— Я опасался только, что ваше пристрастие к французам может побудить вас отказать мне в обещанном вами содействии при поимке графа, но раз вы беретесь сами доставить его в Петербург, то я считаю свою миссию оконченной. Раз вы так дорожите жизнью графа, то этого достаточно, чтобы ее пощадили даже в том случае, если бы его смерть была в интересах всего Общества Невидимых. Поверьте, между вашей дружбой и моим долгом как члена Общества Невидимых я не стал бы колебаться ни минуты! Впрочем, интересы Общества Невидимых и ваши вскоре совпадут, так как всесильный Великий Невидимый избирается только на десять лет, а срок десятилетия нынешнего Великого Невидимого через несколько месяцев истекает, и тогда я берусь, совместно с несколькими товарищами, добиться избрания вас на его место: ведь кто, кроме вас, может с честью занимать этот высокий пост? Есть люди, самой судьбой предназначенные для того, чтобы властвовать и повелевать!

Польстив таким образом самолюбию Джонатана Спайерса, Иванович сделал ловкий ход.

— Я так и знал, что мы в конце концов сговоримся! Я был несколько резок, быть может, но вот вам моя рука в знак дружбы. Я все-таки никогда не забуду, что вы первый поверили в бедного изобретателя, и это связывает нас и на жизнь, и на смерть! — сказал тронутый Красный Капитан.

Иванович схватил его руку и крепко пожал ее, при этом на глазах его блеснули слезы.

— Я ошибся в вас, господин Иванович, — говорил Спайерс, заметивший эту слезу, — вы порядочный человек!

Ловкий русский внутренне торжествовал: как все демонические натуры, капитан был грозен и неумолим, когда ему противоречили, и мягок и податлив до слабости, когда ему льстили, полагая, что эта лесть исходит от чистого сердца. Но наряду с этой слабостью, порожденной в нем его громадным честолюбием, Джонатан Спайерс обладал необычайной энергией, чуткостью и проницательностью, позволявшей ему по малейшим признакам угадывать истину. И сколько он ни старался преодолеть себя, чувство недоверия к Ивановичу постоянно брало в нем верх.

Между тем, добиться всеми средствами, чтобы Джонатан Спайерс доверил ему управление «Лебедем» или «Осой», что, в сущности, было равносильно управлению самим «Ремэмбером», так как два спутника являлись его точной копией, и затем преспокойно убить капитана во время сна, уничтожить его труп и остаться единственным владельцем «Ремэмбера» и обладателем тайны его управления было теперь единственной целью Ивановича, к которой он шел настойчиво и неуклонно.

Но, с другой стороны, капитан Спайерс отлично сознавал, что его грандиозное изобретение привлекательно для многих и что его собственная жизнь отныне зависит главным образом от его умения сохранить свою тайну.

Между тем, ему необходимо было иметь надежного человека, которому он мог бы доверить участь своего судна и свою собственную, человека, безгранично ему преданного, бескорыстного, неподкупного и неумолимого. Иначе он был вынужден никогда ни на минуту не расставаться со своим «Ремэмбером»: естественно, что правительства всего мира рады были бы воспользоваться случаем овладеть капитаном, как только он сойдет со своего «Ремэмбера», и уничтожить последний, как простую груду металла. Имея же надежного заместителя, который отомстил бы за него или вызволил его вместе с грозным «Ремэмбером», капитан мог не опасаться никаких врагов в мире. Сознавая все это, Джонатан Спайерс в минуту откровенности поделился своими мыслями с Ивановичем, который при этом вздрогнул от невыразимой радости, но ничем не выдал себя, соблюдая необходимую осторожность.

— В самом деле, — согласился он, — без такого доверенного заместителя вы точно Прометей, прикованный к своей скале!

— Да, но где найти такого человека, которому я мог бы так безгранично довериться, чтобы отдать в его руки и свою судьбу, и судьбу моего великого «Ремэмбера»?

— Если бы вы захотели, то я мог бы быть этим человеком, — хотел было воскликнуть Иванович, но воздержался, сознавая, что капитан никогда не доверится человеку, в котором заподозрит желание стать его заместителем.

— Человек, которого вы изберете, — заметил он, — будет нести тяжкую ответственность; но главное, этот человек должен быть вам безгранично предан, должен любить вас больше, чем себя!

При этом Джонатан Спайерс взглянул на него своим проницательным, испытующим взглядом, но не сказал ни слова.

На этом разговор окончился и с тех пор больше не возобновлялся. Капитан прощупывал почву под своими ногами и если, с одной стороны, чувство признательности говорило в пользу Ивановича то, с другой, чувство недоверия и какого-то инстинктивного отвращения к этому человеку решительно говорило против него.

Таким образом, положение было натянутым, и можно было с каждым днем ожидать драматической развязки.

Тем временем приготовления к предстоящему торжеству и на прииске, и в нагарнукской деревне шли своим чередом, и Оливье настолько был поглощен ими, что время до вечера прошло незаметно.

VI

Виллиго во Франс-Стэшене. — Джильпинг у нготаков. — Письмо Люса.

ОКОЛО ДВУХ ЧАСОВ ПОПОЛУДНИ ВЕЛИКИЙ вождь Виллиго вошел в хижину своего верного Коанука, который с ним почти не расставался. Прошло уже более года, как Виллиго смыл краски со своего лица и жил спокойной, мирной жизнью, частью среди своих соплеменников, частью среди белых друзей, проводя добрую половину своего времени во Франс-Стэшене, охотясь и рыбача с Оливье и Диком.

С того момента, как он справил страшную тризну по «Цвету Мелии», уничтожив чуть не всех лесных бродяг, в душе его воцарились мир и спокойствие, и сумрачное, грозное выражение его лица сменилось ясным, приветливым и гордым взглядом, какого раньше никто не видел у него.

Гостя во Франс-Стэшене, Виллиго иногда в угоду своим друзьям надевал на себя белые полотняные штаны и куртку, но не носил ни обуви, ни шляпы. Он садился за стол со своими друзьями, но не признавал ни вилок, ни ножей. После вкусного обеда он охотно садился в спокойное кресло-качалку и дремал, как добрый французский буржуа, отошедший от своих дел. Но временами его горящий взгляд ясно говорил, что воинственный пыл не угас в его груди, что каждую минуту в нем может проснуться неустрашимый грозный воин и громкий клич «Вага»! «Вага»! огласит воздух.

Никто не мог предвидеть, как скоро этому суждено случиться и как близок момент, когда его друзьям понадобится вся его ловкость, мужество и энергия.

Несколько дней тому назад скваттер Уолтер Кэрби со всем своим семейством прибыл во Франс-Стэшен, чтобы присутствовать на празднике в честь Дика; кроме того, друзья отправили Виллиго в страну нготаков с приглашением Джону Джильпингу. Старый вождь отправился туда в сопровождении своего неразлучного Коанука, и некоторое время спустя они вернулись с письмом от англичанина, адресованным на имя Оливье.

Письмо это было следующего содержания:




Дорогие друзья!
Я получил ваше приглашение через старого друга Виллиго и его молодого и прекрасного спутника, любезного Коанука. Весьма одобряю вашу мысль отпраздновать с надлежащей торжественностью годовщину дня рождения высокочтимого и достоуважаемого джентльмена, получившего при крещении имя Дика и впоследствии удостоенного прозвища «Канадца». Вам достаточно известны, я полагаю, мои чувства к нему и ко всем вам, чтобы быть уверенными, что я был бы весьма счастлив присоединиться к вам с моим кларнетом и усладить ваш слух звуками мелодичной музыки.
Но я не могу отлучиться из селения нготаков без опасения предоставить их на забаву Вельзевула и Люцифера в образе католического проповедника, который бродит теперь окрест, готовый внести в австралийский буш свою безбожную ересь и посеять плевелы там, где я сеял чистую и добрую пшеницу.
Этот приспешник папы римского, зная влияние музыки и гармонии на души австралийских неофитов, запасся шарманкой, исполняющей новые молитвы, с целью заглушить этими вульгарными механическими звуками задушевные и сладостные мелодии моего кларнета. Отсюда вы видите, что мое отсутствие предоставило бы ему свободное поле действий для его постыдных махинаций.
Кроме того, мои возлюбленные нготаки, опасаясь, что я не вернусь к ним больше, открыто заявили, что они готовы силой воспротивиться моему уходу, и потому я предпочел остаться.
Моя зоологическая коллекция почти закончена; вторые экземпляры я сохраняю для коллекции моего доброго и уважаемого друга графа Оливье Лорагю д\'Антрэга, да сохранит его Всевышний!
Джон Джильпинг, Джильпинг-Холл.




Оливье не мог читать без смеха это послание будущего лорда Воанго. Дик, которому он передал его, также добродушно и искренне рассмеялся.

Затем друзья приступили с расспросами к Виллиго и Коануку относительно истинного положения вещей, и из слов своих туземных друзей узнали, что достопочтенный Джильпинг так очаровал своим пением псалмов и звуками кларнета нготаков, что те, оказывая ему всяческие знаки внимания, в сущности держали его в плену и ни за что не соглашались добровольно отпустить его из своей деревни. То, что наивный англичанин высокопарно именовал Джильпинг-Холлом, то есть замком Джильпинга, было довольно просторным жилищем, сооруженным для него нготаками и окруженным глубоким рвом и валом наподобие крепости, а когда Джильпинг пожаловался, что ему тесно в этой ограде, то ему прирезали еще кусок земли около двух гектаров и обнесли его точно такими же рвом и валом, не с намерением защитить почетного Джильпинга от могущей грозить ему опасности, а исключительно с целью удержать его у себя в плену и воспрепятствовать его бегству. Присоединенное к его жилищу пространство было засажено кустами и деревьями что дало Джильпингу повод называть свое владение Джильпинг-сквером или Джильпинг-парком; в этой крепости он пребывал под строжайшем присмотром постоянно сменявшихся нготакских воинов, как птица в клетке. Простодушные дикари совершенно серьезно считали его кобунгом, то есть добрым гением, явившимся к ним с лупы из страны предков, чтобы принести им счастье, тем более, что старое предсказание относило именно к этому времени появление такого кобунга, а потому нготаки твердо решили ни за что не отпускать от себя своего доброго гения и всеми средствами помешать ему вернуться в страну предков, откуда он пришел. Конечно, Джильпинг не имел ни малейшего желания переселиться на луну, но желал бы быть свободным, чтобы вернуться в Англию. Впрочем, он не сознавал своего положения и приписывал все происходящее исключительно трогательной заботливости об его безопасности. Каждый раз, когда он пытался выйти за ограду Джильпинг-сквера, двое рослых нготаков, постоянно стоящих на часах у входа, с умильными улыбками и гримасами, коленопреклонениями и молящими жестами упрашивали вернуться назад.

— Ах, эти добрые люди! — восклицал Джильпинг, — они опасаются, чтобы со мной не случилось что-нибудь. Но, право, дети мои возлюбленные, мне не грозит ни малейшей опасности!

— Кобунг! Натта кобунг! Натта кобунг! Не надо выходить! Не надо выходить, кобунг! — молили с самыми умильными улыбками темнокожие дикари Австралии, и если он, не внимая их мольбам, все-таки желал перешагнуть за ограду, то рослые нготаки бережно брали его к себе на плечи и относили обратно в жилище, после чего удалялись, облобызав ему ноги.

— Какую любовь я стяжал у этих людей, — думал про себя умиленный Джильпинг, — и какое изумительное рвение к делам веры!

Ежедневно два раза, утром и вечером, чуть не все население деревни — женщины, воины, дети и старцы — приходили в его парк и, рассевшись полукругом на земле, с лицами, обращенными к нему, внимали с детским любопытством и вниманием пению псалмов, затем под аккомпанемент кларнета сами насвистывали мотив или молча слушали музыку Джильпинга. Но однажды, когда после слишком обильного возлияния из своих неистощимых запасов бренди и виски достопочтенный мистер Джильпинг после гнусавого пения псалмов и довольно продолжительного наигрывания на кларнете пустился отплясывать самый отчаянный танец, нготаки, глядя на него, так воодушевились, что также принялись отплясывать кто во что горазд, подражая его жестам и движениям, и с этого времени каждое молитвенное собрание должно было неминуемо оканчиваться танцем. Но ведь и царь Давид тоже плясал перед ковчегом, следовательно, в пляске нет ничего греховного, так как царь Давид, без сомнения, пример, достойный подражания! — думал английский проповедник.

Слух о кобунге нготаков дошел и до нирбоа, и до дундарупов, и счастливые обладатели доброго гения, пришедшего из страны предков, стали еще усерднее сторожить своего кобунга из опасения, чтобы его не похитили у них.

Джильпинг написал Лондонскому Евангелическому обществу о том, что он обратил весьма многочисленное и могучее племя австралийских туземцев и что теперь необходимо прислать сюда настоящего проповедника — священника. Но до сих пор еще не было известно, какие последствия имело в Лондоне его письмо; кроме того, было также неизвестно, пожелают ли нготаки примириться с этим заместителем.

Узнав о всем этом от Виллиго и Коанука, наши друзья весело посмеялись, но вместе с тем решили отправиться к нготакам вскоре после празднества и освободить своего друга Джильпинга.

Кроме того, Виллиго сообщил, что они встретили на дороге развозившего европейскую почту курьера, который сказал, что сегодня же прискачет во Франс-Стэшен.

В то время в Австралии еще не существовало регулярной почты, и местные фермеры, скваттеры и владельцы крупных участков нанимали за свой счет курьера, исполнявшего должность почтальона, и содержали специально для этой цели разгонных лошадей.

Прибытие такого курьера считалось настоящим событием в жизни переселенцев из Европы. Не успели Виллиго и его юный спутник докончить свой рассказ о путевых встречах, как раздался рожок курьера, возвещающий о его прибытии. Дик и Оливье бросились навстречу ему и, распорядившись, чтобы почтальона накормили, пока будут седлать для него свежую лошадь, принялись разбирать письма.

Прежде всего были отобраны письма капитанов, механиков и других служащих на прииске и тотчас же отосланы им, затем уже занялись и личной корреспонденцией.

— Мне некому писать: все мои близкие и родные давно умерли, а все, кого я люблю, здесь! — сказал Дик с легким оттенком грусти в голосе.

Для Оливье было около двадцати писем, в том числе одно заказное; заказные письма почему-то обладают свойством привлекать особое внимание получателя, и Оливье, взглянув на него, недоумевал, от кого бы оно могло быть. Разорвав конверт, он пробежал его глазами, и невольное восклицание сорвалось с его губ.

— Что такое? — спросил заинтересованный Дик. — От кого это?

— Люс, бывший барон де Функаль, бывший португальский консул в Мельбурне! — прочел Оливье.

— Тот, кто так предательски обманул нас!

— Но который не захотел, чтобы мы погибли от удушения… не надо забывать и этого, милый Дик: без него этот человек в маске…

— Упокой, Господи, его душу! — прошептал Дик. — Ну что же господин Люс пишет?

— Вот увидим. Слушайте! — сказал Оливье и принялся читать вслух.




Граф!
С того самого дня, как вы и ваш друг пощадили мою жизнь, на что я не имел никакого права рассчитывать, я только и думал о том, чем бы мог быть вам полезен в вашей трудной борьбе не с Обществом Невидимых, как вы полагаете, а с предателем, обманывающим и Общество, и вас, имени которого я, к несчастью, не смею вам назвать, связанный клятвой, но которого вы знаете под именем «человека в маске».




— Он, вероятно, не знает, что негодяй погиб! — заметил канадец. Оливье продолжал:




«Человек в маске», которого вы, вероятно, считаете мертвым, так как он рассказал мне все подробности страшного взрыва в Красных горах, только чудом избежал смерти благодаря тому, что за несколько минут до взрыва, схоронившего под обвалом горы трехсот пятидесяти лесных бродяг, возымел желание осмотреть поближе серное озеро и отошел шагов на двадцать по его берегу, где и находился в момент катастрофы. Несмотря на это, силой сотрясения его сбило с ног и засыпало комьями земли и камнями так, что он на мгновение лишился сознания. Придя в себя, он услышал вблизи голоса и хотел было позвать на помощь, но сдержался, и это спасло его. Вы стояли всего в нескольких шагах от него, и он слышал, как вы рассуждали о его смерти, в которой были вполне уверены.
Сейчас он проехал через Париж, где я с ним виделся, по пути из Петербурга в Австралию; его намерения — страшно мстить всем вам, но какими средствами он рассчитывает на этот раз достигнуть своей цели, он благоразумно умолчал, мне удалось уловить только из его слов, случайно оброненных им в общем разговоре, что он совершенно уверен теперь в своем торжестве… Он говорил, между прочим, об адских машинах и электричестве как средствах вашей гибели, о каких-то новых научных открытиях и новейших изобретениях. Но когда я попытался добиться от него чего-нибудь более определенного, он стал давать уклончивые ответы, видимо, не доверяя мне. Пусть это предостережение послужит вам на пользу и хоть отчасти загладит мою вину по отношению к вам. Меня бы никогда не склонили действовать против вас, если бы не уверили, что вы интриган, старающийся всеми средствами завладеть одним из крупнейших состояний в России!
С того момента как вы получите это письмо, будьте настороже во всякое время дня и ночи, где бы вы ни находились. Это — мой дружеский совет! Будьте настороже и ожидайте тайного или явного нападения!




Оливье еще не дочитал этого письма, как Виллиго беззвучно вышел вон; постоянно общаясь со своим другом Тиданой, он настолько научился понимать по-французски, что для него не пропало ни единое слово из письма Люса. Вероятно, он поспешил предупредить своего верного Коанука о важной новости и опасности, снова грозящей молодому французу.

— Значит, «человек в маске» жив! — проговорил Оливье, побледнев.

— Что ж, мы покажем этому подлому господину, который не решается открыто выступить против нас, что мы не из тех, кто отступает. И я со своей стороны клянусь, что не положу ружья до тех пор, пока не рассчитаюсь по справедливости с этим темным авантюристом!

— Ах, это ужасно! — воскликнул граф, разражаясь рыданиями. — Опять борьба, опять кровь, опять новые ужасы!..

— Успокойся, друг мой! Чего нам бояться? Теперь положение изменилось в нашу пользу мы теперь у себя, а он — пришлый человек… Где теперь его сторонники? А за вас встанет, как один человек, все племя нагарнуков, все рабочие с прииска, экипаж двух наших судов и мы все, ваши близкие друзья! Право, наша жизнь начала становиться уж слишком однообразной и скучной, а это нас немного расшевелит и быть может даже позабавит!

— Ну, я просто баба, милый Дик! — уже почти весело воскликнул Оливье. — Это все мои проклятые нервы: пустяк может меня расстроить, но и такой же пустяк может меня ободрить.

Решено было ничего не изменять в программе готовящихся торжеств, даже не откладывать экскурсию по озеру, назначенную на этот вечер.

— Теперь более, чем когда-либо, я настаиваю на этой поездке по озеру. В письме упоминается об электричестве! Весьма вероятно, что электричество не имеет ничего общего с галлюцинациями Ле Гуэна и Бигана, но я хочу все-таки убедиться в этом.

В этот момент вошли Виллиго и Коанук в полном боевом облачении.

— Вага! — воскликнул Виллиго вполголоса. — Черный Орел и Сын Ночи вырыли свои топоры из-под порога их хижины; теперь они на военной тропе!

Дикая радость и гордая уверенность светилась в глазах грозного вождя, придавая ему вид мощного африканского льва. Оливье радостно поспешил им навстречу и крепко пожал обоим руки.

— Спасибо вам, друзья! — сказал он. — Я уже давно не могу сосчитать всех своих обязательств по отношению к вам, но я вам сердечно благодарен за все!

VII

Преследование на озере. — Таинственный огонь на воде. — Подводный пленник. — Призрачное судно. — Разряд электричества. — Гибель «Княжны». — План «человека в маске».

КОГДА КОМАНДИРЫ ОБОИХ СУДОВ ИЗВЕСТИЛИ графа и его друзей о своей полной готовности, Черный Орел и Сын Ночи попросили разрешения сопутствовать Оливье и Дику, что им, конечно, было разрешено, причем предусмотрительный вождь нагарнуков предложил взять с собой на всякий случай одного из самых выдающихся пловцов-ныряльщиков его племени, что было встречено всеобщим и единогласным одобрением.

Солнце только что зашло, оставив на краю горизонта узкую багрово-красную полосу, когда маленькое общество разместилось на двух судах. Погода стояла тихая, безветренная. Озеро было спокойно, как зеркало. Но ночь на озере не была столь безмолвной, как ночь в австралийском буше: здесь в тростниках по берегу ютились тысячи птиц, отдыхающих ночью от томительного зноя дня и весело щебечущих на все лады, отыскивая себе место для ночлега.

Оливье и друзья взошли на «Надежду», где был заказан ужин, а «Княжна» была предназначена сопровождать «Надежду», поэтому кроме ее экипажа на ней никого не было. Капитану Ле Гуэну было предписано держаться все время в кильватере «Надежды» и ожидать распоряжений графа, которые будут передаваться ему с «Надежды».

Прозвучала команда, и оба судна отчалили от пристани, направляясь прямо к середине озера.

Все были взволнованы, и никто не старался этого скрывать. Вскоре берега исчезли из виду, и возникла полная иллюзия открытого моря. Чувствовалось что-то жуткое в этом глубоком мраке тропической ночи; чтобы как-то рассеять это общее настроение, Оливье распорядился, чтобы подали ужин. Кают-компания «Надежды» была ярко освещена; стол был накрыт белоснежной скатертью и уставлен вкусными яствами. Доброе старое французское вино из погребов графа лилось в изобилии. Общее настроение быстро изменилось к лучшему; все повеселели и начали даже высказывать предположение, что команды судов, вероятно, вчера плотно пообедали и под впечатлением выпитого им померещилось нечто невероятное.

— Берегитесь, милейший Кэрби, — пошутил канадец, — если вы будете продолжать так же усердно прогуливаться по виноградникам Бургундии, с вами произойдет то же самое!

— И вместо одной луны на небе вы увидите тридцать шесть лун в воде! — подтвердил Лоран.

Чтобы окончательно развеселить маленькое общество, Оливье приказал подать шампанское. Желая показать свое молодечество и удаль, кто-то из сидевших за столом, смеясь, провозгласил тост за здравие капитана призрачного судна, «Летучего Голландца». Не успели, однако, присутствующие поднести свои бокалы к губам, как Биган, стоявший все время на мостике, громко крикнул:

— Огонь под левым бортом! Впереди…

Все кинулись наверх. Ночь была настолько темная, что в двух шагах от носа ничего нельзя было различить. Луна еще не взошла; звезд тоже не было; никакого отражения быть не могло; а между тем на расстоянии приблизительно одной мили от «Надежды», несомненно, под водой светился белый огонь.

— Точно так же это началось и вчера, — мрачно заметил капитан «Надежды».

— Странно! — сказал Оливье. — Что вы на это скажете, Дик?

— Вы знаете мое мнение: в природе много такого, что не может быть объяснено естественными причинами!

— Ну, а я все-таки продолжаю утверждать, что без естественных и логических причин ничего не бывает! Весь вопрос в том, чтобы найти эти причины. Все, что мы приписываем сверхъестественному, это только результат нашего невежества, нашего незнания истинных законов природы! — проговорил Оливье.

— Ну вот, перед вами сейчас одно из таких явлений, превосходный случай отыскать его естественные причины! Что же касается меня, то я часто слышал, что души усопших приходят просить, чтобы кто-нибудь помолился за упокой их души, если они умерли без покаяния, насильственной смертью, от руки какого-нибудь преступника и, по-моему, Биган, может быть, прав в том отношении, что здесь, на этом месте было некогда совершено преступление!

— Что касается меня, — сказал Лоран, — то я не раз своими глазами видел огни над могилами на нашем деревенском кладбище!..

— И ты думаешь, что эти огни — души умерших?

— Кто же зажигает их там, над могилами?

— Это чудо можно при желании повторить в любом месте, — засмеялся Оливье, — это фосфорические выделения газов, происходящие вследствие разложения растительных или животных тканей; эти газы, выделяясь из земли или болота, воспламеняются при соприкосновении с воздухом.

Лоран недоверчиво покачал головой, но не возражал.

Между тем судно, продолжая идти вперед, теперь уже приблизилось на такое расстояние к огню, что до него оставалось не более двухсот метров.

— Остановите ход, Биган, — сказал Оливье, — и правьте так, чтобы перерезать ему путь!

Но огонь, словно поняв команду, стал вдруг погружаться вглубь, а когда «Надежда» встала, снова появился под водой у противоположного борта, на глубине шести метров от поверхности.

— Посмотрим, — сказал молодой граф и, обращаясь к Виллиго, добавил, — где твой пловец-ныряльщик?

— Здесь, — отозвался Виллиго и знаком подозвал молодого нагарнука, который приблизился к Оливье.

— Нырни под этот огонь! — сказал Оливье.

Не задумываясь ни на минуту, туземец прямо через борт кинулся в воду; приблизившись к огню, нагарнук протянул вперед руку, как будто хотел схватить что-то у самого огня. Но в тот же момент огонь стал постепенно опускаться все глубже и глубже, а вместе с ним и нагарнук, как будто он был привязан к этому огню невидимой цепью и этот огонь увлекал его за собой. Вскоре свет стал едва заметен, а затем совершенно исчез вместе с пловцом, и кругом воцарились прежнее безмолвие и непроглядный мрак южной ночи.

— Призрак увлек его за собой! — воскликнул Биган. — Надо уходить отсюда, граф, не то с нами случится беда! Скорее вон отсюда!

— Не можем же мы так бросить человека, не предприняв ничего для его спасения! — возмутился граф.

Но прежде чем он успел сделать какое-нибудь распоряжение, Виллиго и Коанук, подобно большинству туземцев, умевшие плавать, как рыбы, уже кинулись в воду на поиски своего товарища. Вскоре они появились опять на поверхности, затем снова нырнули… Каждый из них нырял по четыре или пять раз, и все совершенно безрезультатно: нигде не было следов исчезнувшего Танганука.

Но странное дело: вернувшись на судно, оба нагарнука утверждали, что они слышали под водой какие-то голоса и какой-то своеобразный шум, объяснить который они не в состоянии. Это сообщение еще более осложнило решение трудной задачи.

— Каракулы (призраки), — шептал Виллиго, видимо, расстроенный.

Танганук был таким хорошим пловцом, что никому и в голову не могло прийти, что он утонул; для всех, кроме Оливье казалось несомненным, что исчезновение молодого нагарнука можно объяснить только сверхъестественными причинами, и всех присутствующих охватил такой безумный страх, что не будь здесь молодого графа, они, наверное, давно бы бросились к берегу.

— Я, конечно, не могу идти против желания графа, — сказал Биган конфиденциальным тоном Дику, — и когда он на судне, должен ему повиноваться. Но все, что здесь творится эти две ночи, слишком похоже на чертовщину, чтобы предвещать что-либо доброе! Используйте ваше влияние на графа, господин Дик, и постарайтесь уговорить его, чтобы он позволил нам вернуться к пристани. Я предчувствую, что нам здесь грозит какая-то серьезная и большая беда, быть может, даже какое-нибудь непоправимое несчастье!

— Я думаю так же, как вы, Биган, — согласился с ним канадец. — Но что делать, никто не может уйти от своей судьбы?!

— Конечно, но все-таки на берегу мы были бы в меньшей опасности, по крайней мере, хотя бы видели ее!

Вдруг из груди капитана вырвался подавленный крик, и он чуть было не лишился чувств.

— Что с вами? — спросил Дик, поспешив поддержать его.

— Смотрите… там! — прошептал капитан заплетающимся языком и указал рукой под бакборт.

Действительно, на расстоянии менее двухсот метров виднелся удлиненный черный выпуклый предмет, неподвижный и грозный, напоминающий спину кита или кашалота.

Дик подозвал к себе Оливье.

— Смотрите, — сказал он ему, не скрывая своего волнения, — что это, мираж или плод воображения?

— Это точное повторение вчерашнего случая; призрак ли это или действительность, мы сейчас увидим! Ведь ради этого мы и предприняли нашу поездку. Капитан, прикажите зарядить кормовое орудие картечью!

— Мой долг повиноваться, граф, — ответил суеверный бретонец, — но я должен сказать, что все мы погибли!

Командиру «Княжны» было отдано то же самое приказание; «Княжна» находилась в данный момент несколько впереди «Надежды», так как последняя маневрировала, чтобы перерезать путь огню и потому несколько отстала.

— Ле Гуэн, начинайте! — скомандовал Оливье.

Наступила минута тягостного ожидания. Канадец решился проститься с жизнью и был совершенно спокоен. Что суждено, того не избежишь, — говорил он себе, как истый фаталист, и это придавало ему мужества и бодрости.

— Слушай! Заряжай… Целься!.. Пли! — прозвучала в тишине ночи команда Ле Гуэна, и голос его звучал твердо и спокойно, так как он сознавал, что исполнял свой долг.

Прогремел выстрел, и целый град картечи посыпался на черный выпуклый предмет. Когда же дым рассеялся, загадочный предмет остался на том же месте, и картечь, очевидно, не причинила ему ни малейшей царапины. Но прежде, чем удивленные свидетели этого факта успели обменяться хотя бы двумя словами по этому поводу, вокруг «Княжны» забурлила и запенилась вода, подымаясь высоким столбом, и тотчас же раздался голос Ле Гуэна:

— Тонем! Помогите! Мы идем ко дну!

«Княжна», разрезанная надвое, стала тонуть на глазах у всех. Это произошло менее чем в полминуты, и притом совершенно беззвучно; ничего, кроме движения воды, не предвещало катастрофы. На «Надежды» все обезумели и потеряли головы; все ждали, что их постигнет та же участь, но, к счастью, этого не случилось, и Биган, сумевший в момент реальной опасности вернуть себе спокойствие духа, не теряя ни секудды, принял все меры для спасения погибающих товарищей. Вскоре все шесть нагарнуков, составляющих экипаж «Княжны», Ле Гуэн и механик Дансан были приняты на «Надежду». К счастью, никто из них не был ни ранен, ни ушиблен в момент катастрофы. «Надежда» была под парами, и Биган, не признававший в такую минуту никакой другой власти на судне, кроме своей, тотчас же направил яхту к берегу и стал уходить на всех парусах. И что же? Громадная черная масса, все время остававшаяся неподвижной, вдруг также тронулась следом за судном и, идя за ним в кильватере, начала постепенно развивать все большую скорость, пока наконец не опередила «Надежду», после чего, как накануне, три раза обошла вокруг нее, а затем скрылась, пойдя, как камень, ко дну.

Страшно взволнованный, Оливье был почти насильно уведен канадцем и Лораном в каюту, и только в тот момент, когда «Надежда» подошла к пристани, все наконец вздохнули с облегчением.

Вернувшись в коттедж, Оливье собрал своих друзей на совет; были приглашены и командиры обоих судов, а также оба механика, чтобы всем вместе обсудить случившееся. Конечно, большая часть приписывала все сверхъестественному влиянию, но на стороне Оливье стояли оба механика, люди более образованные и слыхавшие кое-что об электричестве. Из письма Люса эти трое поняли, что все случившееся, то есть и огонь, горящий и на воде, и под водой, и гибель «Княжны» все это могло быть приписано электричеству.

Тукас и Дансан, конечно, были тоже люди простые и с не Бог весть каким научным балластом, но оба они окончили школу прикладных знаний по морскому делу, прошли курс механики, где расширили круг своих познаний и в других областях науки, а также были знакомы, конечно, с электричеством и его применением.

Но был один пункт, по которому сторонники сверхъестественного как будто торжествовали: каким образом могли люди, пользующиеся для всех этих фокусов электричеством, доставить сюда, на дно озера, в самое сердце Австралии эти электрические машины, когда не было никакой возможности появиться в буше ни одному европейцу без того, чтобы это сразу не привлекло внимания как туземцев, так и лесных бродяг?! Как же могли пройти незамеченными эти сложные машины, для доставки которых непременно потребовался бы целый караван мулов и погонщиков?! Кроме того, если допустить, что они прошли, не будучи никем замеченными, весь австралийский буш, то как они могли миновать территории нготаков, нирбоа, дундарупов и нагарнуков, со всех сторон окружающие это озеро?!

Как и всегда в подобных случаях, эти рассуждения не привели ни к чему, и всякий остался при своем мнении, что, однако, не помешало самому искреннему единению друзей.

— Слова и взгляды ничего не значат, — заметил канадец, — важны только чувства, связывающие нас. Пусть это будут призраки, созданные нашим воображением, или механическая сила, применяемая нашими врагами, мой милый Оливье, мы с одинаковым упорством будем защищать от них вас и себя!

— Как бы то ни было, во всяком случае нам предстоит борьба не с одним призраком, раз Невидимые снова собираются объявить нам войну! — сказал полушутя Оливье.

Между тем эта борьба не на жизнь, а на смерть уже началась, но благодаря письму Люса и экспериментам Красного Капитана, желавшего испробовать все приспособления «Ремэмбера» и его двух спутников, Оливье и его друзья были, можно сказать, предупреждены.

В ту же ночь несколько сторожевых постов было расставлено по берегу озера и вдоль ограды поместья.

Исчезновение Танганука ничуть не нарушило программы завтрашнего дня, так как согласно туземным обычаям даже ближайшие родственники его могли участвовать в празднестве, и до тех, пока не всплывет его труп, он не признавался погибшим.

В ожидании наступления завтрашнего дня и предстоящего торжества мы воспользуемся маленьким перерывом в ходе событий в жизни наших друзей и заглянем на «Ремэмбер», чтобы дать некоторые пояснения к ряду фактов, закончившихся гибелью «Княжны».

Первая встреча Красного Капитана с судном Ле Гуэна была чисто случайной; вторая же, напротив, была заранее предусмотрена. Джонатан Спайерс совершенно правильно предвидел, что капитан маленького судна расскажет обо всем случившемся владельцу поместья, а это возбудит его любопытство и вызовет желание лично удостовериться в истинности его слов, а потому решил устроить репетицию.

Во всем этом он не видел ничего, кроме простой игры и случая проверить исправность всех деталей сконструированных им машин. Этот каприз Красного Капитана сильно возмущал Ивановича, который не без основания утверждал, что совсем незачем делать подобные предостережения обитателям Франс-Стэшена. Он предвидел, что достижение его цели сильно затруднится, если молодой граф будет о многом предуведомлен заранее и станет держаться настороже. Но ввиду того плана который созрел теперь в его голове, казак не решался даже и в самых почтительных выражениях формулировать свои соображения и опасения.

Иванович выжидал; вероятно, недалек был тот момент, когда Джонатан Спайерс, несмотря на нежелание поделиться с кем-либо своей тайной, вынужден будет это сделать. Ведь не мог же он всю свою жизнь оставаться прикованным к «Ремэмберу» или одному из его спутников; к тому же он был страстный охотник, и австралийский буш представлял собой немалый соблазн для него. Рано или поздно он вынужден будет избрать себе какого-нибудь доверенного и обучить его по крайней мере нескольким главнейшим приемам управления, чтобы иметь заместителя на случай своего отсутствия, а так как дружба и расположение Красного Капитана к Ивановичу за последнее время, по-видимому, сильно возросли, то последний рассчитывал, что выбор Джонатана Спайерса падет именно на него. В этом случае Иванович, как нам уже известно, решил не останавливаться перед преступлением.

Став хозяином «Ремэмбера», он тотчас же уничтожит коттедж Франс-Стэшен со всеми его обитателями, удовлетворив одновременно и свою жажду мщения, и свои честолюбивые замыслы, и выполнив вместе с тем и возложенную на него Обществом Невидимых миссию.

В соответствии с этим новым планом, немедленное задержание графа д\'Антрэга было теперь вопросом второстепенной важности; главные его стремления были направлены на то, чтобы ничем не раздражать Джонатана Спайерса.

VIII

Разговор между Красным Капитаном и Ивановичем. — Отправление Джонатана Спайерса в Франс-Стэшен. — Новый подвиг Виллиго и Коанука.

ЧТОБЫ ИМЕТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ЛУЧШЕ наблюдать за тем, что происходило во Франс-Стэшене, Красный Капитан, покинув со своей флотилией середину озера, избрал для стоянки глубокий омут, где его никак нельзя было заметить, хотя он находился в пятистах метрах от берега. Благодаря специально приспособленной системе рефракторов ничто из происходящего на берегу или на поверхности озера не могло укрыться от него.

Даже все, что говорилось на берегу, тотчас же передавалось ему посредством телефонных мембран, расположенных таким образом, чтобы воспринимать звуковые волны и передавать их на «Ремэмбер». Благодаря этому приспособлению капитан «Ремэмбера» слышал, как в момент отправления Оливье спросил Виллиго, здесь ли пловец, могущий нырять на большую глубину. Из этого он заключил, что там собирались заставить туземца нырнуть для исследования дна озера, и тут же решил захватить этого пловца в плен, что и осуществил весьма успешно.

Кроме того люка вверху, через который входили в «Ремэмбер», было еще другое входное отверстие в кормовой его части. Это была, собственно говоря, часть блиндированной обшивки, отделенной перегородками и образующей род тамбура высотой в два метра, глубиной шестьдесят в сантиметров и шириной около восьмидесяти. Этот тамбур имел две двери: одна вела прямо во внутренний салон капитана, а другая отворялась наружу. Обе эти двери были обиты толстым слоем каучука и запирались герметически, так что ни вода, ни воздух не могли проникнуть через них. На суше этим выходом можно было пользоваться свободно; под водой же приходилось надевать водолазный шлем и запасаться резервуаром с кислородом. Затворив плотно дверь, ведущую во внутреннее помещение, отворяли дверь наружу, и маленький тамбур наполнялся водой; можно было взять из воды все, что угодно, унести в «Ремэмбер» и закрыть наружную дверь, после чего вода, находившаяся в тамбуре, тотчас уходила в специально для этого устроенные стоки, и тогда безнаказанно можно было отворить дверь внутрь.





Именно таким способом решил Джонатан Спайерс поймать пловца и сделать его своим пленником. С этой целью он снабдил с двух сторон электрический фонарь, имеющий форму стеклянного шара, металлическими ручками, за которые пловец должен был ухватиться. Электрический ток, парализуя руки, не давал возможности разжать пальцы и совершенно обессиливал несчастного. А Сэмюэл Дэвис, стоя в тамбуре и раскрыв наружную дверь, выжидал момента, когда, постепенно подтянув к себе за кабель фонарь и пловца, он мог схватить последнего и тотчас же захлопнуть наружную дверь. Дав уйти воде из тамбура, на что требовалось шесть секунд, он раскрыл внутреннюю дверь в салон и положил на ковер лишившегося чувств пленника. Напуганный тем, что он не мог оторвать рук от рукояток фонаря, Танганук, приняв это за действие колдовства, обезумел от страха и лишился чувств, причем хлебнул известное количество воды. Но Прескотт, тотчас же явившийся освидетельствовать его, уверил, что через четверть часа он будет жив и здоров.

Между тем капитан, проделав описанные выше маневры по отношению к «Надежде», вернулся на свою стоянку между «Лебедем» и «Осой».

Тем временем Танганук, придя в себя, не мог понять, где он находится, и, не находя никакого объяснения, видя вокруг себя позолоту, шелк, море света и всю эту непривычную для него роскошь и незнакомые лица, в том числе двоих негров, наивно вообразил, что он умер.

Но Иванович подошел к нему и заговорил с ним на его родном наречии; за время своего пребывания в Центральной Австралии казак со свойственной славянам легкостью изучил язык туземцев настолько, что мог свободно изъясняться на нем.

При первых же произнесенных им словах Танганук; бросился ему в ноги и, приняв его за доброго гения из страны предков, то есть с луны, стал умолять его, чтобы он не делал ему зла и не превращал его в каракула, в блуждающего призрака, в душу, не знающую упокоения.

Ивановичу с большим трудом удалось уверить беднягу в том, что он не переселился в страну предков и что никто не думает делать ему зла. Но Танганук продолжал недоверчиво озираться на двух негров, и капитан, заметив это, приказал им удалиться. В это время Прескотт и Литлстон опять заспорили, но Джонатан Спайерс прервал их словами:

— Господа, свой нескончаемый спор вы окончите у себя, а теперь позвольте мне допросить нашего пленника.

Здесь, на «Ремэмбере», все беспрекословно повиновались Красному Капитану по первому его слову, и никто не противоречил ему.

Страшно перепуганный австралиец сообщил все, что только хотели от него узнать, откровенно отвечая на все расспросы о прииске и его обитателях, о его племени и местных обычаях и условиях. Джонатан Спайерс одобрил его несколькими ласковыми словами и уверил, что через несколько дней он будет снова свободен и вернется к своей семье. Затем, отдав приказание, чтобы его отвели в казарму, не обижали и не запугивали и хорошенько следили за тем, чтобы он не совершил какой-либо неосторожности, капитан увел Ивановича в свой кабинет и здесь имел с ним следующий разговор:

— Как вы могли убедиться, все мои опыты или, вернее, испытания «Ремэмбера» и двух его спутников дали блестящие результаты! Признаюсь, они даже превзошли мои ожидания. То, что мне удалось создать — это настоящее чудо. Вместе с тем, я ведь ничего не изобрел, не сделал, в сущности, никакого открытия; я только применил законы, открытые задолго до меня, только скомбинировал их в одно целое!.. Теперь я намерен приступить к разборке всего механизма «Ремэмбера», чтобы обучить моего помощника и впоследствии преемника. Я решил, мой милый Иванович, сделать этим преемником вас!

При этих словах Ивановичем овладело такое страшное волнение, что он едва мог пролепетать несколько бессвязных слов.

— Теперь вы видите, — продолжал капитан, — что вы были неправы, сомневаясь в моей признательности. Но не будем говорить об этом! Теперь, когда мои старания увенчались успехом, я, понятно, стремлюсь осуществить грандиозные планы, составленные мной, но прежде всего хочу исполнить принятое на себя по отношению к вам обязательство и приложу все старания, чтобы граф д\'Антрэг стал как можно скорее нашим гостем на «Ремэмбере», после чего мы немедленно отправимся с ним в Петербург. Не спрашивайте меня сейчас о том, как я собираюсь это сделать; у меня в данный момент созревает план, который позволит нам овладеть графом в самом непродолжительном времени! А пока я намерен немного исследовать местность; из рассказа нашего пленника мы знаем, что завтра готовится большое торжество и в деревне туземцев, и в помещичьей усадьбе. В этой праздничной сутолоке на меня мало обратят внимания. Кроме того, я выдам себя за охотника, прибывшего из Сиднея, и никто не сможет опровергнуть это. Надо же мне, наконец, подышать вольным воздухом, посмотреть на солнце и ознакомиться с этой чудной австралийской природой! Я убежден, что двое или трое суток, проведенных мною вне «Ремэмбера», не принесут мне вреда. Что вы на это скажете?

— Я совершенно с вами согласен, но считаю нужным предупредить, чтобы вы не возбудили в нагарнуках никаких подозрений относительно исчезновения их единоплеменника, иначе вам несдобровать: это — беспощадные враги!

— Не беспокойтесь, я сумею сыграть роль бродячего охотника. «Лебедь» доставит меня к берегу на несколько километров выше деревни нагарнуков и высадит еще до рассвета; таким образом, я едва ли буду замечен. Вы, конечно, не будете в претензии, что командование «Ремэмбером» в мое отсутствие я передам моему лейтенанту Дэвису — это его право, и я ни за что на свете не хотел бы обидеть его, моего верного старого товарища.

Иванович был внутренне несколько обижен этим распоряжением, но не подал даже вида.

— Как вам угодно, мой милый друг, но я хотел бы знать, каким образом вы обойдете этот вопрос о правах Дэвиса на командование «Ремэмбером», когда сделаете меня своим заместителем?

— Очень просто: управлять судном и командовать им — две разные вещи. Вы будете замещать меня в управлении судном, то есть в должности кормчего или рулевого; командование же «Ремэмбером» останется за Дэвисом. Что же касается «Осы» и «Лебедя», то я предоставлю их в полное ваше распоряжение.

Удовлетворенный таким распоряжением, Иванович рассыпался в благодарностях, после чего Красный Капитан отправился заняться своими сборами для поездки на берег.

Когда он был готов, то отдал еще кое-какие распоряжения; Дэвису же, к которому он питал полное и безусловное доверие, дал еще некоторые личные указания. Он говорил с ним несколько минут, отойдя в сторону, чуть слышным шепотом, и с хронометром в руке указал ему глазами на небольшую бронзовую кнопку, скрытую в обшивке стен салона. Затем лично поднял «Ремэмбер» с его двумя спутниками, находящимися теперь на поплавках, на поверхность озера и, приведя в движение механизм «Лебедя», раскрыл входной люк и перешел на него в сопровождении двух своих негров и одного из людей экипажа, предварительно позаботившись лично закрыть входной люк «Ремэмбера» и заставить его посредством одному ему известного наружного механизма опуститься на дно вместе с «Осой», так как он не мог оставить их на поверхности озера на все время своего отсутствия. С этого момента жизнь всех находящихся на «Ремэмбере» зависела всецело от возвращения Красного Капитана. Какой-нибудь несчастный случай или преступление, могущее помешать его возвращению, — и этот металлический гигант, которого никто из оставшихся в нем не мог ни открыть, ни сдвинуть с места, неминуемо должен был стать гробом для всех этих людей.

Едва только люк «Ремэмбера» закрылся, как Иванович почувствовал невыразимый страх от сознания, что он заключен, замурован в этом металлическом футляре, тогда как раньше эта мысль никогда не приходила ему в голову. «Что же делать? — думал он… — Что делать?! Ах, вот что! Я выйду в перегородку тамбура, открою наружную дверь и вырвусь на свободу, отделавшись только не совсем приятным купанием!»

Под влиянием этих мыслей он подошел к выходному отверстию, чтобы проверить, хорошо ли он запомнил, как именно капитан приводил в действие эту дверную пружинку. Но едва он коснулся пальцем кнопки, как почувствовал сильный толчок электрического тока, отбросивший его в другой конец комнаты. Он поднялся на ноги с болезненным ощущением во всем теле.

— Ого! — воскликнул Иванович. — Как видно, Красный Капитан не доверяет мне! Посмотрим! Он мне за это заплатит!.. Пусть он бережется!..

Между тем тот, кому грозился Иванович, быстро несся на «Лебеде» по направлению к самой пустынной части берега, выискивая наиболее удобное место для стоянки своего судна. Не имея возможности оставить судно на несколько суток на воде, он должен был подыскать такое место, где его можно было бы совершенно укрыть от посторонних взглядов, так как опустить его на дно тоже было невозможно: на «Лебеде» не было никого, кто бы мог заставить его в нужный момент опять подняться на поверхность.

Найдя наконец подходящее место, где диковинный спутник «Ремэмбера» мог быть совершенно незаметно скрыт за лианами, прибрежными кустами и деревьями, капитан приказал, чтобы никто не смел выходить из него на берег, и, цепляясь за кусты и деревья, сошел на берег.

Небо начинало бледнеть; время близилось к восходу. Осмотрев внимательно свое ружье и револьвер, Красный Капитан с наслаждением вдохнул в себя свежий утренний аромат мелии и других растений и собирался уже двинуться в путь, когда ему послышался шорох в кустах, по ту сторону отмели. Он прислушался; легкий шелест листьев повторился еще раз, затем все стихло. Желая узнать, в чем дело, Джонатан Спайерс направился к этим кустам и обыскал их длинным дулом своего ружья — никого не было.

— Верно, какой-нибудь зверек, которого я потревожил раньше времени, — решил капитан.

Вдруг у него мелькнула мысль, что появление в этих местах приличного вида европейца, хотя бы даже и в поношенном платье, без провожатых, без слуг, должно было показаться странным и подозрительным, и, одумавшись, он позвал одного из своих негров и приказал ему сопровождать себя.

Едва он успел скрыться из виду, как кусты, находившиеся рядом с теми, которые он так тщательно обыскивал, неслышно раздвинулись, и в них появилась размалеванная физиономия туземца в военном уборе; невыразимое злорадство отразилось на этом лице, и что-то кровожадно-жестокое светилось в его глазах, так что даже самый смелый человек мог бы испугаться при виде его. Трижды он пропел как молодой жаворонок, пробуждающийся на рассвете, и почти в тот же момент по этому условному знаку другой туземец, никто иной, как Коанук, показался из того самого куста, который только что обыскивал капитан. Ему удалось укрыться только благодаря довольно глубокой яме, совершенно скрытой кустами, куда он залез.

Счастье, что поиски Джонатана Спайерса не увенчались успехом, так как Коанук уже приготовился всадить в него нож, а Виллиго не задумываясь пустил бы в него свой бумеранг.

Переглянувшись с Виллиго, так как туземец, пропевший жаворонком, был именно он, оба нагарнука беззвучно поползли к тому месту, где находился «Лебедь». Чтобы не быть замеченными, они ползли в обход; вдруг, по знаку Виллиго, оба разом вскочили на ноги, как два тигра, готовые броситься на добычу; бумеранги их высоко пролетели в воздухе, и оба оставшихся на «Лебеде» человека с раздробленными черепами упали на край открытого верхнего люка.

С криком торжествующей радости оба туземца бросились к диковинному судну, спугнув целую стаю диких лебедей.

IX

Размышления графа д\'Антрэга. — Приготовления к празднику. — Статуя Дика. — Честолюбивые замыслы Джонатана Спайерса. — Виллиго и Коанук на страже.

ПРОВЕДЯ ЦЕЛУЮ НОЧЬ В УПОРНЫХ размышлениях о причинах всего случившегося на озере, Оливье пришел к убеждению, что в данном случае они имели дело с подводной лодкой, использующей электричество. Блуждающий и ныряющий огонь, горящий даже под водой, был, несомненно, электрический фонарь. Точно так же почти беззвучную гибель «Княжны» можно было приписать только электричеству. И все эти предположения как нельзя более согласовались с тем, что писал барон де Функаль.

Таким образом, в общих чертах Оливье был прав в своих предположениях; теперь оставалось только решить важный вопрос — следовало ли все это приписать враждебным действиям его заклятого врага, «человека в маске»? Без сомнения, да! — решил молодой граф, хотя вместе с тем сознавал, что вокруг его предположений группируется целый ряд всяких несообразностей, которые он не мог объяснить, начиная хотя бы с того, какими судьбами могла попасть в озеро Эйр подводная лодка, доставка которой даже в разобранном виде не могла пройти незамеченной. Не менее загадочным было и то обстоятельство, что этот представитель Невидимых, или «человек в маске», выказывавший себя всегда чрезвычайно ловким и осторожным, имевший обыкновение наносить решительный удар именно в тот момент, когда этого менее всего ожидали, на этот раз точно умышленно вздумал похвастаться своими средствами истребления прежде, чем покончить с ненавистным врагом. Без сомнения, вся эта комедия, разыгранная накануне с Ле Гуэном, имела свою цель: его хотели выманить на озеро, возбудив его любопытство. Но почему же этот ловкий, жестокий человек не затопил вслед за «Княжну» и «Надежду», как ожидали того все, бывшие в эту ночь на озере? Ведь таким образом борьба была бы разом окончена, а вместе с тем это было бы прекрасным отмщением за обвал в Красных горах?

Как мог этот ловкий человек не подумать о том, что после последнего эксперимента ему невозможно будет вторично выманить графа на озеро и что ему теперь придется подстерегать и преследовать его на суше, что будет несравненно труднее, так как здесь у него многочисленные друзья, искренне расположенные к нему туземцы, нагарнуки, многочисленные приисковые рабочие и хорошо защищенное и прекрасно охраняемое жилище. Все это, вместе взятое, несомненно, сильно осложняло и без того нелегкую задачу «человека в маске», которому приходилось теперь начинать борьбу снова и при менее благоприятных для него условиях, чем в первый раз.

Никакого объяснения всему этому Оливье не мог подыскать; у него мелькнула даже мысль, уж не шайка ли смелых пиратов явилась сюда с целью разграбить прииск. Но такое предположение страдало не меньшей невероятностью, а письмо Люса прямо предостерегало о возможности возобновления враждебных действий со стороны Невидимых и даже указывало на электричество как на средство борьбы.

Ранним утром в комнату графа вошел канадец, взволнованный последними донесениями туземцев, которые пришли сказать ему, что под утро, перед рассветом, они видели большой черный продолговатый предмет, всплывший на поверхность озера и направившийся к его верхней части.

Дик чистосердечно заявил, что хотя он и не отрекается от своей веры в сверхъестественное, тем не менее и ему кажется, что разрезать целое судно пополам и затопить его в несколько секунд, пожалуй, привидению все-таки не под силу.

После этого друзья приступили к разработке плана защиты на следующие дни.

— Признаюсь, дорогой Дик, я бы предпочел составлять план нападения, а не защиты! Мне хотелось бы поскорее покончить со всей этой историей: меня положительно выводит из себя мысль, что самый непримиримый враг мой здесь, под водами нашего озера, и я ничего не могу предпринять, чтобы уничтожить его!

— Но каким образом очутились они здесь, эти Невидимые? — спросил Дик.

— Этого я не знаю, — сказал Оливье, — во всяком случае, надо им отдать справедливость: они сумели это сделать, не будучи никем замеченными. Ах, если бы только Джильпинг был здесь: он такой высокообразованный, можно сказать, ученый человек, при всех своих чисто британских недостатках, что с ним вместе мы могли бы придумать что-нибудь дельное и выступить, вооружившись наукой против их науки.

— Что же нам мешает сходить за Джильпингом и привезти его сюда?

— Я уже подумывал об этом! — признался молодой граф. — Вооружим наших приисковых рабочих, захватим с собой человек пятьдесят нагарнуков, и нготаки волей-неволей принуждены будут отпустить его с нами.

— Ну, а если ваш англичанин задался мыслью обратить в христианство нготаков, так он, пожалуй, сам не пожелает идти с нами.

— Не думаю, — возразил Оливье, — сбор его коллекций почти закончен, как он сам пишет, и, вероятно, ему уже надоело разыгрывать кобунга. Кроме того, если его запасы консервов, знаменитого честера, неизбежного бренди и виски истощились, то он будет вдвойне рад последовать за нами.

— Прекрасно! — согласился Дик. — Так когда же мы отправимся?

— После празднества, которое мы справляем в честь вас, мой добрый друг!

— Ну, без этого можно было бы обойтись! — скромно заметил старый траппер, — я весь день не буду спокоен и все буду опасаться, как бы ваши враги не воспользовались этим временем, чтобы предпринять что-нибудь для вашей гибели!

— Не бойтесь ничего, милейший Дик, я уверен, что нам сейчас не грозит ни малейшей опасности; что-то говорит мне, что мы на этот раз восторжествуем над всеми их кознями и происками!

— Да услышь вас Бог! — набожно проговорил канадец. — Но что меня удивляет, так это то, что Виллиго и Коанук до сих пор еще не вернулись. Я условился ждать их здесь с восходом солнца, чтобы узнать от них, что они видели или заметили ночью. Все остальные ночные стражи оставались все время на своих постах и все уже побывали здесь, а Черный Орел и Сын Ночи должны были совершать все время обход и наблюдать повсеместно.

— Солнце еще не взошло, — возразил Оливье, — даже «Надежда» еще не начинала свой салют; а Виллиго, вероятно, захотел пройти через свою деревню, чтобы отдать распоряжения относительно празднества, тем более что это вместе с тем одно из их величайших религиозных торжеств.

В этот момент грянул пушечный выстрел: то начинался салют «Надежды». Мгновенно десятки радостных голосов с берега и с судна огласили воздух громкими «виват» в честь виновника торжества, одинаково любимого и чтимого как туземцами, так и приисковыми рабочими. Вслед за этим приисковые рабочие, в полном своем составе и с Коллинзом во главе, двинулись по направлению к дому, неся род носилок из ветвей зелени, на которых виднелся какой-то громоздкий предмет, окутанный холстом.

Дик в сопровождении Оливье вышел на крыльцо встретить поздравителей, и Коллинз после краткой, но прочувствованной речи откинул холст с принесенного рабочими предмета. Возглас удивления и восторга вырвался разом из всех уст. То была статуя канадца в натуральную величину в его обычном наряде траппера, с ружьем в руке, вылитая из чистейшего золота с Лебяжьего прииска. Она весила семьдесят килограммов и по местной мельбурнской оценке стоила 46 892 доллара и 16 центов, которые рабочие выплатили из собственных прибылей. Даже участие Оливье в этом подношении было энергично отклонено рабочими, которые желали изобразить на пьедестале этого памятника трогательную надпись:




Дику Лефошеру от рабочих Лебяжьего прииска




Под этими словами стояли имена жертвователей.

Эта грандиозная статуя являлась настоящим произведением искусства и была выполнена одним флорентийским художником, которого злополучная судьба случайно занесла в Австралию.

В одну из своих поездок в Мельбурн Оливье и Дик заказали ему свои бюсты из терракоты, а впоследствии бюст Дика послужил моделью и для статуи канадца. Старик, которому благодаря этому не нужно было позировать для статуи, конечно, никак не мог предполагать подобного сюрприза и был им тронут до слез.

Он был изображен в полном своем охотничьем снаряжении, с ружьем в руке и охотничьей фляжкой у пояса, с подвешенной к нему шкурой морской выдры и сетями, силками и капканами, лежащими на земле у его ног.

Но где же был Виллиго, его верный и добрый друг? Разве его место было не здесь, в эти торжественные минуты? Нужна была какая-нибудь очень уважительная причина, чтобы удержать его вдали от него в этот день. Не вытерпев долее, Дик отправил в нагарнукскую деревню гонца с поручением узнать, что с Виллиго и где он находится в данный момент.

Громадные столы были накрыты для гостей с самого раннего утра и уставлены вкусными яствами; еще накануне ради этого торжества зарезали двух быков и шесть баранов, и теперь их мясо в жареном и вареном виде со всякими приправами предлагались гостям. Туземцев не признают праздник, если во время него не представляется возможности есть, сколько влезет, в продолжение всего дня, с рассвета и до поздней ночи, не соблюдая никакой меры. Для европейцев же и главных вождей и старшин дружественных нагарнуков готовился особый банкет в шесть часов вечера, после которого предполагалось пустить фейерверки.

Целые бочки вина и эля были расставлены на высоких подставках для утоления жажды гостей, но водка всех видов и всякие другие крепкие спиртные напитки были совершенно изгнаны со столов пирующих и вообще изъяты из употребления во Франс-Стэшене. Несмотря на это, начавшийся праздник, как и все празднества туземцев, должен был окончиться оргией даже и без содействия алкоголя. Предоставив гостям из туземцев и рабочих прииска угощаться за приготовленными для них столами, хозяева в сопровождении нескольких привилегированных гостей направились в столовую, где была приготовлена мелкая закуска, в ожидании парадного завтрака.

Едва хозяева и гости собрались подойти к столу, как один из слуг доложил, что какой-то неизвестный белый в сопровождении слуги-негра явился сюда и просит разрешения представиться хозяевам дома. Прибытие чужеземца, тем более белого, в этой части Австралии являлось настоящим событием; гость мог быть только или бродягой, или же порядочным джентльменом, путешествующим для своего удовольствия. Но и в том, и в другом случае всякий помещик или фермер обязан был оказать ему гостеприимство в продолжение трех суток; таков был колониальный закон, и это вменялось в обязанность каждому приобретающему участок земли.

Если вновь прибывший производил с первого взгляда впечатление бродяги, ему отводили помещение где-нибудь в службах, но подальше от господского дома, и, продержав его установленные три дня, предлагали ему убираться подобру-поздорову, снабдив его съестными припасами на несколько дней и кое-какой одеждой, если он в этом нуждался. Если же, напротив, прибывший оказывался приличным джентльменом, то все ему были чрезвычайно рады, так как его прибытие нарушало обычное однообразие жизни.





Услышав о прибытии белого, Оливье распорядился попросить его войти в дом, а сам со своими гостями вышел навстречу. Как нам уже известно, это был не кто иной, как капитан Джонатан Спайерс.

Он вошел свободно и непринужденно, с видом человека из хорошего общества, и с первой же минуты расположил к себе все сердца.

— Извините меня господа, за то, что я явился сюда без всякой иной рекомендации, кроме своей личной! Я — Джонатан Спайерс, инженер по профессии, приехал сюда отчасти для своего удовольствия, отчасти — для изучения почвы и руды. Но я, право, страшно сконфужен, так как являюсь нарушителем какого-то собрания, быть может, даже семейного праздника…

— Ах, нисколько. Все мы сердечно рады! — возразил Оливье. — Вы действительно не ошиблись: это настоящий семейный праздник, в котором мы просим вас принять участие; мы празднуем сегодня день рождения лучшего из людей, которого все мы чтим, как родного отца… Дик Лефошер — владелец Лебяжьего прииска! — добавил граф, представляя гостю своего друга.

— Совместно с вами, мой милый Оливье, — поправил его канадец, — позвольте вам представить: граф Лорагю д\'Антрэг, мой компаньон и лучший из моих друзей!

Пожав друг другу руки, все направились в столовую, где их ожидала закуска. В дверях столовой Дик заметил слугу, посланного им в деревню нагарнуков; он подозвал его к себе и спросил:

— Ну, что? Где Виллиго?

— Его никто не видел со вчерашнего вечера, ни его, ни Коанука! — был ответ.

— Хорошо, не уходи, ты мне скоро понадобишься!

Между тем, пока провозглашались тосты, чокались и перекидывались дружескими словами, под общий говор и смех Джонатан Спайерс не переставал наблюдать за молодым графом, мысленно обдумывая план овладеть им теперь же, разделаться таким образом со своим обязательством по отношению к Ивановичу и вернуть себе полную свободу действий.

От одного из служащих на телеграфе, проведенном между Франс-Стэшеном и Мельбурном, Красный Капитан узнал, что отношения между Англией и Соединенными Штатами обострились, и внушительный английский флот крейсирует в Ла-Манше, ожидая предписания выйти в Атлантический океан. У Красного Капитана явилась мысль уничтожить этот флот с помощью своего «Ремэмбера» и двух его спутников, управление которыми он собирался поручить Дэвису и Ивановичу.

Какая громкая реклама! Какое удовлетворение его честолюбия, когда во всех газетах, европейских и американских, будет сказано: «Американец Джонатан Спайерс, прозванный Красным Капитаном, уничтожил английский флот с помощью своей воздушной флотилии, состоящей из усовершенствованных аэропланов его собственной конструкции!»

Но с этим надо было спешить; быть может, уже теперь дипломатические отношения между обеими нациями были порваны; известие об этом ожидалось с часа на час.

Из-за отсутствия дорог и регулярной почты все крупные землевладельцы Центральной Австралии на общий счет провели к себе телеграф, благодаря которому ежедневно получали важнейшие известия из австралийских портов, Европы и Америки, биржевые новости из Сиднея и Мельбурна, словом, все, что было важно и необходимо жителям Центральной Австралии.

Известие о натянутых взаимоотношений Англии и Америки совершенно изменило планы Красного Капитана. Он жалел теперь о потерянном времени и спешил захватить и доставить молодого графа в Петербург.

— Всякий план чем проще, тем лучше, — рассуждал капитан, — в этот же вечер, когда все будут заняты фейерверком, я отправлюсь на «Лебедь», вернусь на «Ремэмбер», поднимусь на поверхность и оставлю его с раскрытым верхним люком, под прикрытием прибрежных кустов и лиан, в нескольких шагах от набережной. Мне будет вовсе не трудно заманить молодого графа в пылу разговора к этим прибрежным кустам, где я спрячу пять своих матросов. Они набросятся на графа и стащат его в открытое отверстие «Ремэмбера», даже на глазах его друзей, которые не успеют вступиться за него. «Ремэмбер» сейчас же канет под воду, а через несколько метров взовьется под облака и направится в Европу. Но для всего этого необходимо заручиться полным доверием молодого графа; приучить его к себе и склонить под вечер на маленькую прогулку вдоль набережной.

Вскоре капитан убедился, что молодой граф легко поддается его настояниям и ничто не помешает исполнению его плана. Оливье был крайне предупредителен и внимателен к нему, и, даже отвлекаясь на короткое время из-за своих обязанностей хозяина от капитана, тотчас же спешил к нему извиниться.

— Ах, пожалуйста, — успокаивал его Джонатан Спайерс, — я вполне понимаю ваши хозяйские обязанности и отнюдь не претендую на внимание. Мне хотелось только попросить вас об одном: я слышал, что здесь сегодня должно состояться большое туземное празднество, и мне хотелось бы во время него оставаться подле вас, так как вы могли бы дать мне кое-какие разъяснения местных обрядов и обычаев.

— О, с большим удовольствием! Но, к сожалению, я в данном отношении почти такой же новичок, как и вы, так как впервые присутствую на празднестве огня!

— А-а… наконец-то! — воскликнул Дик. — Вот и Виллиго с Коануком!

— Кто такой Виллиго? — спросил гость.

— Виллиго — один из главных вождей племени нагарнуков, это — неразлучный друг и товарищ моего друга Дика, а Коанук — молодой воин того же племени, его родственник и бессменный адъютант! — отвечал Оливье.

В этот момент Виллиго торжественно вошел в комнату в сопровождении своего молодого друга. Их вид произвел на Джонатана Спайерса сильное впечатление, особенно их пестрая и яркая татуировка на едва прикрытом теле, а также высоко зачесанные волосы, убранные пучками перьев. Величественный и грозный Виллиго нимало не походил на тех туземцев, каких видел здесь до сих пор Красный Капитан. А его пленник, тощий и слабенький нагарнук, не мог дать ему настоящего представления о своем племени.

Теперь перед глазами капитана были две внушительные фигуры, с широкой, мощной грудью, сильными руками и ногами и энергичными, выразительными чертами лица, конечно, не греческого типа, но все же отнюдь не уродливыми и не безобразными. — Не желал бы я иметь их своими врагами! — мысленно воскликнул капитан, следя глазами за двумя нагарнуками.

Между тем Виллиго подошел к Дику и дружески пожал ему руку.

— Я тебя ждал с рассветом! — с дружеским упреком заметил канадец.

— Я хотел осмотреть побережье на возможно большем протяжении, и мы зашли так далеко, что не успели вернуться сюда раньше! — отвечал Виллиго, не подавая вида, что произошло нечто необычайное. Таково было его правило — никогда никому не сообщать ни о чем и во всем рассчитывать только на самого себя и на своих одноплеменников, сохраняя за собой свободу действий.

— Что нового? — спросил Дик.

— Ничего, Тидана! — коротко ответил вождь.

— Вам надо больше, чем когда-либо, охранять Оливье, — сказал канадец, — мне кажется, что никогда еще ему не грозила такая опасность, как теперь.

— Тидана знает что-нибудь? — спросил Виллиго.

— Ничего кроме того, что все мы видели вчера! Но и этого довольно!

— А что Тидана думает о том, что мы вчера видели? — осведомился снова туземец.

— Я полагаю, что ни ваши каракулы, ни наши призраки, в которых верят наши моряки, не могут разрезать в одну секунду целое судно пополам и потопить его, как щепку. По моему мнению, злые люди уничтожили «Княжну» и утащили ко дну Танганука!

— Так значит, Тидана думает, что белые люди могут жить под водой и что сейчас на дне нашего озера есть люди, которые опасны для твоего друга?

— Это возможно, Виллиго! Мне только сегодня сообщил Оливье, что подводные лодки давно изобретены и давно существуют, но что ими еще мало пользуются только потому, что в случае порчи механизма это очень опасно для жизни людей; кроме того, трудно запасти достаточное количество воздуха, необходимого для дыхания. Но, быть может, теперь придумали, как устранить и эти неудобства.

— Да-а!.. — задумчиво протянул Виллиго. — Оливье так же мудр, как старейшие в Совете. В этой молодой голове много всяких знаний, которых нет даже в голове, убеленной сединами!

— Ты предупредил своих воинов, чтобы они все были наготове в случае надобности? — осведомился Дик.

— Все уже вырыли топоры из-под порога своих хижин, — ответил Виллиго, — и завтра все озеро будет оцеплено нашими воинами, а пока Никуба, Виваго, Ваго-Нанди, Мулигонг, Пороэ и Отунэ ждут у дверей. Они весь день будут окружать Юного Опоссума, — так называл иногда Виллиго Оливье, — и не будут спускать с него глаз.

— Мы больше, чем когда-либо, рассчитываем на тебя, Черный Орел! Есть только одно средство покончить раз и навсегда эту травлю: овладеть «человеком в маске» и приковать его к столбу пыток!

— Черный Орел позаботится об этом! — спокойно и величественно сказал Виллиго и стал оглядываться, чтобы отыскать в толпе Оливье и поздороваться с ним.

Вдруг глаза его налились кровью, а выражение лица стало страшным, хотя ни один мускул его не дрогнул: Черный Орел увидел подле Оливье Красного Капитана, того самого человека, которого он с Коануком выследил сегодня утром. Однако он и теперь никому не сказал ни слова.

Спокойный и радостный, он направился с протянутой рукой к Оливье, который весело и сердечно приветствовал его.

— Славнейший из австралийских вождей, Черный Орел, — представил его граф своему гостю, — и вместе с тем наш лучший и надежнейший друг! — затем, обращаясь к Виллиго, он прибавил: — Мистер Джонатан Спайерс, американский инженер, пожелавший на короткое время быть нашим гостем!

Американец протянул руку, но Виллиго, не желая принять ее, отдал ему поклон по туземному обычаю, то есть наклонившись вперед и закрыв лицо обеими руками. После этого Виллиго умышленно громко заявил графу, что он, Черный Орел, сформировал для графа почетную стражу из лучших своих воинов, которые ни на минуту не будут покидать его ни днем, ни ночью.

— Что за дурацкая мысль пришла в голову этому проклятому дикарю, — подумал про себя Джонатан Спайерс, — это может в значительной степени помешать моим планам!

И он еще раз пожалел о своих бесполезных забавах в течение последней и предшествующей ночей, которые предостерегли об опасности этих людей и осложнили его задачу.

— Впрочем, несколько револьверных выстрелов легко образумят их! — закончил он свое рассуждение и на этом успокоился.

Но с этого момента он стал чувствовать себя как-то неловко под упорным взглядом туземца, который, казалось, проникал в самую глубь его мыслей. И он, человек с железной волей, которого ничто не страшило и не смущало, самое имя которого являлось синонимом холодной жестокости и отчаянной смелости, чувствовал себя неловко под этим взглядом; он испытывал какое-то непреодолимое чувство смущения, почти пришибленности в присутствии этого дикаря-австралийца, которого до сих пор считал немногим выше обезьяны.