– Пройди немного вниз по подъездной дорожке, тогда у тебя будет больше шансов на нормальный прием, – посоветовала Джони.

– Спасибо, детка.

Улыбнувшись, она слегка сжала его руку и вновь вернулась к разговору с отцом и братом.

Майкл вышел из комнаты к боковой двери. Через несколько секунд я собрала несколько тарелок и направилась к кухонной раковине.

– Милая, я все уберу, – заметив мой выход, сказал Пол, – иначе ты рискуешь навлечь гнев сына.

– Все в порядке. Мне захотелось немного подвигаться. – Я мельком глянула на выходящего из дома Майкла.

– Я так рад видеть его, – добавил Пол, имея в виду Шона.

– Да, я тоже.

После того как мой муж снова увлекся разговором с Шоном и Джони, я направилась к боковой двери. Майкл стоял возле машин на подъездной дорожке. Незаметно я приблизилась к выходу. Дверь открыта, проем прикрывала лишь москитная сетка. До меня доносилось его бормотание. Говорил он спокойным, почти деловитым тоном.

– М-м-м. Нет, я понимаю… – И, с хрустом давя гравий, Майкл удалился за пределы слышимости.

– Мам, что ты делаешь?

Голос Джони испугал меня. Она стояла в коридоре, такая красивая в белой блузке без рукавов и с цветочным узором на талии; держа бокал в одной руке, уперлась другой рукой в бок и нагловато покачивала бедрами.

– Просто приоткрыла дверь. Сегодня такая приятная погода… Тепло.

Джони, видимо, приняв мое объяснение, глянула мимо меня в открытую дверь.

– По-моему, он сразу понравился Шону, – заметила я.

– Еще бы, конечно, понравился.

– Я ни в коей мере не…

– Он классный парень.

– Знаю, дочка. Мне просто хочется убедиться, что с ним у тебя все будет нормально.

Я ожидала возмущенного: «С чего бы у меня может быть не все нормально?» – но вместо этого, когда Джони проходила мимо меня к двери, я уловила странное выражение в ее брошенном на меня искоса взгляде.

– Мам, у меня все нормально.

«У нее все нормально, у меня все нормально. У всех все нормально. Но “нормально” начинается с “но” и кончается им же…»

Заходящее солнце забирало с собой все многообразие красок, оставив вечеру голубоватый монохромный оттенок. Джони стояла в дверях, вглядываясь в сумеречный пейзаж.

Я рискнула сократить разрыв между нами и положила руки ей на плечи. Джони не воспротивилась, не отстранилась.

– Я люблю тебя, ты же знаешь.

– Знаю. Я тоже тебя люблю.

– Мне хочется, чтобы ты была счастлива. Хочется, чтобы ты была в безопасности. Только и всего.

– Знаю.

– Ты всегда можешь прийти ко мне. Если что-то случится. Что угодно…

Ее плечи поднялись и поникли, она тяжело вздохнула. Опустила голову. И повторила сквозь слезы:

– Я знаю, мам…

– Что с тобой? – практически прошептала я.

– Ничего, – решительно произнесла Джони, явно кляня про себя предательские слезы.

– Ладно, – сказала я и добавила осторожно: – Раньше ты всем делилась со мной.

– Ага, когда мне было десять лет.

– Ты и сейчас можешь.

– В детстве я говорила тебе, – Джони шмыгнула носом и смахнула слезы, – что не хочу становиться взрослой.

– Да, помню.

– А ты ответила, что маленькая девочка будет жить во мне всегда. Что люди подобны деревьям. И если срубить дерево, то становятся видны годичные кольца его роста: все прошлое всегда с нами.

Она повернулась и взглянула прямо на меня. Я стояла в темноте коридора, а в ее глазах сейчас отразился яркий свет кухни и столовой.

– Знаешь, мам, я перестала ощущать в себе ту маленькую девочку, – сказала Джони, – уже давно перестала ее ощущать. А потом – звучит банально, и тем не менее – появился Майкл, и я почувствовала, что могу снова выпустить ее. Могу опять быть собой. Вспомнить детскую непосредственность.

– И вовсе это не банально. – По моему лицу тоже потекли слезы.

– Да ладно…

Она шагнула к двери, но я схватила ее за руку. Возможно, схватила слишком сильно, потому что Джони опустила удивленный взгляд на мою руку, и я отпустила ее.

– Ты же собиралась сказать что-то еще. Вот сейчас. Что? Милая, просто поделись со мной. Ладно? Я больше не могу это выносить.

– Почему, собственно, не можешь?

Я чуть не выпалила свои подозрения. Они вертелись на кончике языка. А почему бы мне и не поделиться ими с ней? Она же моя дочь. Моя плоть и кровь… Но я не могла. Дело не во мне и не в Джони. Если те, кто ищет помощи психотерапевта, не могут положиться на его умение держать язык за зубами, то ничего хорошего не получится.

Джони все еще пристально взирала на меня.

– Да я не имела в виду ничего особенного. Но у тебя есть этот парень… а ты стоишь здесь со мной чем-то расстроенная…

– Я только что все тебе объяснила. Мам, тебе больше не нужно наставлять меня на путь истинный. Вот в чем все дело. Я нашла того, с кем мне хорошо. С кем я могу быть самой собой.

– Тогда я рада за тебя.

– Нет, ты не рада. Я знаю тебя. Ты думаешь, что он просто очередной неудачный вариант. Думаешь, что я еще слишком молода. Что мне следует подождать, как вам с папой. Вы ведь сначала получили образование, начали строить карьеру…

– Едва-едва…

– Что я просто бросаюсь во все, очертя голову, тороплю события…

Джони умолкла, снова выглянув в дверной проем. Темная фигура Майкла вырисовывалась в сумерках ближе к гаражу, чем к дому, до нас доносилось его тихое бормотание да шуршание ног по дорожке.

– Ты не доверяешь мне из-за моего прошлого поведения. Думаешь, что я слишком непостоянна и неуравновешенна, – добавила дочь.

– Джони…

– Позволь уж мне договорить. Ты думаешь, что я непостоянна, но это даже не главное. Ты беспокоишься. Ты беспокоишься, думая, что мой плохой выбор станет свидетельством твоего плохого выбора. Всей этой хренотени нам с Шоном с избытком хватало с детства.

– Эй, – произнесла я резким шепотом, – а теперь ты послушай. – Но Джони обожгла меня взглядом, и я поняла, что все испортила. Я опять схватила ее за руку и опять вяло отпустила ее.

– Нам лучше спокойно вернуться в дом, – бросила Джони.

Развернувшись на каблуке, она быстро направилась обратно в столовую.

– Джо… – начала я, но умолкла.

Внезапно я разозлилась. Я не ожидала такого. Да, у меня есть дети, и я осознавала, что всегда будут трудные моменты и с ними придется разбираться, даже когда они станут взрослыми. Но такого я уж точно не предвидела, и это сводило меня с ума и вбивало клин между нами. Есть только один способ разрешить все это непонимание.

Резко открыв сетчатую дверь, я в сгущающихся сумерках направилась на поиски Майкла.

Глава 26

ДОКТОР ЭМИЛИ ЛИНДМАН

ЗАМЕТКИ ПО СЕССИИ

17 МАЯ

СЕАНС 2



«Наш второй сеанс с Томом продолжался один час. Он по-прежнему молчалив и сдержан. Прошло более полугода с тех пор, как убили его отца, но мальчик продолжает носить эти воспоминания как своего рода саван. Выражение глаз делает его старше: слишком много видел для своего возраста. Плечи его словно придавлены тяжким грузом, и походка отличается напряженностью.

Его поведение дает похожие подсказки, свидетельствуя о тяжком бремени, о подавленности психики. Тело реагирует на механические перегрузки – типа травмы спины – воспалением. Мозг работает аналогично, только “воспалением” от травмы является замутненное восприятие событий. Сознание затуманивается, с явным облегчением оставляя ясными одни и скрывая другие воспоминания.

Если я спрашиваю Тома о родственниках, он, ничего не уточняя, упоминает о тете и дяде, с которыми сейчас живет. Не вдаваясь в детали, выдает только основные сведения. Они добры, они заботятся о нем, у него есть кузина. Когда я мягко подталкиваю его к прошлому, то есть к тому, когда и почему он стал жить с ними, он отвечает отрывисто и поверхностно: “Потому что пришлось”.

Такая неразговорчивость и тот факт, что он давал противоречивые показания полиции, нормальна для пережившего травму человека. Том больше чем свидетель – он жертва. Убийца забрал жизнь отца, одновременно лишив Тома детства. Невинности. Я до сих пор не убеждена, что у Томаса Бишопа может быть какое-либо клиническое расстройство, кроме “тумана”, как я его называю, созданного для защиты мальчика от более тяжкой травмы, от более острой боли.

Мне нужно помочь ему рассеять этот туман. Найти скрытые детали событий, произошедших двадцать седьмого октября. Но процесс не может начаться без его содействия. Без его желания. Он должен открыться своему горю, и тогда я смогу укрепить наши доверительные отношения».

* * *

Майкл улыбнулся, заметив, что я направилась к нему. Когда я подошла достаточно близко, его улыбка исчезла; должно быть, он разглядел встревоженное выражение моего лица. Подняв палец, сказал в трубку:

– Ладно, спасибо за сообщение и все остальное. Мне пора. Скоро еще свяжемся. Договорились.

Я не сочла важным то, что, похоже, ради меня он произнес свой монолог явно более громко, чем требовалось, и несколько наигранно. Подойдя к Майклу, остановилась и сказала:

– Мне кажется, я тебя уже давно знаю. По-моему, пятнадцать лет назад ты посещал мои сеансы.

Мои слова прозвучали скорее как признание, чем обвинение. Я внимательно наблюдала за его реакцией, хотя сумерки затрудняли мою задачу.

Я ждала ответной реакции.

Майкл выглядел ошеломленным.

– Даже не знаю что сказать… Вы думаете, что я посещал ваши сеансы?

– Да. Я проводила сеансы с Томом Бишопом, восьмилетним мальчиком.

– Сеансы психотерапии?

– Да.

Теперь я откровенно изучала выражение его лица, выискивая любые невольные свидетельства обмана. Майкл удивленно поглядывал на меня. Потом нахмурился.

– Кто такой Том Бишоп?

Я оглянулась на дом, почувствовав, что за нами наблюдают. Действительно, за сеткой маячил стройный силуэт. Джони. Я взяла Майкла за руку – мягко, чтобы не напугать – и повела его дальше по дорожке. Проходя мимо гаража, мы попали в поле датчика движения, и тот включил свет. Из открытых ворот доносился резкий запах лака и скипидара. Мы остановились подальше от света, вернувшись в сумерки.

– Мне не хочется тебя расстраивать, – спокойно произнесла я. Пусть мне удалось немного выпустить пар, однако меня по-прежнему переполняла решимость. Правда, я решила сделать шаг назад и применить новый подход, поэтому добавила: – У меня возникла дилемма, и мне нужна твоя помощь.

– Хм, ладно… Конечно. Чем я могу помочь?

– Ты ведь знаешь, что я психотерапевт.

– Разумеется. Да.

Я сглотнула, вспомнив вкус ужина – мы ели лосося с рисом и спаржей – и белого вина. Неужели я все-таки слегка опьянела? Ведь ограничилась двумя бокалами…

– Работая психотерапевтом, я изредка сотрудничала с полицией, чего уже давно не делаю. Ты, Майкл, выглядишь точно как выросшая копия мальчика, психическое состояние которого меня попросили оценить в ходе расследования одной смерти. Убийства.

Умолкнув, я оценила его реакцию. Но увидела лишь то же самое открытое и любознательное выражение лица, лишенное какого-либо страха или раздражения.

– Того мальчика звали Томом Бишопом, – я повторила его имя, – и он мог стать главным свидетелем в том деле. – Делая паузы после каждой фразы, я продолжала искать в Майкле признаки какого-то узнавания или обмана. Любые проявления тайного умысла. – Жертвой был его отец. Подозреваемой, в конце концов осужденной, стала его мать. Мои слова не вызывают у тебя никаких ассоциаций?

Около моего уха запищал комар. Отмахнувшись от него, я продолжала пристально наблюдать за Майклом. Он смотрел на меня с совершенно бесхитростным выражением, но потом на лицо его словно набежала тень. И он вдруг опустил голову.

– Майкл? В чем дело?

Он медленно, словно с неохотой, взглянул на меня. Половина его лица освещалась загоревшимся в гараже светом, хотя мы отошли оттуда ярдов на двадцать.

– Я солгал, – признался он.

Я невольно похолодела. Другой комар впился в мою голую руку, но я едва обратила внимание на его укус.

– Понятно, – сказала я. – Можешь сказать мне правду.

– Мои родители умерли не тогда, когда я учился в старшей школе.

– Ясно, – произнесла я с невольным оттенком смирения. И облегчения.

– Когда это случилось, я был гораздо младше.

– Уже хорошо, – одобрила я.

Он глубоко вздохнул. Его признание чревато всевозможными изменениями. Но если он признается еще и Джони, то я избавлюсь от своего бремени. Именно Майкл может завести разговор о семье и задать ему тот или иной тон в зависимости от того, насколько полно ему захочется поделиться своим реальным прошлым. Я предпочла бы полное признание Джони, его будущей жене, но, с другой стороны, все зависит от его желаний.

– Все это чертово дерьмо… – с горечью бросил Майкл. – Извините за выражение.

– Я слышу такое постоянно. – Едва я взяла его за руку, свет в гараже мигнул и погас, погрузив нас в полную темноту. Насекомые безумно активизировались. Может, нам лучше закончить разговор в доме…

– Мои тетя и дядя… – запинаясь, продолжил Майкл, – они… они сделали неправильный выбор.

Я ждала.

– Они потратили наследство. Взяли и промотали. И все это возымело своего рода обратный эффект. Сами они жили небогато. А когда я приехал жить к ним, они в итоге купили дорогущий большой дом – говоря, что мне же будет лучше, когда я вырасту. Лучше для нас как для семьи. Но у них скопилась куча долгов. Они сидели по уши в долгах, хотя на бумаге – знаете, когда заполняются все эти формы финансовой помощи – казалось, что у них имелось много денег. Я не получал никаких выплат, и они едва ли могли мне чем-то помочь. То есть мне оставалось либо получить стипендию, либо забросить мечты об учебе. Я как раз только что говорил на эту тему. С другом из Колгейта. Мне нужно вернуться туда. Необходимо закончить курс.

У меня голова пошла кругом. Я ожидала не совсем такого признания. Пора разобраться во всем по порядку.

– Ты говорил, что оба твоих родителя умерли?

– Да, в автокатастрофе.

Пришло время действовать, как сказал бы мой покойный отец. Я не могу продолжать ходить вокруг да около. Если я собираюсь оставить прошлое позади, надо идти до конца. Я должна хотя бы попытаться.

– Майкл, твоего отца убили.

– Нет. Его не убивали, – он с вежливым видом отрицательно покачал головой.

– И за это убийство твою мать посадили в тюрьму.

– Доктор Линдман… – он опять покачал головой, – вы меня с кем-то путаете.

– Ты все помнишь? Их аварию? Весь тот период жизни? Майкл, я не уверена в реальности твоих воспоминаний.

Сначала он ничего не ответил. Я услышала, как завибрировал у него в кармане смартфон; оживший экран просвечивал сквозь ткань.

– Честно говоря, мне трудно вспомнить то время, – помолчав, признался Майкл, – но это не значит, что все было не так. Со мной же говорили об этом всю мою жизнь. Тетя и дядя. Кузина. Друзья семьи. Это же моя жизнь. Так все и случилось.

– А что, если… Пожалуйста, поверь, я не пытаюсь тебя расстроить; как я уже говорила, мне просто нужна твоя помощь. Что, если все случилось так, как помню я? Давай попробуем рассмотреть это как альтернативную версию. Возможно, из-за ужасных и болезненных воспоминаний некоторые люди взяли на себя заботу о создании для тебя новой реальности? Менее болезненной реальности, как-то объясняющей потерю родителей, но…

Я умолкла, не договорив. Во-первых, лицо Майкла внезапно побелело, и он маячил передо мной как призрак. Я делала именно то, чего психотерапевтам делать нельзя: просто ставила пациента перед тяжелыми, роковыми фактами. Это могло перегрузить его организм. Выдержит ли он осознание того, что ложной была вся его реальность, сама его личность? Некоторые люди не в силах справиться с этим. Большинство людей не в силах справиться. Особенно если неправильно подведены к такому открытию.

– Ладно, давай передохнем. Позволь мне предложить следующее – допустим, у тебя есть прошлое, которое немного неопределенно, даже для тебя самого. Оставим в стороне то, что тебе говорили другие; ты чуть раньше упомянул, что твоя память затуманена. По моему мнению – причем оно с каждым проведенным с тобой мгновением становится все тверже, как бы я ни пыталась объяснить его или выкинуть из головы, – ты тот самый мальчик, которого я знала. И позволь мне доказать это. У Тома Бишопа имелся шрам в верхней части бедра. Когда ему было шесть лет, он шел по ограде и, потеряв равновесие, упал. Острый край железного прута пропорол ему кожу на ноге. Ему наложили пятнадцать швов.

– Я же раздевался до плавок, – быстро произнес Майкл. В его голосе проявилось раздражение – включилась защитная реакция. Его телефон звякнул; похоже поступило сообщение. Наверное, от Джони.

– Меня не было рядом, когда вы плавали, – заметила я, – к тому же многие плавки могут скрыть тот шрам.

Майкл отвернулся от меня и, с хрустом давя гравий дорожки, направился к дому.

– Майкл… – Я последовала за ним.

Резко развернувшись, он прошел мимо меня в другом направлении, пробормотав:

– Мне нужно подготовиться, я совсем не готов.

Я поспешила за ним. Чем дальше мы удалялись от дома, тем больше сгущалась чернильная темнота.

– Готов к чему? Майкл, здесь же кромешная тьма. Ничего не видно…

Он включил фонарик на телефоне.

– Майкл, не нужно никуда уходить. Просто подожди. Подожди…

Его ноги длиннее, шаги шире; мне приходилось почти бежать, чтобы не отставать от него.

– Я хочу лишь узнать правду. Ради нас обоих. Очевидно, что это весьма серьезно. Но я вовсе не пытаюсь огорчить тебя.

Так много странностей… Необъяснимое сходство. Освобождение Лоры Бишоп и близость места ее заключения к нашему дому. Фраза на голосовой почте и на стене лодочного сарая.

Внезапно споткнувшись о камень, я подвернула лодыжку. А он, вдруг оказавшись рядом, поддержал меня.

– С вами все в порядке?

– Да, просто споткнулась.

К тому времени, как я сориентировалась, Майкл уже снова шагал вперед. Я окликнула его:

– Послушай, а если мы попробуем решить эту загадку? У меня есть коллега, отличный специалист по гипнотерапии. Мы можем позвонить ей – она могла бы помочь. Мы могли бы понять…

Услышав шум мотора, я умолкла. Машина была еще на дороге, но приближалась к нашему участку. Через густые деревья пробился свет фар. Наша подъездная дорожка, четверть мили гравия, доходила до грунтовой дороги, проходящей вдоль берега озера. Я была в нескольких шагах от Майкла, и он уже приблизился к грунтовке. Там мог проезжать кто угодно.

– Осторожней! – воскликнула я; во мне заговорил материнский инстинкт. – Осторожней, Майкл, там едет машина!

В голове неожиданно всплыло предупреждение Старчика: «Не пытайтесь следить за этим Майклом Рэндом, особенно если вам покажется, что он отправится на встречу с ней. Они могут быть опасны».

Я замедлила шаг, а он продолжал идти, луч фонарика его мобильного мелькал в ритме движения его рук. Звук мотора стал громче, лучи фар – ярче, и вскоре прямо перед Майклом появился автомобиль. Темного цвета, внедорожник – вроде бы «Эскалейд». Он затормозил, и я тоже остановилась.

Я собиралась что-то сказать. Честно говоря, я собиралась позвать на помощь… Но Майкл спокойно открыл заднюю дверцу. Не оглянувшись, он сел в машину и закрыл дверцу. Я застыла в ошеломлении. Автомобиль еще немного помедлил на месте; лунный свет отражался от его черной поверхности.

Но вот машина чуть подалась вперед, включился белый задний свет, и она заехала задним ходом на подъездную дорожку. Я отступила назад на несколько шагов, все еще пребывая в шоке. Белые огни погасли, включились красные, внедорожник повернул обратно на грунтовую дорогу и умчался в ночь.

Глава 27

ДОКТОР ЭМИЛИ ЛИНДМАН

ЗАМЕТКИ ПО СЕССИИ

20 МАЯ

СЕАНС 3



«Третий часовой сеанс с Томом. Сегодня мне показалось, что мы продвинулись вперед, несмотря на вмешательство полиции.

Мы с Томом начали с разговора о школе, где он сейчас учится, и я спросила, отличается ли школа на Лонг-Айленде от его школы в Бронксвилле. Он сказал, что ничем особо не отличается. Но я видела, что это заставило его задуматься о событиях шестимесячной давности.

Я решила коснуться его горя. Поделиться с ним тем, что я тоже потеряла отца. И это сработало. Сделало его более разговорчивым. В частности, он начал говорить о последнем дне жизни отца, и из его памяти хлынули разные детали. Том вспомнил, что в тот день их учитель третьего класса пришел простуженным, и некоторые дети заметили, что из носа учителя торчала козявка. Он вспомнил, как после школы поехал на автобусе к своей няне. Оттуда его забрала мать. Ему вспомнилось, как дома за пару дней до этого, в ожидании первого снегопада, мать достала всем сапоги и зимние куртки.

И он смог подробно описать свой дом. У меня возникло ощущение, будто я побывала там: увидела, как много разных часов находятся на кухне и на лестнице – включая особые часы с поросенком, чьи глаза каждую секунду перемещались из стороны в сторону. Том описал даже прихватки, висевшие на ручках плиты. По его словам, пол на кухне покрывали плитки оранжевого цвета, и там пахло чесноком, потому что его мать готовила пасту.

Однако, по его же словам, он не может вспомнить, что произошло после этого.

Возможно, затянувшееся травматическое воздействие. Затемнение важных событий и в то же время ясные воспоминания о кажущихся несущественными деталях. Очередной клок тумана. С другой стороны, Том может помнить определенные вещи, но не возвращаться к ним или изменять их, чтобы избежать боли.

В первоначальном полицейском отчете о первом опросе мальчика Том говорил, что проснулся позже той ночью от криков его матери. Но во втором отчете говорилось, что он проснулся до этого, услышав, как его родители ссорились.

Полиция спросила Тома, часто ли ссорились его мать и отец. Том либо решил не отвечать, либо не знал, как ответить. Я предполагаю последнее – дети действительно чувствуют напряженность в отношениях своих родителей, но не осознают ее, так как в их опыте нет похожих примеров.

Полицейские, однако, думали, что такое противоречие могло указывать на то, что Том вводил их в заблуждение. И думали настолько серьезно, что решились прервать наш сеанс. Им нужно было быстрее выдвинуть обвинение, поскольку они беспокоились, что мать Тома может уехать из штата. После трех сеансов с Томом я думаю, что они могли быть правы насчет обмана, хотя он и непреднамеренный. Я полагаю, что Том не смог должным образом осознать события той ночи. Он продолжает жить в своего рода неопределенности, будучи не в состоянии понять разницу между тем, что он помнит, и тем, что не может… или не хочет вспомнить.

Я близка к тому, чтобы освободить его».

* * *

Шум двигателя еще затихал вдали, когда я услышала звук шагов: кто-то бежал ко мне из дома. Вместе с шагами приближался и прыгающий луч света. Это мог быть только один человек.

– Мама?

– Да, я здесь.

– Где Майкл? Что случилось?

– Он уехал.

– Уехал?

Я мельком увидела лицо моей дочери, слегка освещенное ее телефоном.

Я не успела ничего сказать, поскольку она сразу убежала к грунтовке.

– Джо, – окликнула я ее, – Джо, милая…

– Отстань, мам!

А ведь отношения между нами только начали налаживаться…

Не дождавшись от нее больше ни слова, я заметила, как она коснулась экрана. И прижала телефон к уху. Мгновение спустя:

– Майкл? Дорогой! Неужели все… – Выслушав ответ, она сказала: – Нет, я поняла. Поверь мне, я поняла. – Очередная пауза. – Нет, мне больше ничего не нужно. Я готова в любой момент.

Пол тоже направился к нам из дома – еще один смутный силуэт в темноте. Но он уже вооружился настоящим фонариком.

– Все в порядке?

– Все нормально, милый, – достаточно громко ответила я.

Джони еще разговаривала по телефону:

– Ты можешь сказать мне, что случилось? Что она тебе устроила?

– Джо, давай же… – Я коснулась ее рукой, и она резко отошла дальше.

– Что она сказала? – Выслушав ответ, Джони сказала: – Все ясно, любимый. Ладно. Я буду ждать.

Дочь закончила разговор. Даже в полумраке я заметила, как она разозлилась. Подойдя к нам, Пол остановился рядом со мной.

– Что произошло?

– Мама просто задолбала Майкла до чертиков, – заявила Джони.

– Джо, послушай, нам нужно кое-что обсудить…

– Нет уж, – категорически произнесла она, подходя ко мне по подъездной дорожке. – Наговорились. Сыта по горло.

– Эй! – Мой возмущенный голос взлетел на октаву. – Ну-ка, послушай меня внимательно. Джони, ты же знаешь, какова моя жизнь. Знаешь, что моя работа порой требует особой осторожности.

– О чем ты говоришь? – она остановилась.

– К кому он только что сел в машину?

– Что за хрень с тобой творится?

Пол:

– Джони, не разговаривай в таком тоне с матерью!

– За ним прикатила она? – продолжила я. – Не пойму я, чего вы, ребята, добиваетесь? У меня такое ощущение, Джони, будто я попала сейчас в чертову «Сумеречную зону»[19]. Пора нам поговорить начистоту.

– Начистоту с тобой? Почему бы тебе честно не сказать мне, что ты наговорила ему?

– Может, и скажу, но чуть позже. – Я глянула на Пола и вновь пристально посмотрела на Джони.

– У тебя такой вид, будто ты хочешь обвинить его в чем-то, – заявила Джони, – и с таким видом ты ходила с самого нашего приезда сюда.

Ее запальчивый тон вывел меня из себя.

– Ах, неужели я опять виновата? Неужели мы с твоим отцом показались тебе слегка не в себе? Может, из-за того, что мы практически не виделись и не слышали ничего о тебе с Пасхи? Ты вновь, как раньше, устроила нам одно из своих диких исчезновений. А когда наконец соблаговолила удостоить своим присутствием – сюрприз! Ты появляешься со своим одиннадцатым бойфрендом, и – бог ты мой – на сей раз кто он? Твой жених. Обалдеть! Но стоит ли волноваться. «Не беспокойтесь, мама и папа, – теперь у меня все нормально. Просто прекрасно. Да, однажды вы нашли меня на улице с иглой в руке, но теперь все идеально».

Джони пристально смотрела на меня. Даже в слабом свете я заметила, как потускнело ее лицо. Пол, приблизившись, коснулся моей руки, но я отмахнулась от него.

– Так это она приезжала? – внезапно спросила я. – Неужели он договорился с ней о встрече у нас?

Джони долго молчала. Так долго, что я взяла у Пола фонарик и посветила ей в лицо. Она прищурилась от яркого света, но продолжала смотреть на меня. Я понимала, что обидела ее; это убавило мое возмущение.

Ее обида обычно сменялась вызовом – с той же непререкаемостью, с какой солнце сменяется луной. И очередной внутренний бунт вылился у нее в наигранную кривую улыбочку и жалость в глазах.

– Ух ты, мама… Твоя работа, похоже, окончательно достала тебя. Ты уже думаешь, что все вокруг что-то скрывают. Может, ты судишь о других по себе? Я имею в виду твои загадочные вопросы. О ком ты вообще говорила? И, кстати, мама, всему, вероятно, есть причина. И тому, что я делала прежде. Ты когда-нибудь задумывалась об этом? – Она перевела взгляд на Пола. – Хоть кто-нибудь из вас задумывался?

– Слушайте, – сказал Пол, забирая у меня фонарик, но продолжая освещать лицо дочери, – давайте постараемся поговорить спокойно.

Но Джони уже охватила ярость.

– И вы здесь принялись допрашивать его. После всего, через что ему пришлось пройти!

Ее возмущенный голос эхом разносился по лесам и горам. Как бы уединенно мы ни жили, я забеспокоилась о том, что нас могут услышать соседи. Звуки здесь разносятся далеко, особенно над водой.

– Вы хоть понимаете это? – ехидно спросила Джони. – Да еще заявляете, что беспокоитесь обо мне. Как всегда, внимание сосредоточено на моей особе. Но это ты, мамуля, последние два дня разъезжала по округе, сбивала животных и вообще вела себя как психованная… Мы приехали сюда, намереваясь рассказать вам о наших планах, а наткнулись на стену негатива!

– Потише, Джо, – вставила я.

Слушая дочь, я немного успокоилась, хотя в моей голове продолжало метаться множество мыслей.

– Мне не нужно ваше одобрение, – возмущенно воскликнула она, глянув на меня, – не нужны все ваши заумные проекции! Разбирайтесь сами в вашем собственном дерьме, ваших собственных давних изменах и…

– Поосторожнее на поворотах, – предупредил Пол ледяным тоном.

– Ладно. Но ты, мам, слишком далеко зашла… Я даже не могу понять, насколько далеко. По-моему, тебе нужна помощь.

Каким-то образом во время ее гневных разглагольствований мне удалось успокоиться.

– Так скажи же мне, кто был в машине.

Джони дерзко глянула на меня. Ей явно не хотелось удостаивать меня ответом. Она не считала это нужным.

Словно по команде, вдалеке вновь загорелись фары, их свет пронизывал деревья. К нам приближался шум мотора. Джони направилась к дороге.

– Не спеши, – бросил Пол. Мы оба последовали за дочерью. Она оглянулась на нас.

– А вот и наши друзья. Мэдисон и Хантер. Помните Мэдисон Тремонт?

Конечно, я помнила. Мэдисон – одна из подруг детства Джони.

– Я не знала, что… – с запинкой произнесла я. – Они что, живут здесь?

– Да. Живут. Мы приехали вечером в четверг – и переночевали у них.

Это объясняло, почему у Джони и Майкла хватило времени на экскурсии перед встречей с нами в доме у озера в одиннадцать утра.

– Почему ты не сказала мне?

Джони помолчала с минуту. Она явно стала спокойнее; может, потому что ей удалось сделать несколько метких выстрелов в мой адрес – чувство вины обычно остужало ее. Мы с ней не такие уж разные.

– Из-за твоего поведения, мам. Из-за того, как ты обожаешь во все вмешиваться. Если бы я сказала тебе, что мы заедем туда, у тебя возникло бы безумное множество вопросов. Множество предположений. Долго ли вы пробудете там? Когда они переехали сюда? Почему бы им не приехать в дом у озера? Да, я собиралась рассказать вам, просто не успела. – Немного помедлив, она добавила: – Они построили юрту[20].

Пол:

– Юрту?

Джони вздохнула и отвернулась от нас.

– Ну да, юрту, – подтвердила она, продолжив идти к дороге.

Внедорожник подъехал к подъездной дорожке. Чувствуя, что все пошло наперекосяк, я поспешила завершить свои размышления и попыталась понять смысл последних откровений. Одно острое чувство перебивало остальные: мне хотелось броситься к Майклу с извинениями. Мне хотелось также спросить, когда они вернутся. Хотелось узнать, нужно было узнать, но слова дочери еще звучали у меня в голове: «Из-за твоего поведения, мам. Из-за того, как ты обожаешь во все вмешиваться».

Задняя дверца открылась. Приглядевшись, я увидела в машине Майкла. Переднее окно с пассажирской стороны опустилось, за ним появилась красивая молодая женщина. Ее серьги покачивались, поблескивая отраженным светом.

– Привет, Мэдисон! – махнул рукой Пол.

– Здрасьте, мистер Линдман.

Я услышала, как Джони, залезая на заднее сиденье, тихо произнесла что-то вроде: «Давайте поскорей свалим отсюда». Мэдисон, смущенно улыбнувшись, взмахнула на прощание рукой, закрыла окно, и машина, проехав задним ходом по подъездной дорожке, развернулась и вновь исчезла в лесу.

Я еще постояла рядом с Полом, смутно чувствуя его руку на моей талии. Храня молчание, развернулась и устало побрела обратно к дому. Пол не задал никаких адекватных вопросов. А задал такой:

– Они обзавелись юртой и при этом разъезжают на «Эскалейде»[21]?

Мне хотелось скорее залезть в кровать и не вставать несколько дней.

Глава 28

Когда мы вошли, Шон сидел за столом, склонившись над телефоном, затем поднял голову и, бросив телефон на стол, сочувственно улыбнулся.

– Что там за дела?

– Джони и Майкл уехали с друзьями, – просто сообщила я.

Шон внимательно посмотрел на меня, явно оценивая язык моего тела. И он, наверное, заметил, как я напряжена.

– Джони говорила мне, что Мэдисон сейчас живет здесь в горах на участке своих родителей. Они вместе с ее парнем живут в юрте. Они сами сделали ее из согнутой паром древесины, или что-то вроде того. В общем, основательная постройка.

Я окинула взглядом столовую и кухню. Все сверкало чистотой – Шон, видимо, успел все убрать.

Внезапно глаза мои обожгли слезы.

Шон быстро подошел ко мне.

– Брось, мам… все в порядке.

Я взяла его за руку. Оглянувшись, я удивилась тому, что Пол куда-то подевался. Он ведь следовал за мной или у меня просто разыгралось воображение? Может, свернул в гараж, чтобы полюбоваться построенной собственными руками лодкой?

Лесная юрта. Любимая лодка Пола. Не лучше ли после всего случившегося думать о таких житейских вещах?

Меня вновь охватило желание покурить.

– Послушай, у тебя есть что-нибудь? – спросила я Шона, прижав пальцы к губам и втянув в себя воздух.

– «Травка»?

– Нет, просто сигарета.

– Я не курю, мам. Ты же знаешь.

– А как насчет первого? – обдумав его ответ, спросила я.

– Мам, лучше просто присядь. Я налью тебе винца.

Я позволила Шону довести меня до стола и усадить. Он принес с кухни белое вино, достал из буфета чистый бокал и налил мне половину. Не следовало бы мне, конечно, пить, но я все же сделала глоток. Потом, совладав с собой, посмотрела на сына. Как же быстро пронеслось время… Ему уже четверть века, а Джони – двадцать два года. Хотя я пока воспринимаю ее как ребенка, выглядит она зрелой женщиной. А с Шоном порой бывает трудно связаться, и он непредсказуем, но зато все понимает.

– Все будет хорошо, – повторил он, взяв меня за руку.

– Да-да.

– Нам же все это не впервой, верно?

– Что ты имеешь в виду? С Джони?