнее, и это начинает меня беспокоить.
– Да уж, не радует, судя по вашему виду, – продолжала Клементина. – А ведь вы так долго искали подходящую кандидатуру!
Полэн был бледен.
– Все мои кандидатуры отпали одна за другой, – сказал Жакмор. – Так что пришлось довольствоваться Слявой. Но, смею вас заверить, содержимое этой черепной коробки ни одного реципиента не обрадует.
— Ладно, — сказал он.
– Вам еще долго? – поинтересовалась Клементина.
– Что?
Он пересек огромную кухню и подошел к раковине, где Розетта мыла посуду. Молодая женщина была поглощена работой: низко опустив голову, она погружала суповую миску в сальную горячую воду.
– Ваш психоанализ продвинулся далеко?
— Идем! — сказал Полэн.
– Да, неблизко, – ответил Жакмор. – Вообще-то, я с беспокойством ожидаю того момента, когда смогу дойти до самых мельчайших деталей. Но все это неинтересно. А вы, что с вами сталось? Вас совсем не видно в столовой. Ни в обед, ни в ужин.
Она жалобно пролепетала:
– Я ем в своей комнате, – с удовлетворением произнесла Клементина.
— Полно тебе, Полэн, полно.
– Ах вот как? – отозвался Жакмор.
Стоя посреди кухни, Эсперандье наблюдал за ними.
Он оглядел ее фигуру.
— Полюбуйся‑ка на эту парочку! — сказал он жене.
– Кажется, вам это пошло на пользу, – промолвил он.
Но мадам Эсперандье вышивала сложный рисунок и ни на секунду не могла оторваться от работы.
– Теперь я ем только то, на что имею право, – сказала Клементина.
— Ну, идем же!
Жакмор отчаянно искал тему для разговора.
— Полно тебе, Полэн! — повторила Розетта еще более жалобно.
– А как настроение, хорошее? – невпопад спросил он.
Полэн резко схватил ее за руку, белая фаянсовая миска выскользнула из раковины и разбилась, ударившись о плитки пола. Наступила зловещая тишина. Мадам Эсперандье вскочила со стула, и тонкая вышитая простыня упала к ее ногам. Эсперандье с трудом переводил дух.
– Даже не знаю. Так себе.
Розетта судорожно всхлипнула, но Полэн увлек ее за собой. Когда дверь за ними с шумом захлопнулась, они услышали грозный рев Эсперандье.
– А что такое?
Сборы заняли всего несколько минут, все вещи были сложены в мешок из‑под муки, который Полэн взвалил себе на плечи.
– Честно говоря, я боюсь, – пояснила она.
Закутав младенца в одеяло, Розетта прижала его к груди.
– Чего именно?
Проходя мимо конюшни, они услышали, как заржала лошадь, звякнуло ведро с овсом, поставленное на каменный пол.
– Я боюсь за детей. Постоянно. С ними может случиться невесть что. И я это себе представляю. Причем ничего сложного я не выдумываю; я не забиваю себе голову чем-то невозможным или несуразным; нет, но даже простого перечня того, что может с ними произойти, достаточно, чтобы свести меня с ума. И я не могу избавиться от этих мыслей. Разумеется, я даже и не думаю о том, что им угрожает вне сада; к счастью, они еще не выходят за его пределы. Пока я стараюсь не думать дальше ограды, у меня и без этого голова идет кругом.
– Но они ничем не рискуют, – сказал Жакмор. – Дети более или менее осознают, что для них хорошо, и почти никогда не ошибаются в своих поступках.
— Твой брат кормит скотину, — прошептала Розетта.
– Вы так думаете?
Но Полэн не остановился.
– Я в этом уверен, – сказал Жакмор. – Иначе ни вы, ни я здесь сейчас не находились бы.
— Надо бы предупредить Проспера, — сказала Розетта.
— Завтра видно будет.
– Пожалуй, – согласилась Клементина. – Но эти дети так отличаются от других.
Розетта глубоко вздохнула.
— Скажи, Полэн, куда мы идем?
– Да, конечно.
Полэн не ответил, только ускорил шаг и переложил мешок на другое плечо.
– И я так их люблю. Я так их люблю, что передумала обо всем, что может с ними случиться в этом доме и в этом саду, и это начисто отбило у меня сон. Вы даже не можете себе представить, как все опасно. И какое это испытание для матери, которая любит своих детей так, как их люблю я. А в доме столько дел, и я не в состоянии все время за ними ходить и присматривать.
— Скажи мне, Полэн, — умоляла Розетта, — скажи мне, куда мы идем? Ведь нам некуда идти!
– А служанка?
Вода в лужах замерзла, и под ногами трещал лед. Полэн с Розеттой углубились в ночь. Ребенок спал.
– Она глупа, – сказала Клементина. – С ней они еще в большей опасности, чем без нее. Она ничего не чувствует, и я предпочитаю держать детей как можно дальше от нее. Она совершенно безынициативна. Вот как выйдут они со своими лопатками в сад, и начнут копать, и докопаются до нефтяной скважины, и нефть как брызнет и затопит их всех, а служанка и сделать ничего не сможет. Меня просто трясет от ужаса! Ах! Как я их люблю!
– Да, действительно, вы в своих предвидениях учитываете все, – отметил Жакмор.
– Меня волнует еще кое-что, – продолжала Клементина. – Их воспитание. Меня трясет от одной мысли, что они пойдут в деревенскую школу. И речи быть не может, чтобы они туда ходили одни. Но я не могу отправить их с этой девицей. С ними обязательно что-нибудь случится. Я поведу их сама; время от времени вы сможете меня подменять, если дадите слово, что будете очень внимательны. Нет, все-таки сопровождать их должна только я. Пока еще можно не задумываться всерьез об их учебе, они для этого слишком малы; мысль о том, что они выйдут за ограду сада, меня так пугает, что я еще не осознала опасность, которая в этом таится.
– Пригласите гувернера, – предложил Жакмор.