Я отогнала воспоминание о его болезни и её причинах так далеко, что оно создало тоненький разрыв в самом центре моего естества; мою личную крошечную чёрную дыру. И сколько бы ни проходило лет, внутрь я никогда не заглядывала.

До старшего курса колледжа. Дома на Рождество, когда я с резким вздохом проснулась, всё ещё чувствуя холодный ствол пистолета у своего виска, всё ещё видя перед собой огромные чёрные зрачки наркоторговца, кошмар из сна сменился, зловещим движением руки, внезапным приливом воспоминания, всплывшего четырнадцать лет спустя.

Всего несколько часов спустя нам позвонили: моего отца нашли в номере мотеля. Он лежал, свесив руки по сторонам кровати; мёртвый от передозировки. На похороны никто не пришёл. Когда мои бабушка и дедушка подошли к могиле и увидели, что там только я, мама и священник, моя бабушка так разрыдалась, что дедушке пришлось держать её, чтобы она не упала. Вместо того, чтобы обнять нас, похлопать меня по плечу, как она делала, когда я была маленькой, моя бабушка подняла дрожащий палец.

– Это всё ты виновата, – сказала она, яростно глядя на мою мать. – Это ты поймала его своей беременностью. Ты сделала его несчастным. Ты его убила. И смотри! – Она обвела руками пустое кладбище. – Никому даже нет дела, что его не стало. Он должен был стать важным человеком!

Моя мама сделала два шага вперёд и с силой ударила бабушку ладонью по щеке. Та отпрянула, открыв рот, а мама пошагала прочь от могилы, с кладбища, и ни разу не обернулась.

Так что в конце концов мы остались втроём. Мы с бабушкой и дедушкой молча стояли и слушали, как священник читал похоронные молитвы, а гроб с отцом опускали в землю. Был морозный зимний день, а я оставила куртку в машине, но удивительное дело: я почти ничего не чувствовала. Я слышала шум пурги, будто одеяло белого шума, как снаружи, так и у себя под кожей. Я смотрела, как падает, лопата за лопатой, земля, и в голове у меня звучали, как заевшая пластинка, с каждым мягким ударом от падения земли на гроб, два голоса. Голос отца, из того проснувшегося воспоминания: «Я должен был быть лучше». И голос моей бабушки: «Никому нет дела, что его не стало».

Мне, конечно, было дело. Но я, наверное, была не в счёт.

Когда каникулы закончились, и я вернулась в Дюкет, я стала всех избегать: спала днём, а по ночам, когда спали Каро и Хезер, гуляла по кампусу. Иногда я сдержанно разговаривала с мамой. Как ни странно, она стала мне звонить, чего раньше никогда не делала.

Потом однажды я вернулась в свою комнату в общежитии и застала там сидящую на моей кровати Каро; в её глазах были слёзы. Хоть я ей и не говорила, она как-то прознала о том, что случилось. Она хотела обняться и поговорить, быть моей лучшей подругой, но я оттолкнула её и сказала, что не готова. Она просто кивнула и сунула мне в руку листочек бумаги, прежде чем уйти.

Я упала на кровать и без интереса посмотрела на листочек. Это было стихотворение Мэри Оливер. Я быстро просмотрела его, пока не дошла до последней строки, вопроса: «Что ты собрался делать со своей бешеной и прекрасной жизнью?»

Я села в приступе ярости. Почему я должна удовлетвориться одной бешеной и прекрасной жизнью? Перед глазами мелькнул вид могилы моего отца и трёх маленьких фигурок вокруг неё. Это нечестно. Люди заслуживают большего; больше, чем маленькое, короткое существование, в конце которого они увядают в никуда.

Мои глаза обожгло слезами. Я разорвала стихотворение и сунула в мусорку. Одна жизнь, полная ошибок – это недостаточно времени, недостаточно шансов, чтобы сделать всё правильно. Этого недостаточно. Кто такая эта Мэри Оливер, чтобы велеть людям принять ничтожество, когда сама она тем временем знаменита? Когда тем временем она знала, что её жизнь будет бесконечной; её мысли и слова будут повторяться сотни лет. Вот чего я хотела. Я хотела стать достаточно большой, достаточно важной, чтобы никогда по-настоящему не умереть. Тогда я никогда не окажусь в ловушке под землёй, как мой отец, без единой оплакивающей меня души.

Я точно знала, что мне нужно сделать. Я села за стол и загрузила компьютер, нетерпеливо постукивая в ожидании, пока он прогрузится. Если моя бабушка была права, и жизнь моего отца прекратилась из-за меня, я должна была показать ему, что я того стоила, заставить его мной гордиться, и жить за нас обоих: пойти в аспирантуру в Гарвард, а потом поехать в Вашингтон и работать с известными воротилами. Я отправлюсь вверх, вверх, вверх, и возьму его с собой. Ему не обязательно заканчиваться вот так. Я дам ему ещё один бешеный и прекрасный шанс.

* * *

Прежде чем подойти к нему, я дождалась, пока из лекционного зала выйдет последний студент. Доктор Джон Гарви, знаменитость Дюкета, его звёздный экономист. Двойной выпускник Гарварда: сначала колледж, потом кандидатская диссертация. Советник по экономике двух президентов; радость и гордость нашего университета. На его лекции было практически невозможно попасть, если только ты не идёшь на диплом экономиста – за исключением Хезер, которая в прошлом семестре попала на его лекции, несмотря на то, что училась на лингвиста, потому что вот такая вот она была везучая.

Доктор Гарви был высоким, крепко сложенным мужчиной с тёмными, начавшими седеть волосами. Возможно, когда он был молодым, он был по-своему, по-профессорски, красивым. Ни один студент никогда не видел его без хорошо отглаженного костюма и идеально завязанного на шее галстука-бабочки.

Он собирал свои бумаги, складывая их в дипломат, собираясь уйти. Сейчас или никогда. Я так крепко сжала своё заявление, что чуть не помяла его. Стипендия для выпускников Дюкета, неформально известная как «Фулбрайт» Дюкета. По этой стипендии выдавался один полный год обучения в любой аспирантуре страны. И она почти гарантировала, если присутствует в резюме, принятие в любой университет. Даже в университет, входящий в «Лигу плюща». Я хотела этого, как никогда ничего не хотела. Это была моя последняя надежда – моя и моего отца. Мне надо было поразить стипендиальный комитет, и ничто не сделает этого лучше, чем рекомендательное письмо от доктора Гарви.

– Не нависайте надо мной, – сказал он, убирая бумаги в дипломат.

Я прочистила горло.

– Эм, доктор Гарви, я хотела бы вас кое о чём попросить.

– И? Выкладывайте.

В моём животе заметались бабочки. Я робко протянула ему своё заявление.

– Я подаю документы на стипендию для выпускников Дюкета, и я надеялась… поскольку у нас с вами было четыре семестра занятий, и я получила высшие баллы на них на всех, и вы написали на моём последнем реферате, что у меня очень нетривиальное мышление… Ну, я надеялась, что вы напишете мне рекомендательное письмо…

Вот. Я это сказала.

Он перестал собирать дипломат и поднял глаза. Осмотрел меня с головы до ног. Я заставила себя не шевелиться, широко расправив плечи.

– Напомните мне своё имя.

– Джессика Миллер, – с трудом произнесла я; у меня внезапно разболелось горло. – Джессика М.

Доктор Гарви так долго стоял и молча смотрел на меня, что мне я начала чувствовать глубокий дискомфорт. У меня на шее собрались капельки пота. Сейчас он скажет «нет». Конечно, скажет. Сокрушающе.

– Поужинайте со мной, – сказал доктор Гарви, и факт, что он заговорил, шокировал меня настолько, что на то, чтобы понять, что он говорит, у меня ушла лишняя секунда.

– Поужинать?

– Если вы хотите рекомендацию, я хотел бы получше вас узнать, – Доктор Гарви захлопнул дипломат. – Я угощу вас ужином в пятницу вечером, и мы поговорим. – Он пошёл к двери, поправляя галстук-бабочку. Затем он развернулся и посмотрел через плечо на меня.

– Ну, что скажете, мисс Миллер? Насколько сильно вы этого хотите?

Глава 27

Сейчас

Я так сильно хотела попасть домой в Дюкет, почувствовать магию в его почве. Но стоя тут, глядя на склеенные фотографии в руках Эрика, я почувствовала себя скорее вернувшейся на сцену преступления. Я отступила к краю платформы. Глаза Эрика метались в поисках трещин в чьей-нибудь маске.

– Это была одна из соседок Хезер, – сказал он. – Это логичнее всего.

Ужас был будто якорем, приковавшим меня к земле.

Громкие восторги наконец-то утихали. Голос Эрика прорезал оставшийся гвалт; громкий и знакомый. Фрэнки, всё ещё окружённый толпой футболистов, повернулся в нашу сторону. Но Эрик смотрел только на Каро:

– Это ты? Маленькая Кэролин Родригез? Всегда хорошая девочка, верная подруга. Но каково это было, всегда быть третьим лишним? Ты всё время ходила за Минтом и Джессикой, Хезер и Джеком. Ты ревновала? Хезер была «Чи О». Она была популярной, королева бала влюблённых «Фи Дельты». У неё был бойфренд и планы на будущее. А что было у тебя? Ни бойфренда, ни планов. Я видел твоё личное дело: ты училась на режиссёра и едва дотянула до среднего балла. И это в самом разгаре кризиса. Ты целый год после выпуска была без работы. Секретарша с хорошим дипломом. Единственная не взлетевшая.

Каро никогда мне этого не говорила. От удивления я приостановила временное отступление. Её щёки запылали.

– Я не… – начала она.

– А теперь ты – учительница младших классов. – Голос Эрика был едким. – Жизнь взяла крутой поворот, да?

– Преподавание не входило в мои изначальные планы. – Каро сжала руки в кулаки. – Но это благородная профессия.

– Ты знаешь, что мне всегда было интересно? – Эрик нарезал круги вокруг неё, будто акула. – Почему ты всегда была так одержима своими друзьями. Ты поэтому не обращала никакого внимания на свои оценки, да? Для тебя главным всегда была «Ист-Хаузская семёрка». – Каро тайком глянула туда, где стояли Куп и Минт. – О, я знаю об этом всё, – добавил Эрик. – Ты учила наизусть их расписания, записывалась на их лекции, днём и ночью звонила и писала, пыталась уехать с ними домой на каникулы. Ты знаешь, что Хезер о тебе говорила?

– Чувак, прекрати. Каро не имеет к этому никакого отношения, – голос Купа был грубым.

– Она говорила, что ты – её собственный личный маньяк, сталкер. – Эрик сунул изорванные фотографии Каро. – Прямо как сказала Кортни: работа маньяка. Это ты? Ты перестала носить крестик после смерти Хезер. Что заставило тебя потерять веру, Кэролин? Может быть, ты сделала что-то, что сделало тебя недостойной его?

Из глаз Каро полились слёзы. Она машинально поискала крестик; её пальцы скользнули по груди.

– Прямо перед смертью Хезер ты поругалась с ней, – обвинил Эрик. – Она сказала, что была зла на тебя, что ты ей угрожала. Почему?

– Каро, угрожала? – в голосе Минта было сомнение.

Я старалась не смотреть на изорванные фотографии. – Каро никогда бы…

– Она хотела, чтобы Фрэнки отчислили, – выкрикнула она, закрывая руками глаза. – Она знала, что он всё ещё мошенничает с анализами на допинг, и она правда собиралась сказать его тренеру. Я не могла ей этого позволить.

– Какого чёрта? – Спросила Кортни. – Хезер вообще всем рассказала о скандале с допингом, кроме меня?

– Она мне не говорила, – голос Каро дрогнул. – Я знала, потому что шпионила за ней, когда она вывела на чистую воду Фрэнки и Джека. Хорошо? Простите.

«Она признаётся?.. Нет, нет Каро, плохая идея…»

– В каком смысле «шпионила»? – Куп посмотрел на Каро так, будто видел её в первый раз в жизни.

Она зажмурилась, потом глубоко вздохнула и заставила себя за говорить.

– Я тогда подслушивала. За всеми вами. Это была дурная привычка, – она умоляюще посмотрела на Купа, – Я из неё выросла.

– О, господи, – выдохнула Кортни. – Ты буквально была сталкером.

– А за мной ты сталкерила? – в ужасе спросил Минт.

– Ни за кем я не сталкерила! – Каро потянула себя за волосы. – Просто вы все были мне нужны больше, чем я вам, и мне было стыдно. Когда я росла, я была девочкой-фриком с супер-религиозными родителями. А потом я пошла в колледж и у меня внезапно появились вы, и я стала частью чего-то особенного. Но как бы я ни старалась, вы всё время оставляли меня одну. Я всегда была на последнем месте. Как Эрик и сказал. Это сводило меня с ума.

– Каро… – заговорила я, – ты не должна это всё говорить.

– Нет, я хочу знать. – По её щеке скатилась слеза. – Почему не я?

Никто ничего не сказал. Я попыталась вспомнить, когда оставляла Каро одну, или когда она казалась несчастной, но не смогла. Она просто всегда была… рядом. Надёжная, стабильная, добродушная Каро. Человек, усилия которого я принимала как должное.

Я должна была быть её лучшей подругой.

– Вы не можете даже придумать причину, да? – Каро оглядела нас тёмными, окружёнными красным глазами. – Вот так вот вы ни во что меня не ставите, когда я ни о чём, кроме вас, не думала.

– Я думаю о тебе, – мягко сказал Куп.

Каро зыркнула на него:

– Но не тогда.

– Надо отдать тебе должное, ты очень хорошо изображаешь жертву, – Эрик выступил вперёд, сжимая в руках фотографии. – Бедная, заслуживающая жалости Каро. Ни один из её друзей не любил её достаточно сильно. Почему бы не перейти к тому месту, где ты угрожала моей сестре за неделю до её смерти?

Каро переводила взгляд с одного на другого, ожидая чего-то – может быть, что её будут защищать. Протестов: «Каро бы ни за что не сделала этого». Но когда ничего не последовало, она тяжело сглотнула.

– Я узнала, что Хезер записалась на встречу с тренером Фрэнки, – Она со стыдом отвела глаза, и мы все поняли, как именно она об этом узнала. – Поэтому я с ней поругалась. Я сказала, что если она это сделает, я скажу всем, что это она слила секс-ролик Амбер Ван Сван на втором курсе, потому что ревновала, когда Амбер получила всё внимание.

О, господи. Что мы такого сделали с Каро за два года, что превратили её из девочки, которая отказывалась слить ролик Амбер в человека, который использовал его для шантажа?

– Это Хезер его слила? – завизжала Кортни. – Она слила ролик моей Амбер, девочки, которая должна была стать моей сестричкой?

Каро закрыла глаза.

– Нет. Но я сказала ей, что у меня есть доступ к изначальному файлу, и я могу сделать так, чтобы выглядело, будто это она. Я блефовала. Почти блефовала. Но она мне поверила. Я сказала ей, что если она пойдёт к тренеру Фрэнки и разрушит его жизнь, я в отместку разрушу её.

– Чёрт, – выдохнул Минт, – хладнокровно.

Каро открыла глаза и поймала мой взгляд; рукой она потянулась к своей голой шее. Но не хватало не только крестика. Не хватало смеющейся девочки, которую я встретила в наши восемнадцать лет на лужайке у Ист-Хауза. Девочки, которую все мы за несколько лет медленно убили.

– Так значит, это была ты, – сказал Эрик, постепенно снова успокаиваясь, теперь, когда Каро была у него под прицелом. – Хезер, должно быть, не послушалась, и ты собиралась исполнить свою угрозу. – Он потряс перед ней фотографией. – Это должно было быть сообщением?

– Нет! – закричала она. Я видела, что головы в толпе поворачиваются на нас, чтобы разглядеть странный вид: рыдающая женщина на футбольной платформе, а вокруг неё в тесный кружок собралась группа людей.

– Я не трогала эти фотографии, – настаивала Каро. – Я ни за что не порезала бы наши воспоминания. Я только хотела напугать её угрозой. И это сработало. Она так и не наябедничала. У меня не было причин её обижать.

– Это была не Каро, – сказал Куп вернувшимся к нему угрожающим голосом. – Она не идеальна – никто из нас не идеален – но это не она.

– Ну, в таком случае, – Эрик дёрнул головой в мою сторону, будто всё шло точно по плану, – у нас остаётся только одна версия.

Моя спина упёрлась в перила, и я за них ухватилась.

Эрик поднял фотографии. Его глаза блестели. – Скажи мне, Джессика. Что сделала Хезер, чтобы заставить тебя хотеть её убить?

Глава 28

Январь, выпускной курс

Доктор Гарви не повёз меня в другой город. Он не пытался ничего скрыть. Мы сидели прямо посреди битком набитого ресторана на другой стороне улицы от кампуса – в том дорогом стейк-хаузе, в который родители Минта водили его, когда приезжали на родительский уик-энд. Я задумалась, знал ли доктор Гарви, что нас никто не поймает – например, у него была договорённость с рестораном – или ему просто было всё равно.

Профессор настаивал, чтобы я называла его «Джон». Он наклонял бутылку вина и снова и снова наполнял мой бокал, пока пространно рассуждал о своей новой книге, которая непременно наделает много шума и заработает ему ещё одно предложение от Белого дома. Он не задал мне ни одного вопроса. Не спросил меня о стипендии, о том, почему я её хочу, или о том, куда пойду, если заполучу её. В первые же пять минут после того, как я села, мне стало ясно, что доктору Гарви вовсе не хотелось получше меня узнать.

Но я была рада, что он не прекращал болтать, потому что я сама не могла вымолвить ни слова. Я была аппаратом, двигающимся так, как запрограммировано, делающим то, что, как я видела, делают окружающие: развернуть белую салфетку, положить её на колени. Пить маленькими глотками воду. Позволить официанту пододвинуть мой стул поближе к столу, словно поймав меня в клетку. Слепо ткнув в меню, я заказала рыбу, а потом съела два кусочка.

Что я делаю? Я хотела оказаться в безопасном месте. Я автоматически подумала о квартире Купа, а потом вспомнила о том, как два мужика разбивают окно, как поворачивают замок в двери. Может быть, безопасного места не существует. Но всё равно каждый мой инстинкт кричал бежать отсюда как можно скорее.

Но мне была необходима рекомендация.

На столе зажужжал мой телефон, на экране высветилось имя Минта. Я секунду на него глазела, а потом погасила экран.

Я должна её заполучить.

Кроме того, я не знала, как это закончится. Может быть, доктор Гарви выпьет последний глоток вина, подпишет чек, и пожмёт мне руку в благодарность за моё общество с обещанием передать мне рекомендательное письмо в понедельник. Может быть, ему просто одиноко. Может быть, всё вполне невинно.

Но потом принесли чек, он посмотрел на меня и прочистил горло, ослабляя свой тёмно-синий галстук-бабочку.

– Зайдём ко мне выпить?

Нет, нет-нет. Я потрясла головой:

– Мне правда нужно домой.

Он улыбнулся.

– Разве ты не хочешь получить письмо? Оно лежит на столе у меня в кабинете. Пойдём со мной, выпьешь и заберёшь его.

Я непонимающе моргнула. Он уже написал его? А в чём тогда был смысл ужина?

– Я могу забрать его в понедельник, – сказала я, поднимая с коленей салфетку и складывая её на столе.

– А, – с сожалением сказал он. – Я уезжаю на несколько недель. В Европу, в маленький отпуск. А крайний срок подачи документов – раньше, да?

Он был через неделю. Неделя, неделя, неделя. Я должна была заполучить письмо. Я должна была победить. Для нас оставался всего один шанс. Дверь закрывалась.

Моё горло сжалось. Я сложила руки на груди, пытаясь вдохнуть воздух и борясь с чувством, что меня поймали в ловушку. Сидевшая за столиком рядом с нашим парочка повернулась и глазела на нас.

Доктор Гарви просто поднял бровь:

– Это «да?»

* * *

Я как будто бы вышла за пределы себя.

С расстояния наблюдала, как доктор Гарви открывает дверь своего огромного дома, пропускает меня внутрь, ведёт по коридору, в свой кабинет. Его дом был красивым, тускло освещённым, оформленным в мужественных цветах. У него были бесконечные полки с книгами. Я изучала их, останавливаясь у знакомых названий, повторяя про себя слова. Они были знакомыми. Успокаивающими. Всё будет хорошо.

Потом я увидела их висящими на стене: два диплома Гарварда. Один в точности такой же, как у моего отца: диплом выпускника колледжа. Второй – кандидатская степень – был огромным.

Он закончил тот же факультет, что и мой отец: экономики. Когда-то они были равными. Потом доктор Гарви вернулся туда. А потом получил работу в Дюкете и в Вашингтоне. В самой гуще событий. Такой важный, столько народу им гордится. Он жил жизнь, которую всегда хотел мой отец.

Доктор Гарви налил виски из графина из резаного хрусталя и вручил мне стакан.

Я должна была заполучить это письмо.

Я отпила глоток, а доктор Гарви скользнул рукой по моему локтю.

Он отвёл меня по коридору в спальню.

Как-то ночью, когда мне было шестнадцать, я шла одна домой с вечеринки у одноклассницы. На полпути я краем глаза заметила мужчину; его бледное лицо ярко выделялось на фоне ночи. Он был в нескольких футах у меня за спиной, шёл за мной след в след. Когда я ускорилась, он ускорился. Когда я обернулась, он обернулся. Меня пронзило дикое, страшное осознание, как заряд под кожей – напряжение, которое каждая девушка умеет считывать, хотя никто её не учил.

В ужасе, я побежала. Я так отчётливо помнила этот момент: как я использовала все, до капельки, силы, бежала так быстро, что не чуяла под собой ног. Пробежала целую милю, прямо до дома, чтобы избежать опасности позади меня в темноте.

По пути в комнату доктора Гарви меня снова пронзило это дикое, страшное чувство. Но на этот раз я не побежала. На этот раз мои ноги медленно двигались, одна за другой, в сторону кровати. Пока он развязывал свой галстук-бабочку, мои руки оставались опущенными вдоль тела и сжатыми в кулаки. Моё лицо было маской из плоских линий. Внутри меня всё ещё была шестнадцатилетняя девочка, которая хотела быть свободной и в безопасности. Нетронутой. Я чувствовала, как с ужасом, не в силах сбежать, стучит её сердце. Она бежала, она кричала, она стучала об мою грудную клетку, чтобы выбраться и сбежать.

Но я заперла её внутри. Я встала на колени на кровати. На этот раз я позволила опасности меня поймать.

Я утопила её во тьме.

А потом я шла той ночью домой, сжимая в руках письмо, и во мне уже не осталось никого, способного испугаться.

Глава 29

Сейчас

Это было так похоже на мои фантазии о встрече выпускников – все взгляды направлены на меня, ждут, что я сделаю дальше, прямо как когда-то было с Хезер – и в то мгновение я почувствовала абсурдный прилив восторга. Благодарности. Джессика Миллер, звезда представления.

Но конечно же, теперь, когда это наконец-то происходило, всё было не так. Они не собрались вокруг меня, чтобы аплодировать, надеть мне на голову корону. Они ждали, что я признаюсь.

Мне стало тяжело дышать.

– Ну? – спросил Эрик. – Ты ужасно молчалива.

– Я её не убивала, – мой голос дрогнул. – Я ничего не скрываю.

Лгунья.

– Той ночью кто-то взял ножницы из стола Каро и воспользовался ими, чтобы порезать три фотографии. – Эрик подошёл поближе. – Кто-то, кто был очень зол. А потом те же самые ножницы – ты помнишь, что случилось дальше?

Не говори этого.

– Кто-то воспользовался ими, чтобы убить Хезер. Воткнул их в нее семнадцать раз.

Один порез, два, три.

– Преступление в состоянии аффекта, как сказали копы, – Эрик сделал ещё один шаг, а мне отступать было некуда. Спиной я уперлась в перила. – Они подумали, что это должен был быть Джек, её бойфренд. Это было логично. Но Джек не испытывал «аффекта» к Хезер, правда? Не поймите меня неправильно, он её любил, но он не был так зол, чтобы сделать с ней вот такое, как думали копы. Он уже жил дальше. Нет, её ненавидел кто-то ещё.

Четыре, пять, шесть.

Эрик ткнул в меня фотографиями:

– Это была или ты, – он повернулся к Каро, – или она.

Куп оттолкнул плечом Эрика и встал передо мной, выставив руки почти как щит.

– Достаточно. Мы поиграли в твои игры. Признались в своих грехах. Больше нам нечего сказать.

– Куп? – Каро посмотрела на него, решительно стоящего между мной и Эриком, будто рыцарь перед драконом, а потом на пустое пространство перед собой. Она нахмурилась.

– Куп прав, – сказал Минт. – Мы практически отдали тебе всю встречу выпускников. Потому что ты – брат Хезер, и мы за тебя переживаем. Честное слово. Тебе, очевидно, больно. Но иногда, как бы страшно это ни звучало, загадки остаются нерешёнными. Дела остаются нераскрытыми. – Минт жестом показал на платформу позади нас. – Почему бы тебе не использовать этот день на то, чтобы оплакать сестру?

Спокойная маска Эрика пошла трещинами. Его глаза загорелись.

– Я никуда не пойду, пока её убийца не будет приведён к ответу. Я ей обещал. – её глаза нашли мои через плечо Купа.

Семь, восемь, девять порезов.

– Если никто не признается в её убийстве, – сказал Эрик, – может быть, вы признаетесь в других преступлениях.

– В каких других преступлениях? – осторожно спросила Кортни.

Каро всё ещё смотрела на Купа и измеряла глазами дистанцию между им и мной.

– В ночь убийства Хезер было совершено ещё два преступления, но, конечно, ни одно не получило такого внимания. Второе преступление копы расследовали, но, как и дело Хезер, так и не раскрыли. О первом никто не заявил. Его посчитали маленьким, внутренней проблемой университета. То преступление было моей самой важной уликой. Мне потребовались годы, чтобы его обнаружить. Понадобилось вступить в отдел по работе с выпускниками, подружиться с единственным человеком, который работал ещё тогда и помнил ночь смерти Хезер. И что они обнаружили на следующее утро.

Моё сердце колотилось и колотилось.

Десять, одиннадцать, двенадцать.

– Боже правый, Эрик, – начал Куп, но Эрик его перебил.

– Вы помните профессора по имени Джон Гарви?

Я снова вышла за пределы самой себя. Меня тут нет. Я – в миллионе миль отсюда.

Куп, стоя передо мной, сжал руки в кулаки. Он вот-вот ударит Эрика. Я уже видела, как это происходит, разворачивается передо мной, как нечто предрешённое. Даже Минт был напряжённым, как доска, питаясь напряжением Купа.

Каро прищурилась.

– Профессор экономики? Большая шишка – тот, что отправился работать с президентом после того, как мы выпустились?

– Он. На удивление скрытный, профессор Гарви. Совсем не хотел говорить о годах, проведённых за работой в Дюкете. Ещё менее охотно слушавший вопросы о ночи убийства Хезер, ночи, когда…

Куп сделал угрожающий шаг вперёд.

– Честное слово, Шелби, не здесь. Ты имеешь дело с жизнями людей.

– Я имею дело с её жизнью, – прорычал Эрик. – Это единственная жизнь, до которой мне есть дело.

– Пусть говорит, – плоским голосом сказал Минт.

– Той же самой ночью, – сказал Эрик, вызывающе глядя на Купа, – кто-то вломился в дом профессора Гарви. Всё там разворотил. Стекло перебито, картины содраны со стен, полки перевёрнуты. Ущерб был почти в тысячу долларов. Но знаете, что самое интересное? Тот, кто к нему вломился, на стене в каждой комнате дома написал: «насильник».

Что? Меня словно пробило шоком. Я начала перебирать воспоминания, но не смогла вспомнить этого взлома. Той ночью был момент, когда поток воспоминаний темнел – полностью, полностью чернел – так что это было возможно. Это было возможно, но не казалось верным.

Нет, это не казалось верным. Не «тринадцать, четырнадцать, пятнадцать».

– Если ты скажешь ещё хоть слово, я тебя заткну, – сказал Куп. – Ты не имеешь права поднимать этот вопрос. Это не твоя беда, тебе нельзя о ней говорить.

«Насильник». Кто-то написал это, снова и снова. Обвинение, наказание. Кто вообще знал кроме меня? Были ли и другие девушки? От этой мысли у меня закружилась голова.

– Мне можно об этом говорить. Потому что профессор Гарви был связан с Хезер. Он написал ей письмо – рекомендацию, благодаря которой она заполучила стипендию Дюкета для выпускников. Помните такое?

– И правда, – сказала Кортни с отсутствующим видом. – Эта награда, которую она выиграла. Она узнала в день своей смерти. Я помню, она была очень рада. Она сказала мне, что подала документы смеха ради.

«Смеха ради». Эти слова окунули меня в боль, такую же свежую и острую, как десять лет назад. Нож прямо в сердце. Шестнадцать.

– Четырнадцатое февраля, 5:03 вечера. Хезер позвонила нашей маме, чтобы сказать ей, что выиграла стипендию. Дюкетская версия «Фулбрайта», величайшая честь, которую может получить выпускник. Моя мама сказала ей, что гордится ею. Это был последний раз, когда член нашей семьи с ней говорил.

Куп, казалось, не мог себя сдержать. Он обернулся через плечо и посмотрел в моё лицо, ища подсказки. Его собственное лицо хранило выражение неуверенности.

– Люди, которых Хезер опередила в битве за стипендию были, наверное, вне себя, – сказала Кортни, трогая подбородок. – У неё диплом был даже не по экономике, а Гарви всё равно написал рекомендацию. – Она усмехнулась. – Она всё говорила, что ей нет никакого дела до того, выиграет она или нет.

– Забавно, что ты это говоришь. – Эрик улыбнулся мне, и я знала, что сейчас будет. Минт и Куп повернулись, следуя за улыбкой Эрика, и внезапно все взгляды опять были на мне.

– Оказывается, профессор Гарви написал ещё одно рекомендательное письмо на стипендию. Но у меня ушло почти десять лет на то, чтобы об этом узнать, потому что в ночь смерти Хезер улики пропали.

– Первое преступление, – тихо сказал Минт. – То, которое, по их словам, было проблемой университета.

Эрик кивнул.

Везучее число «семнадцать».

– Кто? – Выдохнула Кортни.

Она, конечно, не помнила, никто из них не помнил. Среди нас был только один человек, получивший диплом по экономике.

Каро повернулась ко мне, глядя широкими испуганными глазами.

– О, господи. Что ты сделала?

Глава 30

Февраль, выпускной год

14 февраля: день Святого Валентина. Я ждала его, заранее мечтала о красных розах, бале влюблённых «Фи Дельты», золотой короне, венчающей мою голову. Но в этом году, этот день означал только одно: наконец станет известно, кто получил стипендию Дюкета.

Я сидела в розовом бальном платье и снова и снова перезагружала сайт стипендии. Была суббота, чему я была невероятно рада, ведь мне не пришлось выдерживать мучительный день учёбы, разговаривать с друзьями, и я могла цепляться за ноутбук как за сокровище. Потому что – а что если я проиграю? Нет, – шептал мне разум, – это невозможно. И всё-таки так было лучше. Это личная мечта, личный момент между отцом и мной.

Четыре пятьдесят девять – осталась одна минута, всего ничего. Я так близка. Учитывая мои высокие оценки, – спасибо «Аддераллу» и бесконечным тусовкам – моему эссе, которое я переписывала семь раз, пока оно не стало идеальным – всё, как учил отец – и рекомендательному письму от доктора Гарви, я просто должна победить. Это должна быть я, в кои-то веки.

Пять часов. Я набрала побольше воздуха, нажала кнопку перезагрузки и закрыла глаза. В животе бешено бились бабочки. Я открыла глаза и, мигая, посмотрела на экран. Оповещение загрузилось.

«Мы рады поздравить студентку, получившую стипендию для аспирантов Дюкета в этом году: Мисс Хезер Шелби».

Хезер Шелби? Я закрыла глаза и стала энергично тереть их. Реальность размылась, на секунду исчезла куда-то, но всё будет хорошо.

Я открыла глаза и покосилась на экран.

«Мисс Хезер Шелби». Это всё ещё было там, чёрными пикселями по белому. Как будто кто-то проник в мои ночные кошмары и выдернул оттуда наихудший из возможных сценариев – тот, который нанесёт самую тяжёлую рану. Это не имеет смысла. Хезер не подавала на стипендию. Или подавала? Она ни разу не обмолвилась ни единым словом об этом. Как её имя оказалось на экране?

Внезапно и остро меня пронзило осознание: я не выиграла.

Я пыталась абстрагироваться, посмотреть на ситуацию со стороны, но боль была слишком сильна. Она привязывала меня к телу. Поражение ощущалось так, словно кто-то вскрыл мою грудную клетку, засунул руку внутрь и сжал мне сердце.

Я снова проиграла. Теперь от моего отца останется только тело, зарытое в яме в том захолустном городишке, который он ненавидит. Вечно маленький, неважный человечек. Он исчезнет, превратившись в ничто.

Все, что я для этого сделала, теперь не имело значения. Доктор Гарви, его обнимающие, тянущие меня вниз руки…

Дверь в комнату распахнулась.

– Джесс, ты дома?

Это была Хезер. Я сидела оглушенная, стены комнаты смыкались вокруг меня.

– Вот ты где!

Она почти вприпрыжку ворвалась в нашу комнату, в блестящем красном свитере с принтом конфеток в виде сердечек в честь бала – ей это казалось дерзкой шуткой. Но может её и коронуют на сегодняшнем балу. Может она получит всё.

– Джесс, у меня сногсшибательная новость!

Само её присутствие в комнате казалось угрозой. Как пистолет, приставленный к моему виску. Не делать лишних движений.

Я захлопнута ноутбук.

– Какая?

Когда она заговорила, у меня появилось чувство дежа-вю. Как будто я уже была здесь раньше тысячу раз и точно знала всё, что теперь будет.

– Я выиграла в эту пародию на Фулбрайт. Только что узнала. Ты можешь в это поверить?

Я была слишком подавлена эмоциями, чтобы ответить, и она закатила глаза.

– Знаю, знаю, это супер занудно. Честно говоря, такие вещи больше по твоей части. Я по наитию подала заявление. Просто подумала: «Почему бы и нет?» Из-за долбаного кризиса рабочих мест нет в любом случае. Все идут в аспирантуру, чтобы это переждать.

– Как? – прошептала я.

Как она это сделала? Как ей удалось украсть у меня то, чего я желала больше всего? У неё были средние оценки, и писала она отнюдь не виртуозно. Как, как, как?

Хезер плюхнулась на свою кровать и взглянула на меня.

– Я собираюсь согласиться, не отказываться же. Я же умная, ты знаешь. Я бы даже не узнала об этой стипендии, если бы профессор не разыскал меня сам.

Я повернулась на крутящемся кресле.

– Какой профессор?

– Тот, известный. Ну ты знаешь, ты же его любишь.

Хезер щёлкнула пальцами.

– Гарви. Он просто подошёл ко мне после занятий и сказал, что у меня огромные способности, и я просто должна подать заявку на стипендию. Он даже написал мне рекомендацию.

Доктор Гарви? Внезапно мне всё стало ясно. У него могла быть только одна мотивация.

Я отшатнулась.

– Ты ходила на ужин?

Хезер нахмурилась.

– На какой ещё ужин?

– С доктором Гарви, – сказала я.

Он сделал это с нами обеими. Я просто не могла в это поверить.

– Эээ… – сказала она, – зачем мне ходить с ним на ужин? Он старый. И, ну это… профессор.

Я похолодела. Доктор Гарви не заставил Хезер с ним ужинать? Не заставил пойти к нему домой, встать на колени на его кровати?

Она больше не смотрела на меня. Печатала сообщение, лёжа на кровати, упёршись ногами в стену.

Доктор Гарви написал ей письмо просто потому, что считал, что она хороша.

Я не знала, почему ещё жива теперь, когда сердце находится снаружи моего тела.

– Это в любом случае глупо, я понимаю, – сказала Хезер, болтая ногами на кровати, – но мама была так рада, и мне теперь несколько лет будет, чем заняться. И мне были просто необходимы хоть какие-то хорошие новости. Этот семестр выдался на удивление дерьмовым. Кстати об этом, Каро не с кем пойти на бал влюблённых, да? Потому что это точно последний человек, кого я хочу сегодня видеть.

Мне следовало спросить почему или «какая кошка между вами пробежала». Она сделала паузу, ожидая от меня подобного вопроса. Но я больше не могла открыть рот.

Хезер махнула рукой, как бы отмахиваясь от плохих мыслей.

– С этой стипендией штука в том, что ты можешь выбрать практически любое учебное заведение, какое пожелаешь. Может я отправлюсь в Гаар-вард. – Она изобразила, что подносит к глазу монокль. – Учиться вместе с этими занудными суперумниками. Знаю, ты проголосуешь за это – ты же всегда была одержима такими местами. А может в Оксфорд, и я смогу ходить в лондонский театр, когда захочу.

Она хлопнула в ладоши.

– Ну ладно, пойду зажигать на балу влюблённых. Мама сказала, что в награду могу просить что угодно. Ты идёшь?

«Она не знает», – напомнила я себе. Мне как-то удалось покачать головой.

– Буу. Ну ладно. Не сомневаюсь, что у тебя важная учёба и всё такое. Не забудь, сегодня вечером в подвале предварительная игра. Лучше приходи.

Совершенно неожиданно Хезер наклонилась и обняла меня. Я напряглась в её объятиях, но она как будто этого не заметила. Она отстранилась и, сжав мои плечи, улыбнулась.

– Не знаю, почему ты такая странная, но сегодня будет лучший вечер в жизни. Мы отметим, хорошо? И я знаю, что на балу мы конкурентки, так что – она подмигнула, сверкнув озорной улыбкой. – Да победит лучшая из женщин.

Когда она с грохотом закрыла за собой дверь, я схватила ноутбук и швырнула о стену. Он тяжело ударился об пол, и экран отлетел от клавиатуры. Глядя на это – на ноутбук купленный в кредит, который я не могла себе позволить – я упала на колени и зарыдала с такими всхлипами, как будто у меня в горле застряли куски стекла.

Всё рухнуло в одно мгновение. Хезер победила меня, почти не стараясь. Как всегда, она заняла первое, а я второе место. Мне надо было избавиться от этой боли, пока она не разрушила меня, не сожгла изнутри.

Я порылась в ящике стола, нашла «Аддеррал», открыла пластиковый пакет и высыпала таблетки в рот. Запила их виски, бутылку которого Хезер хранила в своём шкафу.

Но мне было мало. Мне нужно было забыться по-настоящему.

Я перерыла комод Хезер в поисках чего-нибудь ещё, что могло бы унять эти чувства. В нижнем ящике я нашла оранжевую бутылочку с китайской надписью, в которой узнала таблетки Кортни для похудения. Хезер всегда крала их у неё, говоря, что мы должны спасти её от неё самой. Но это было бессмысленно: мама Кортни просто чаще оставляла ее ночевать, когда они пропадали. «Злая женщина», сказала бы Хезер. На какое дно способны пасть некоторые родители. Но что Хезер знала о плохих родителях, или о грузе ожиданий, или о том, каково это – хотеть большего для кого-то, хотеть быть для кого-то чем-то большим? Родители Хезер всю жизнь души в ней не чаяли. Что она могла знать хоть о чём-то?

Я открыла крышечку и высыпала маленькие белые таблетки на ладонь, а потом замерла и подумала о своем отце. Сколько раз я видела, как он делал то же самое. И куда это его привело.

Потом я подумала о докторе Гарви и жизни, которую должен был жить мой отец. Я проглотила таблетки и тоже запила виски.

Через некоторое время моё зрение затуманилось, я пошатнулась и поняла, что нахожусь на рабочем стуле Хезер. Коктейль подействовал, как должен был: прогнал печаль и ужас, – но вместо успокоительного оцепенения пустота в моей груди наполнилась гневом.

Не гневом. Яростью.

Доктор Гарви меня использовал. Он воспользовался тем, как важна для меня была стипендия, демонстрировал свою власть и влияние, махал письмом у меня перед носом – и всё только для того, чтобы получить то, чего хотел.

Моё сердце учащённо забилось. И Хезер. Всё это обернулось на пользу ей. Конечно! Доктор Гарви обратился к ней ни с того ни с сего – возможность, о которой люди вроде меня могут и мечтать. С ней он обошёлся как должен был, как со студенткой, воспользовался своей властью и влиянием чтобы помочь, а не чтобы навредить. Для Хезер Шелби всё в мире происходит так, как и должно быть. Ну почему для неё, но не для меня?

Четыре года Хезер получала всё. «Чи Омега». BMW на день рождения. Прекрасные платья. Хезер никогда не боялась будущего, никогда не боялась говорить, что думает, никогда не боялась, что не заслуживает быть выслушанной. У Хезер были два любящих родителя и блестящее будущее. У Хезер была стипендия. У Хезер был Гарвард.

Ярость закипела внутри меня, высокой как прилив волной. Предполагалось, что выигрывает лучший, но Хезер удалось как-то обвести систему вокруг пальца, сбить чашу с весов. Это она одна заслуживала, чтобы у неё всё отняли. Это она одна заслуживала остаться ни с чем. Не я.

Мои мысли слились в одно желание: вырвать это у нее. Мне хотелось наказать ее, стереть всё несправедливое, что произошло. Вплоть до первого дня, на первом курсе.

Я посмотрела на приколотые к пробковой доске фотографии над столом Хезер. Мы семеро, улыбаемся. Второй курс, Миртл-Бич, волны позади нас. Третий курс. Мы с Купом держимся за руки, это наш секрет. Первый курс, семь круглых мордашек около Ист-Хауза.

На всех этих фотографиях, казалось, свет по-особенному сияет на Хезер. Она всегда в центре группы. В центре внимания, с её прекрасной фотогеничностью, беззаботной уверенностью в себе.

Я сорвала фотографии со стены и с силой воткнула ручку в лицо Хезер, вычеркивая её, стирая, лишая внимания, которое она не заслуживала. Я царапала её, перечёркивала. Как же это было приятно!

Я сильнее вонзила ручку в фотографию, испортила стол под ней. Без Хезер у меня могло быть так много – «Чи Омега», Амбер ван Свонн, стипендия, Гарвард. Я могла бы переехать в Вашингтон, стать важным человеком, тем, кем отец хотел бы быть сам.

Я её просто ненавидела! Это правда, которая до сих пор оставалась в тени, чувство, закипавшее в глубине моей души в течение четырех лет, и оно всё росло и росло.

Я уставилась на фотографии, на лицо Хезер, испещрённое ужасными колдовскими метками.

Этого мне было мало.

Теперь подействовало всё. Голова кружилась так, что я чувствовала, что сейчас упаду. Я ввалилась в комнату Каро, наткнулась на дверной косяк, выпрямилась. Схватилась за ящик её стола, промахнулась, попробовала ещё раз. Рывком открыла его и принялась искать ножницы. Серебряные, длиной почти с моё предплечье, с острыми как бритва, лезвиями. Для скрапбукинга, конечно. Кто ещё кроме Каро, занимается такими вещами.

Я отнесла их назад в мою комнату и свалила испорченные фотографии на стол Хезер. Открыла ножницы и резала, снова и снова, разрезая Хезер на кусочки.

Я ненавидела её.

Хотела, чтобы она исчезла.

Чтобы она умерла.

Тёмная мысль крутилась у меня в голове. Если бы она умерла, в мире восстановился бы баланс. Наконец-то я могла бы получить то, что хотела. Я мог бы стать лучшей, занять первое место, победить.

Я резала, пока не превратила её в кучку мусора на её столе. Но мне всё ещё было мало.

Меня осенила новая идея. Такая, которая могла восстановить равновесие, исправить ошибки – вернуть то, что Хезер украла у меня. Это было ужасно и жестоко, но когда ярость закипела во мне, я поняла, что сделаю это. Чтобы наказать ее и доктора Гарви. Их всех.

Я бросила ножницы Каро на стол Хезер и смела обрывки фотографий в её ящик стола.