– Правда? – недоверчиво оборачиваюсь на него я.
– Определенно, – кивает он. – Я бы хотел так же писать.
– А если бы мог, о чем бы ты написал?
Томас на миг замолкает. Пригревает солнце, мы расслабленно лежим и купаемся в его лучах.
Мне приходит на ум, что это мгновение мимолетно и скоро нам придется вернуться к реальной жизни, но я гоню неприятную мысль прочь.
– Наверное, о своей семье, о детстве в горах. Об отношениях с сестрами. Не знаю… – Томас снимает очки, вытирает рукой глаза. – Или, может, о том, почему я занялся исследованиями зависимости, с чего все началось. Обо всех, с кем я учился в школе, чьи жизни сложились не так, как у меня.
– Я бы почитала…
Он поворачивается и дарит мне поцелуй в шею.
– А я с удовольствием почитаю твое, так что мы квиты. Ты обязательно должна закончить.
– Так здорово снова писать, – признаюсь я. – Даже если я никогда это не опубликую.
– А я думаю, опубликуешь.
Я зарываюсь в него лицом.
– Если только попытаюсь, Люк меня бросит, – бормочу я, не успев осознать, что это на самом деле так.
– Тогда точно нужно опубликовать, – говорит Томас. Он явно не шутит.
– Но… Адди. Что подумает дочь, когда вырастет и прочитает это?
– Роуз. – Томас поворачивается ко мне. – Адди подумает, что ее мать изо всех сил пыталась понять, что же такое иметь ребенка, после того как активно сопротивлялась самой мысли о материнстве.
– Именно это меня и тревожит, – вздыхаю я.
* * *
Я пыталась играть в семью для Люка, для Адди. Пыталась полюбить семейную жизнь, особенно в первые дни, когда вернулась из больницы домой. Терпеливо сносила перерыв, разлучивший с университетом, моими лекциями, работой и коллегами. И не могла дождаться, когда же через пару недель вновь приступлю к своим обязанностям. Люк настаивал, чтобы я продлила отпуск и на весь грядущий семестр, но я упрямо твердила: «Нет, ни за что». Мне никогда не нравилась перспектива спустить с трудом выкроенные дни академического отпуска на то, чтобы провести еще пять месяцев дома с Адди.
Академический отпуск никогда не предназначается для ухода за ребенком. Его тратят на исследования, написание книг по результатам этих исследований, для обучения за рубежом. Для рождения ребенка женщины-профессора берут отпуск без содержания, а потом с трудом возвращаются в научные круги. Я такой никогда не была и не собиралась становиться.
Пусть я родила, это не отменяет другой факт: я все еще не хочу быть матерью и тем более – женой.
С Томасом и чувствами к нему все иначе. Совсем наоборот.
* * *
– Почему ты здесь? – внезапно спрашиваю я Томаса.
Солнце уже сместилось. Томас отодвигается на несколько дюймов, надевает темные очки.
– В каком смысле?
– Что ты делаешь здесь, со мной? Я замужем. Недавно стала матерью. Да я только что родила! – говорю я и жалею, что не могу запихать слова обратно в рот.
Это бунт? Я бунтую против себя самой? Ведь мы прекрасно проводили время, отдыхая на чудесной террасе…
– Ты это к чему? – спрашивает Томас, садясь.
– Вспомнила об Адди. Как я ее не хотела, а теперь пытаюсь стать ей хорошей матерью, но ничего не выходит. Совершенно ничего. Мать из меня ужасная, да и жена такая же.
Томас замирает.
– Наверное, лучше тебя спросить, что ты здесь делаешь со мной, Роуз? Учитывая тобой же названные причины.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза:
– Не могу перестать с тобой видеться. Я едва вынесла даже те две недели, когда мы расставались.
– Что ж, я тоже пытаюсь не видеться с тобой и не могу, – говорит Томас.
Внутри меня вспыхивает паника.
– И все еще пытаешься?
Томас отодвигается от меня так, чтобы больше не касаться.
– Я твердил себе, что нельзя ехать с тобой сюда. Что каждый раз, когда мы делаем что-то подобное, становится хуже. Убеждал себя позвонить тебе и все отменить.
Паника переходит в обиду.
– Ты чуть все не отменил? Ты правда думал отказаться от выходных со мной? – я повышаю голос, хотя чему тут удивляться.
Я его полностью понимаю. Замужняя женщина с младенцем. Зачем я Томасу?
Красивый, веселый, добрый, состоявшийся мужчина – у него будет куча женщин, если он пожелает, если захочет кого-то себе найти.
– Но я не отменил. Ты плачешь, Роуз?
Касаюсь щеки – и пальцы становятся влажными.
– Наверное.
– Не хочешь сказать почему?
– Все как обычно.
Мы только вчера приехали в этот отель. Выходные начались так головокружительно, так захватывающе. Каким-то чудом нам удалось заполучить целых две ночи, сорок восемь часов подряд. Только Томас и я, больше никого. Я бесстыдно счастлива, я сама по себе, и кажется, это продлится вечность. Но время уходит, с ним утекает и мое счастье, вдруг я буквально вижу, вижу прямо сейчас тот миг, когда нам с Томасом придется снова попрощаться. Отправиться каждому в свой дом, жить собственной жизнью, мне – снова быть матерью и женой, не собой, а кем-то другим. Он вернется к своим друзьям, работе, коллегам, долгим телефонным разговорам с сестрой, с которой я еще не знакома, с обожаемыми им родителями, даже не подозревающими обо мне. Однажды наш пузырь лопнет, и в будущем нас ждет только отдельное существование.
Томас берет мой ноутбук и укладывает в сумку. Протягивает руку.
– Идем, – говорит он.
– Куда? – спрашиваю я, но уже знаю.
Мы пойдем в номер, ляжем в постель, займемся любовью, а потом будем валяться вместе обнявшись. Так мы всегда делаем, когда подступает реальность. А она всегда со временем нас настигает.
Томас молча ведет меня наверх. Не успеваем мы дойти до нашего номера, отпереть дверь и зайти внутрь, он поворачивается, заглядывает мне в глаза и говорит:
– Я не оставлю тебя, Роуз.
– Нет?
– Нет. Вряд ли я смогу.
– Почему?
– Потому что люблю тебя, – отвечает он, вот так просто, будто не задумываясь. Может, и правда не задумывается. Возможно, пути назад у нас нет.
– И я тебя, – отвечаю я, ведь знаю – для меня тоже нет хода назад. Я уверена.
* * *
За выходные я плачу еще только один раз, когда приходится расставаться и Томас высаживает меня неподалеку от моего дома.
Я смотрю, как он уезжает к собственной жизни, отдельной от моей. Знаю, мне должно быть стыдно из-за этих выходных, из-за того, что творю с Люком и Адди, из-за бесконечного обмана. Но я просто не могу. Как мне может быть плохо, если я так сильно кого-то люблю? Того, кто напоминает мне о том, какая я на самом деле…
Идти еще пару кварталов, я качу чемодан по тротуару и вдруг начинаю плакать. За квартал до дома плачу уже так сильно, что едва могу дышать. Стою на углу и рыдаю. Мимо идут люди и глазеют на чокнутую плачущую женщину.
Возле нашего дома есть церковь – небольшая, но очень красивая, я захожу туда прямо с вещами. Через витражи льется свет: красный, оранжевый, розовый. Лучи разбегаются в полумраке, в них играют и танцуют пылинки. Сейчас здесь пусто. Качу чемодан мимо купели со святой водой и сажусь на последнюю скамью. И даю волю слезам, пока их больше не остается.
Наконец мне удается перевести дух; за окном солнце высветило зеленые, желтые и фиолетовые стекляшки. Встаю и возвращаюсь в суету городских улиц, к дому, где живу с мужем и дочерью, Адди. Вхожу в дверь, за которой снова должна стать матерью. Той, кем думала, мне никогда не быть, той, кем никогда быть не хотела. И все же каким-то образом вышло иначе.
ГЛАВА 21
2 марта 2008 года
Роуз, жизнь 4
– Люк, что-то не так!
Я стою в кухне, вцепившись в край черной столешницы там, где в граните скол; большой палец упирается в эту впадину.
– Люк! – громче зову я.
Голова кружится, в ушах шумит кровь. Наконец-то я понимаю, что имеют в виду люди, говоря это. Сажусь прямо на пол, на крошки и прочие плоды моих попыток приготовить ужин. Колени согнуты, большая выпуклость на месте талии твердая и напряженная. Незнакомое ощущение. Не похоже на обычный беременный живот, что-то не так.
– У тебя отошли воды?
– Нет. Вряд ли…
Наши взгляды устремляются к ластовице моих угольно-серых легинсов – не влажные ли они. Нет. Может, я просто драматизирую и все нормально?
– Думаешь, пора? – спрашивает Люк. В его голосе – счастливые нотки, которые появились, когда я сообщила о своей беременности. Мне они нравились.
Сейчас он к тому же явно встревожен.
С начала беременности Люк излучал счастье, и, будто лекарство, оно проникло и в меня. Я понятия не имела, что в этом нуждаюсь. Наш брак исцелился. Все шло как нельзя лучше.
Кто знал, что беременность может стать решением проблем? Я думала, она нас уничтожит, прежде чем осчастливить.
В этот миг мой вздувшийся живот пронзает боль – и я кричу.
* * *
Однажды, месяца три назад, Люк вернулся домой рано, удивив меня. Я ждала его только через два часа. Он вошел и услышал, как я вслух разговариваю со своим животом. То есть с ребенком. Да, я стала делать это, только втайне от всех, особенно от мужа.
Обычно я приходила с работы около трех и иногда готовила что-нибудь затейливое. В тот день я делала соус, который требовал много внимания и пары часов на плите. Как раз нарезала ингредиенты для основы.
– А знаешь, из сельдерея, морковки, лука и чеснока можно приготовить что угодно? Однажды ты будешь варить этот соус с мамочкой. Может, я попрошу дедушку сделать для тебя специальный стульчик или лесенку, чтобы ты могла забраться на нее и смотреть на стол рядом со мной. Дед с удовольствием его смастерит! Вместе постряпаем, а потом ты попробуешь то, что приготовила сама, и будешь страшно собой гордиться. Моя мама, твоя бабушка, обожает готовить. Она передала эту любовь мне, а я хочу передать тебе.
Я совсем не сентиментальна. Терпеть не могу, когда все скачут вокруг будущих мамочек: подожди, вот родишь и будешь та-а-ак счастлива – сама же знаешь, как это бывает.
Лучше сразу меня убейте.
И все же, оставаясь дома одна, я привыкла общаться с ребенком. Это вошло в привычку. Так странно: ты сама себе хозяйка, отдельная личность, но почти десять месяцев вы с ребенком составляете единое целое. Этого не чувствуешь, пока не начинаешь замечать, как меняется твое тело, и каждый раз, опуская взгляд, видишь доказательство, что внутри тебя есть еще кто-то. Прежняя ты изменилась. Расширилась. Когда ребенок начинает шевелиться, пинаться, ты на самом деле понимаешь: вас двое. Ты больше не одна.
Это даже мило.
Итак, я болтала, нарезая панчетту
[9], и на середине фразы услышала шум позади. Замолчала, опустила нож и обернулась. В дверях стоял Люк и наблюдал за мной с забавным выражением лица.
– Давно ты там стоишь? – буркнула я.
Щеки немедленно вспыхнули. Кровь прилила к шее, к ушам, ко лбу. Я стиснула зубы. Меня застукали!
Люк расплылся в широкой улыбке.
– Не очень… – начал он.
– Врешь! Что ты слышал? – рявкнула я.
– Роуз, успокойся. Чего разошлась?
Я подошла к плите и быстро выключила газ под кастрюлькой.
– Не надо было за мной подглядывать!
Люк громко расхохотался – и мне сразу захотелось ему врезать.
– Ты смутилась, вот и злишься. Не ругайся… Я не подглядывал, просто слушал.
– Без разрешения!
– Увы, да. Прости, что расстроил тебя. Но ты так мило разговаривала с малышом, я очень удивился. Не ожидал такого и не смог удержаться. Мне хотелось послушать, что ты говоришь. Часто ты так?
Сжав кулаки, я попыталась сделать глубокий вдох и успокоиться.
Кожу все еще жгло. Беременность протекала по-разному, иногда все шло хорошо, но чаще она меня бесила. Каждый знал, что я не хотела ребенка, теперь с меня будто не сводили взгляда, я устала от вопросов: как, дескать, я справляюсь с беременностью? Словно у них было право судить, наблюдать и высказывать свое мнение. Поэтому на такое я реагировала резко.
– Роуз… – Смех Люка затих. Муж шагнул ближе. Я повернулась к овощам на разделочной доске. – Я рад, что услышал, как ты с ней разговариваешь. Иногда я гадал, чувствуешь ли ты связь с ребенком. Когда мы вместе, ты не подаешь вида, а я не спрашивал, потому что тебе все это нелегко дается. – Он взял меня за плечи, склонился и поцеловал в шею. – Я тебя люблю. Прости, что слушал без разрешения. Больше так не буду.
– Да, так и есть, – призналась я. Повернуться и сказать ему это в лицо я не могла, поэтому сообщила плите и кастрюльке, где томились чеснок и оливковое масло: – Я разговариваю с ребенком. Все время. Ясно?
– Ясно, – прошептал Люк и убрал руки.
Я знала, что должна ему доверять. Окружающие порой бывали резки, но Люк держался спокойно. Беременность ослабила напряжение между нами, и с каждым днем мы становились ближе друг к другу. Однако я все еще не находила сил взглянуть ему в глаза, поэтому косилась влево, рассматривая аккуратные кубики панчетты.
– Я привыкла, что она – знаешь, я уверена, это девочка – все время со мной. Она настоящая. Я воспринимаю ее как человека. Не могу объяснить…
У Люка, наверное, перехватило дыхание.
– Она человек, и поэтому я кое-что ей рассказываю. И хватит об этом. Прошу, никому не говори. – Я вновь повысила голос: – Особенно своим родителям!
– Никому ни слова, – пообещал он. – Но я серьезно, не стоит смущаться. Особенно передо мной.
Но я смущалась. Если бы другие узнали, тут же принялись бы посмеиваться надо мной про себя, дескать: «Я же говорила тебе, говорила! Забеременеешь – сразу опомнишься! Вы гляньте, Роуз становится чокнутой мамашей!» – звучало бы рефреном в их голове.
– Это личное, – только и ответила я и снова занялась готовкой.
Наконец мое неприятие ослабло. Мы с Люком стали вести с нашей будущей дочерью долгие оживленные беседы, у нас появились шутки только для своих. Рассказывали истории моему животу, новости, как дела на работе у меня или у Люка. Я учила малышку готовить или защищать новое исследование перед экспертным советом нашего университета. А Люк рассказывал, как собирать мебель ИКЕА. Мы смотрели с ней наши любимые передачи, водили на экскурсию по району и во все любимые рестораны.
Моя неловкость улетучилась.
* * *
Из меня течет кровь, крася в черный серые легинсы.
– Боже, – бормочет Люк, – боже, боже. Так, едем в больницу. Встать можешь?
Его голос доносится будто бы издалека, приглушенно, хотя лицо мужа прямо передо мной. Почему я так плохо слышу? Все размывается, глаза не фокусируются. Невидимые руки давят на макушку, на плечи, толкают на землю. Я перекатываюсь на бок и лежу. Почему столько рук на меня давят? Чьи они? Дома только мы с Люком…
– Роуз…
Под щекой гладкие и прохладные половицы.
– Быстрее! Скорее! Роуз!
Все мое тело сжимают миллионы рук, словно стараясь сделать меньше. Такие тяжелые? Может, они настоящие?
Мою ладонь отводят в сторону. Люк. О, это просто Люк. Я вижу его. И на миг успокаиваюсь.
* * *
Когда я вновь открываю глаза, то слепну. Блики вокруг ярче солнца.
– Эй… где я? Сколько времени?
Голова кружится. Тело онемело.
– Роуз! Она очнулась!
Голос Люка. Но где же он сам?
– Люк?
– Я здесь.
С трудом поворачиваю голову. Задача кажется невыполнимой, но я справляюсь.
Ах вот он где… Прямо возле меня.
– Почему ты на коленях, Люк? Ты плачешь?
– Роуз… – только и говорит он. Лицо расчерчено полосками слез.
Почему я не чувствую тела?
– Почему я не чувствую тела? – спрашиваю я у Люка. Мне кажется, ответ должен быть у него. У кого-то же должен. – Я в больнице?
Я не все помню…
К Люку подходит медсестра. На руках у нее – ребенок. Муж поворачивается к ней и берет младенца.
Веки такие тяжелые, что я с трудом держу глаза открытыми.
– Ребенок… Я родила? – В памяти медленно, одно за другим, всплывают воспоминания. Я дома. Мне больно. Кровь между ног. А потом… пустота. Меня пронзает страх. – С ребенком все хорошо? Как она?
Люк придвигается ко мне, протягивает малыша, чтобы я могла посмотреть.
– Роуз, познакомься с нашей дочкой. С ней все хорошо. Даже больше – она совершенство.
И это правда. Глазки зажмурены. Крошечные губы и самый крошечный, самый красивый носик на свете просто идеальны. Радоваться мешает ощущение, что кто-то схватил меня за ноги и тянет под воду.
– Приве-е-ет, – удается выдавить мне. Люк начинает плакать. Спрашиваю его: – Ты от счастья плачешь?
Муж молчит.
Хочу, чтобы он перестал.
– Наверное, им пришлось меня чем-то накачать, – пытаюсь шутить я. Мы с Люком спорили о естественных родах, кесаревом сечении и эпидуралке. Я говорила, что желаю быть в отключке в течение всего процесса, а Люк злился. Похоже, я получила что хотела. Уже думаю, как над этим пошутить, но Люк слишком расстроен, и я молчу.
И вообще, какое это теперь имеет значение, когда она уже родилась?
– Мои родители здесь? – спрашиваю я. Комната плывет перед глазами. – Позови маму.
– Уже едут. Они скоро будут, Роуз.
Кажется, Люк о чем-то недоговаривает. Тянусь к малышке. К нашей дочери.
– Дай мне на нее посмотреть, – прошу я.
Люк послушно придвигается так, чтоб мне было лучше видно.
– Как назовем? – спрашиваю я. Мы решили подождать, когда она родится, прежде чем выбрать имя. Еще нам помешали суеверия и то, что мы не знали, мальчика ждем или девочку.
– Думаю, нужно назвать ее Роуз, – говорит Люк.
– Роуз? Какая глупость. – Пытаюсь засмеяться, но не могу. Тело противится. – Про себя я всегда называла ее Аделаидой. Адди. Да, старомодно, но…
– Роуз… – Люк начинает что-то говорить, может быть, мне, но я опять с трудом различаю слова. Или он что-то сказал малышке? Почему я вдруг перестала разбирать речь?
Но тут тот, кто держал меня за ноги, наконец сильно дергает и тащит. Я ухожу под воду, которая заглушает все звуки.
Лет в шесть или семь я зашла в океан, пока мама отвлеклась. В тот день были бурные волны. Прошел шторм, взбаламутив воду; солнце светило так ярко, что океан казался одним огромным световым бликом. Я зашла прямо в него, отважная и глупая. Папа научил меня нырять под самые большие волны, и я решила, что справлюсь сама. Первая была такой высокой, какой я прежде не видела. Гордясь собой, я нырнула под нее, как показал папа, а когда вынырнула, следом шла еще одна, больше прежней, мчавшаяся к берегу. Не успела я ничего сообразить, как волна обрушилась на меня, схватила и погребла под собой. Меня будто проглотило нечто ужасно сильное, плотное, темное. То, что никогда не отпустит, – так мне казалось в ту минуту. Но в тот день мне повезло, рядом вдруг оказалась мама, такая смелая, она обхватила меня и вытащила на берег.
На мгновение я выныриваю и слышу голоса.
– Мам, это ты? – удается мне выдавить или нет, потому что меня, кажется, никто не слышит.
– Мы ее теряем! – кричит доктор.
– Я люблю тебя, Роуз, так люблю, мне так жаль, – всхлипывает Люк. Я его не вижу, наверное, он шепчет мне на ухо.
Затем приходит новая волна, больше, чем все остальные, и мир угасает. С ним угасаю и я.
Часть четвертая. Минус Роуз. Жизнь 4. Плюс Роуз. Жизни 6 и 8
ГЛАВА 22
15 августа 2006 года
Роуз, жизни 6 и 8
Люк стоит у кровати с моей стороны, куда обычно не подходит. В руке у него – банка витаминов для беременных. Он трясет ею.
– Ты же обещала, Роуз, – ровно и медленно говорит муж.
Киваю, тоже медленно.
– Да, – отвечаю я. – Ты прав.
– Прав? – Люк удивлен, что я поразительно легко согласилась.
Сама удивлена, но все так и есть. Я обещала и не выполнила обещание. Почему нельзя сказать это вслух? Что мне терять?
– Да. И мне жаль.
Муж садится на край кровати. Если бы он сейчас сфотографировал себя, то подписал бы снимок так: «Люк, портрет супруга, потерпевшего крах».
– Но почему ты их не пила?
Подхожу и сажусь рядом с мужем, человеком, который последнее время казался мне чужаком.
– Не знаю… То есть знаю. Во-первых, у меня от них болит желудок. Но самое главное – я просто не хотела их пить. Ты же знаешь: я никогда не собиралась заводить детей.
– Но ты сказала…
– Я сказала, буду пить витамины. Да.
– Я считал, это значит, ты готова попробовать.
– Я никогда так не думала.
Люк крутит банку в руках, и таблетки грохочут в тишине. Этикетка обещает столько всего. Фолиевая кислота! Железо! Слова ВАЖНЕЙШИЕ ЭЛЕМЕНТЫ, набранные крупными буквами, повторяются опять и опять.
– Зачем принимать витамины для беременных, если ты все еще не готова завести ребенка?
– Чтобы сделать тебя счастливым, – отвечаю я и добавляю, потому что это лишь часть правды, но не вся: – Чтобы ты перестал на меня давить.
Забираюсь с ногами на кровать и скрещиваю их. Подо мной белое стеганое покрывало, тонкое, мы застилаем его, когда в город приходит жаркое влажное лето. А мне хочется закутаться в зимнее одеяло – пушистое, уютное – и свернуться клубочком.
– Я хотела, чтобы мы перестали ссориться. Сработало на какое-то время.
– Мы сейчас ссоримся?
– Не знаю. А ты как думаешь?
Люк поворачивается ко мне. Забирается с ногами на кровать, скрещивает их, как я.
– Я не хочу ссоры. Давай не будем ругаться, хорошо?
– Хорошо, – киваю я. Мы неуверенно смотрим друг на друга. – И что дальше?
Муж пожимает плечами, короткие рукава серой футболки слегка приподнимаются, обнажая развитые от постоянного ношения фототехники мускулы. Я вдруг ошеломленно замечаю, насколько Люк привлекателен. Похоже, последние месяцы я об этом забыла. Мне захотелось его поцеловать, прижать к себе.
Я ведь могу его поцеловать? Я же его жена, наверное, могу. Правда?
Разве не так супруги преодолевают напряжение в браке, сглаживают разногласия, мирятся – занимаясь сексом? Мы с Люком так проблемы не решали, я никогда этого не понимала. Когда мы ссоримся, заниматься сексом мне не хочется. Хочется швырять вещи, кричать или дуться сутки напролет.
А если хоть ненадолго перестать думать, волноваться, не позволить нашим разногласиям из-за ребенка встать между нами? Что, если просто дать шанс биологии определить за меня мое будущее – быть мне матерью или не быть? Если забеременею, так забеременею, а нет – мы с Люком сможем сказать, что пытались. Я смогу сказать, что пыталась или по крайней мере согласилась попробовать стать матерью и у нас просто ничего не вышло, проблема решилась раз и навсегда.
Будет приятно знать, что я что-то делала. Возможность маячит впереди, нашептывает, манит.
Мой первый шаг на этом пути – легкое движение. Я касаюсь кончиком пальца обнаженной кожи руки мужа. А потом совершаю целый прыжок, коснувшись его щеки и целуя, по-настоящему целуя Люка. Без разговоров, споров и решений.
Пока будет так.
Проведем эксперимент.
ГЛАВА 23
2 июля 2007 года
Роуз, жизни 6 и 8
– Мама?
– Что, милая? – Мама увлеченно раскатывает тесто на столешнице. Спереди ее свободная красно-сине-белая футболка испачкана мукой.
«Проникаюсь духом Четвертого июля!» – заявила она, выйдя к завтраку в костюме цветов американского флага. Мы живем в доме, который родители каждое лето снимают на праздники. Он стоит прямо на пляже.
– Вы с папой никогда не думали отказаться от решения заводить ребенка? Меня?
Ручки старой скалки, расшатавшиеся за годы пользования, звякают, когда мама вжимает ее в тесто. Потом отрывает бумагу для выпечки, высыпает на нее горсть муки. Белая пыль оседает во влажном воздухе.
– О чем ты, Роуз?
Салфетка, на которой стоит пластиковый стаканчик с кофе со льдом, промокла от испарины. Лед почти растворился. Отпиваю глоток, жую соломинку. Тишину нарушает звук прибоя. Неужели я правда собираюсь ей сказать? На самом деле?
Да.
– Когда вы с папой старались зачать ребенка, вы ни разу не задумывались о том, чтобы просто бросить попытки и не иметь детей вообще?
Скалка со звоном ложится на раскатанное тесто. Мама поднимает на меня взгляд:
– Конечно думали. И не раз.
– Правда? – недоверчиво спрашиваю я, хотя сама задала этот вопрос.
Мама хмурится. На лбу – капельки пота. Руки все еще сжимают скалку.
– Роуз, когда десять лет пытаешься зачать ребенка, множество раз возникает желание сдаться. И не потому, что я тебя не хотела.
– Конечно, – быстро отвечаю я. – Понимаю.
Мама кладет скалку, отряхивает футболку от муки. За окном раздается скрип шезлонга на веранде, в котором отдыхает папа.
– Ну, и в чем дело?
Подумываю, не сменить ли тему на другую, не такую тяжелую, но все же продолжаю:
– Ты удивишься, но… – я тяжело сглатываю, – мы с Люком пытались завести ребенка.
Мама вздрагивает всем телом, дергает руками, будто марионетка, и с грохотом сбивает тяжелую скалку на пол.
– Что?
– У вас там все в порядке? – окликает с веранды папа.
– Все прекрасно! – кричу я в ответ.
– Но ты же не хочешь детей, – шепчет мама. – И никогда не хотела. С подросткового возраста твердила, что внуков мне не видать, мучила меня. Не верю!
Ясно, это была ошибка.
– Ну и не верь. Прости, что рассказала. – Отпиваю еще кофе со льдом, который уже стал комнатной температуры, разворачиваюсь, чтобы пойти на кухню, но тут испачканная мукой рука меня останавливает.
– Постой, – вздыхает мама. – Давай поговорим.
Я не оборачиваюсь.
– Мне понадобилось много сил поднять эту тему, поэтому если разговор для тебя нелегкий или ты хочешь меня пристыдить, давай не будем. – Вдыхаю жаркий дневной воздух. – Мне тоже непросто.
Мама тяжело вздыхает:
– Роуз, ты можешь поделиться со мной всем. Мне не следовало так реагировать. Просто я удивилась. Никогда не думала…
– Знаю.
– Давай пойдем в спальню? Там нас никто не услышит.
Мама проходит мимо, зовя за собой в их с папой комнату с видом на море (если встать у окна под правильным углом). Наша с Люком спальня меньше и располагается на другой стороне коридора. Муж ушел фотографировать птиц в заповедник в дальнем конце пляжа, папа загорает и читает.
Мама садится на кровать и приглашающе похлопывает по покрывалу, берет подушку и обнимает ее. Мука повсюду: на сером покрывале, на подушке… Даже на маминых волосах, потому что она провела по ним рукой, но я молчу.
Сажусь, сглатываю комок в горле, стараюсь преодолеть раздражение и сомнения по поводу этого разговора.
– Не могу сказать, что мы вот так взяли и отважились на ребенка. Сначала просто перестали сопротивляться мысли об этом. – Мама смотрит на меня одобрительно. – Ну вот. Я решила, что не буду слишком зацикливаться. Забеременею, значит, забеременею. А нет – так нет.
– Ничего себе, Роуз. Ничего себе!
От разочарования кожа покрывается мурашками.
– Мам, если ты только охать собираешься, я ухожу.
Мама тихо вздыхает и отводит взгляд в окно.
– Не собираюсь, милая. Просто дай мне время свыкнуться. Как-то слишком много всего… – Она улыбается, радостно хлопает в ладоши, но потом берет себя в руки. – Ладно, я порадовалась и уже успокоилась, готова выслушать. Рассказывай… Так когда вы с Люком положились на волю судьбы?
– Уже почти год прошел.
– Милая, год – это ерунда. Особенно, если вы не очень активно пытались.
– А может, за нас все решила судьба?
– Может и так.
– Вообще-то, мы никогда не проговаривали вслух, что будем пытаться.
– То есть? – хмурится мама.
Вспоминаю день той ссоры, которая закончилась сексом.
– Не знаю, мам. Мы просто… перестали это обсуждать. Договор был негласным. Люк, наверное, боится что-то сказать, чтобы я не пошла на попятную.
– А ты бы пошла? – фыркает мама.
Предпочитаю ответить честно:
– Не знаю. Может быть.
– Бедный твой муж.
– Бедный муж? Серьезно?
– Роуз, для вас обоих лучше было бы прийти к взаимопониманию.
Встаю и включаю кондиционер. Жара уже достала! К тому же я переживаю, что Люк вернется с работы и услышит наш разговор. Прибор дребезжит, потом начинает негромко гудеть. Встаю перед ним, вытянув руки к решетке, – и меня обдает прохладой.
– Мы с Люком никогда не придем к единому мнению, – говорю я, глядя на маму. – Сейчас мы достигли наиболее полного понимания, насколько это вообще возможно.
Мама придвигается ближе ко мне.
– Думаешь, это справедливо?
Поворачиваюсь к кондиционеру спиной. Воздух ледяной, скоро я замерзну, но шевелиться и не думаю. Мне не нравятся мамины вопросы. Правильных ответов у меня на них нет.