– Нет, – твердо заявила миссис Робильотти. – Мы вызвали врача. Здесь распоряжаюсь я и сама позвоню в полицию, когда сочту нужным.

Я разозлился. Нехорошо, конечно. Никогда нельзя злиться, оказавшись в трудной ситуации, особенно на самого себя, но я не мог сдержаться. Всего только полчаса назад я уверял Розу, что она может положиться на меня, я прослежу, чтобы ничего ужасного не случилось!.. Я оглянулся. Муж и сын хозяйки, две гостьи, дворецкий, трое кавалеров – никто из них не собирался возразить миссис Робильотти. Цецилии здесь не было. Роза стерегла сумочку. Тут я увидел дирижера, широкоплечего парня с квадратной челюстью, который, стоя спиной к алькову, глядел на происходящее, и обратился к нему.

– Меня зовут Гудвин. А вас?

– Джонсон.

– Хотите проторчать здесь всю ночь, мистер Джонсон?

– Нет, конечно.

– Я тоже. Предполагаю, что эта девушка была убита, если полиция сочтет то же самое, вы знаете, что это значит. Поэтому чем скорее они явятся сюда – тем лучше. Я частный детектив и обязан находиться возле убитой. В прихожей есть телефон. Позвоните по номеру СП – 730100.

Он направился к арке, но миссис Робильотти велела Джонсону остановиться и пошла ему наперерез. Он просто обошел ее, не вступая в пререкания. Тогда она крикнула:

– Робби! Сесиль! Остановите его!

Они не тронулись с места, и она накинулась на меня:

– Немедленно убирайтесь вон из моего дома!

– С удовольствием! – огрызнулся я. – Но если я уйду, полиция тут же привезет меня обратно. Никто не имеет права покинуть место убийства.

Робильотти взял жену за руку.

– Не нужно, Луиза… Это, конечно, ужасно… Сядь, успокойся…

Он посмотрел на меня.

– Почему вы думаете, что это убийство? Почему вы так сказали?

Поль Шустер, подающий надежды молодой адвокат, заговорил:

– Я тоже хотел спросить вас об этом, Гудвин. Ведь у нее в сумочке был пузырек с ядом.

– Откуда вы знаете?

– Мне сказала мисс Варр.

– Мне это тоже сказали. Именно поэтому я попросил мисс Тэттл посторожить сумочку. Все же я думаю, что это убийство, но о своих догадках расскажу полиции. Все вы можете…

Вбежала Цецилия Грантэм.

– Ну, как она? – Цецилия остановилась возле меня, глядя на Фэйт Ашер.

– Боже! – Она сжала мне локоть. – Почему вы ничего не делаете?

Я положил ей руку на плечо и отвернулся.

– Спасибо, – произнесла она. – Боже, такая красивая… Она умерла?

– Да. Вы вызвали врача?

– Сейчас приедет. Я не могла дозвониться до нашего… Я вызвала скорую… Но что может сделать врач, если она умерла?..

– Никто не считается умершим, пока врач не констатирует этого. Таков закон.

Послышалось чье-то причитание, я обернулся и повысил голос:

– Можете дать отдых ногам. Кресел всем хватит. Только держитесь подальше от кресла с сумочкой. Если хотите выйти, я не могу вас удерживать, но рекомендую не уходить. Полиция может превратно это понять, тогда вам придется отвечать на лишние вопросы.

Раздался звонок в дверь, Хакетт направился в прихожую, но я остановил его.

– Хакетт, останьтесь здесь. Теперь вы один из нас. Мистер Джонсон их впустит.

Он это и сделал. Звука открываемой двери слышно не было – двери в богатых домах открываются без скрипа, но из прихожей послышались голоса, и все обернулись в сторону арки. Вошли полицейские, двое участковых в форме. Они остановились в дверях.

– Мистер Роберт Робильотти?

– Я Роберт Робильотти.

– Это ваш дом? Нам позво…

– Нет, – сказала миссис Робильотти. – Этот дом мой.

4

Когда в среду, в начале восьмого утра я преодолел семь ступенек крыльца старого кирпичного особняка и отпер дверь, я был так измотан, что чуть не швырнул пальто и шляпу на стул, но все же воспитание сказалось, и я повесил пальто на вешалку, а шляпу положил на полку и только после этого отправился на кухню.

Фриц так воззрился на меня, что даже забыл захлопнуть дверцу холодильника.

– Дай мне кварту апельсинового сока, фунт сосисок, шесть яиц, двадцать блинчиков и галлон кофе, – заявил я.

– И ты откажешься от пончиков с медом?!

– Нет, я просто забыл их упомянуть. – Я шлепнулся в свое кресло и застонал. – Если хочешь заполучить друга, который никогда тебе не изменит, сделай мне омлет. Хотя нет, это займет слишком много времени. Сделай просто яичницу.

– Провел плохую ночь?

– Именно. Убийство со всеми последствиями.

– Ужасно! Значит, имеется клиент?

Я не претендую на то, чтобы понимать отношение Фрица к убийствам. Он сожалеет о них. Для него невыносима сама мысль о том, что один человек может лишить жизни другого; он говорил мне об этом и не кривил душой. Но он никогда не проявляет ни малейшего интереса к деталям, не интересуется даже, кто явился жертвой, а кто убийцей, и, если я пытаюсь рассказать ему о каких-либо подробностях, он скучает. Узнав, что человеческое существо вновь совершило нечто невероятное, он задаст единственный вопрос – заполучили ли мы клиента?

– Клиента нет, – ответил я.

– Но мог быть, раз ты находился там. Ты ничего не ел?

– Три часа назад у окружного прокурора мне предложили сандвич, но мой желудок ответил отрицательно. Он предпочел свидание с тобой. – Фриц протянул мне стакан апельсинового сока. – Спасибо. Сосиски пахнут расчудесно.

Он не любил разговаривать или слушать чьи-либо рассказы, когда занимался стряпней, даже такой простой, как варка сосисок, поэтому я взял номер «Таймса», который, как обычно, лежал на столе у моего прибора, и стал его просматривать.

Конечно, убийство не такая уж сенсация, чтобы сообщать о нем на первой полосе, но убийство, совершенное во время широко известного приема матерей-одиночек в особняке миссис Робильотти, занимало половину первой полосы и продолжалось на двадцать третьей. Однако, так как убийство произошло поздно вечером, в газете не было ни единой фотографии, даже фотографии моей персоны.

Я расправлялся с яйцами пашот на гренках, когда зазвонил внутренний телефон. Подняв трубку, я сказал «доброе утро» и в ответ услышал голос Ниро Вульфа:

– Когда ты пожаловал домой?

– Полчаса назад. Сейчас я завтракаю. Было ли сообщение о случившемся во время передачи новостей в семь тридцать?

– Да. Как тебе известно, я не люблю слова «передача». Разве обязательно пользоваться им?

– Поправка. Считайте это трансляцией последних известий по радио. Я не в настроении спорить. К тому же у меня остывают гренки.

– Когда позавтракаешь, поднимись наверх.

Я положил трубку, и Фриц спросил, в каком настроении пребывает шеф. Я ответил, что не знаю, мне на это наплевать.

Я не торопился с завтраком, даже выпил три чашки кофе вместо обычных двух и как раз делал последний глоток, когда вернулся Фриц, который относил Вульфу поднос с завтраком. Я отставил чашку, встал, потянулся, зевнул, затем вышел в прихожую, не спеша поднялся по лестнице, свернул налево, постучал в дверь и услышал приглашение войти.

Открыв дверь, я зажмурился. Лучи утреннего солнца врывались в комнату через окно и отражались от необъятной желтой пижамы Ниро Вульфа. Он восседал за столом возле окна и поглощал миску свежего инжира со сливками. Когда я перечислял затраты по нашему заведению, я мог бы упомянуть о том, что свежий инжир в марте, доставленный по воздуху из Чили, стоит значительно дороже выеденного яйца.

Он взглянул на меня.

– Ты в растрепанных чувствах, – отметил он.

– Да, сэр. А также раздражен. А также посрамлен и разбит. По радио сообщили, что она была убита?

– Нет. Только то, что она умерла от яда и что полиция ведет следствие. Твое имя не упоминалось. Ты впутан в эту историю?

– По самое горло. Одна из подружек погибшей рассказала, что у нее в сумочке пузырек с ядом, и я не спускал с Фэйт глаз. Все мы, двенадцать человек, находились вместе в гостиной, танцевали, двенадцать, не считая дворецкого и музыкантов, когда один молодой человек принес ей бокал шампанского, она сделала глоток и через восемь минут была мертва. От цианида, это установлено. Яд был подмешан в шампанское, но это сделала не она. Я наблюдал за ней и могу утверждать, что она этого не сделала. Большинству, может быть, даже всем, хотелось бы, чтобы это сделала она сама. Миссис Робильотти готова задушить меня, и, возможно, кое-кто охотно согласился бы ей помочь. Самоубийство в ее доме само по себе достаточно плохо, ну а уж убийство – из рук вон. Итак, я впутан в это дело.

Он раскусил винную ягоду.

– Без сомнения. Надеюсь, ты подумал о том, следует ли держать свой вывод при себе?

Я оценил то, что он не подверг сомнению мое утверждение. Он отдавал дань моим способностям, а при том состоянии, в котором я находился, это было мне необходимо.

– Конечно, я все учел. Но я не должен был забывать о том, что у нее в сумочке яд, так как девушка, которая мне это рассказала, расскажет об этом Кремеру, Стеббинсу и Роуклиффу, которые, конечно, поймут, что я держал глаза открытыми. Не мог же я заявить им: да, я наблюдал за сумочкой, да, я смотрел на мисс Фэйт, когда Грантэм принес ей шампанское, да, она могла всыпать что-нибудь в шампанское перед тем, как выпить, тогда как я на сто процентов уверен, что ничего подобного она не делала.

– Конечно, – согласился Вульф, покончил с инжиром и взял из подогревателя сырник с яйцом, обсыпанный хлебной крошкой. – Итак, ты впутан… Насколько я понимаю, в этом деле мы не можем ждать выгодного клиента.

– Нет. И уж во всяком случае не миссис Робильотти.

– Очень хорошо. – Он сунул сдобу в тостер. – Помнишь мои вчерашние слова?

– Да, помню. Вы сказали, что я унижаю себя. Но вы не сказали, что я окажусь свидетелем убийства, которое не принесет нам никакого дохода. Сегодня я депонирую чеки.

Он порекомендовал мне отправиться в постель, и я ответил, что если я это сделаю, то потребуется ядерная бомба, чтобы разбудить меня.

Приняв душ, почистив зубы, побрившись, надев чистые рубашку и носки, проделав прогулку в банк и обратно, я начал приходить к убеждению, что сумею протянуть день. У меня были три причины совершить поход в банк. Первая: люди имеют привычку умирать, и, если тот, кто подписал наш чек, умрет раньше, чем чек попадет в банк, нам его не оплатят. Вторая: я хотел побыть на свежем воздухе. Третья: мне было сказано областным прокурором, чтобы я все время находился в пределах досягаемости, то есть дома, а я хотел воспользоваться дарованной мне конституцией свободой передвижения. Однако все обошлось – когда я вернулся домой, Фриц сказал, что единственный телефонный звонок был от Лона Коэна из «Газетт».

Лон уже много лет оказывает нам различные услуги, и, кроме того, он мне симпатичен, поэтому я тут же позвонил ему. Он хотел заполучить рассказ очевидца, свидетеля последних часов жизни Фэйт Ашер. Я сказал, что подумаю и извещу его. За рассказ он обещал мне пятьсот долларов, которые пойдут не Ниро Вульфу, а мне, так как мое присутствие на приеме было сугубо личным делом, не имеющим никакого отношения к службе. Конечно, Лон Коэн изо всех сил давил на меня – обычная манера журналистов, – но я осадил его. Наживка была привлекательная – пять сотен и моя фотография в газете. Но я не мог обойти молчанием главного, а если я расскажу, как все произошло, тогда весь мир узнает, что я являюсь единственной помехой к тому, чтобы объявить смерть Фэйт Ашер самоубийством. И все, начиная от областного прокурора до дворецкого, насядут на меня. Я с огорчением думал, что придется отказаться от предложения Лона, когда раздался звонок. Я услышал голос Цецилии Грантэм. Она поинтересовалась, нахожусь ли я в одиночестве. Я ответил утвердительно, но заметил, что через шесть минут из оранжереи спустится Вульф, и я уже буду не один.

– Это не займет так много времени. – Голос у нее был хриплый, но не обязательно, чтобы от выпитого. Как и всем нам, включая меня самого, ей пришлось много разговаривать за последние двенадцать часов. – Если, конечно, вы ответите на мой вопрос. Ответите?

– Сперва задайте его.

– Относительно того, что вы сказали прошлой ночью, когда я побежала звонить доктору. Моя мать говорит, что вы думаете, будто Фэйт Ашер убили. Вы это говорили?

– Да.

– Почему вы это сказали? Вот мой вопрос.

– Потому что я так подумал.

– Не остроумничайте. Арчи. Почему вы так подумали?

– Потому что обстоятельства вынудили меня. Если вы считаете, что я увиливаю от ответа, то вы правы. Я очень хотел услужить девушке, которая так хорошо танцует, но не отвечу на ваш вопрос. Во всяком случае, сейчас. К сожалению, тут я ничего не могу поделать.

– Вы все еще продолжаете думать, что она была убита?

– Да.

– Но почему?

Я никогда не вешаю трубку до конца разговора, но, кажется, на этот раз мог бы это сделать. Впрочем, она сама сдалась как раз в тот момент, когда лифт с Вульфом остановился внизу. Вошел шеф, направился к письменному столу, устроил поудобнее спою тушу в кресле, просмотрел корреспонденцию, затем взглянул на календарь и откинулся назад, чтобы прочесть письмо на трех страницах от одного охотника за орхидеями из Новой Гвинеи. Он был на третьей странице, когда раздался звонок в дверь. Я встал, вышел в прихожую, сквозь одностороннее стекло увидел за дверью знакомую дородную фигуру и распахнул дверь.

– Бог мой! – произнес я. – Неужели вы никогда не спите?

– Очень мало, – сказал неожиданный посетитель, переступая через порог.

Я помог ему снять пальто, и он направился к двери в кабинет.

– Ваш визит честь для меня. Почему бы вам просто не вызвать меня к себе, Кремер?

То, что я назвал его «Кремер», а не «инспектор» или «мистер Кремер», было настолько неожиданно для него, что он остановился и обернулся.

– Почему вы никогда не приучитесь? – вопросил я. – Вы же дьявольски хорошо знаете, что мой шеф не любит, когда кто-нибудь является к нему без предварительной договоренности, даже вы, вернее, особенно вы! Вы только все осложняете. И вообще, разве вы не по поводу меня?

– Да, но я хочу, чтобы он присутствовал.

– Понятно, иначе вы просто послали бы за мной, а не утруждали себя. Если будете любезны…

Рев Вульфа прервал нашу беседу:

– К черту! Заходите сюда!

Кремер повернулся на каблуках и двинулся в кабинет. Я последовал за ним.

Единственным приветствием Вульфа был сердитый взгляд.

– Я не могу читать свою корреспонденцию при таком шуме, – холодно заметил он.

Кремер занял свое обычное место, сев в красное кожаное кресло перед столом Вульфа.

– Я пришел повидать Гудвина, – сказал он, – но я…

– Я услышал ваш голос в прихожей. Вы хотите осведомить меня о чем-то? Поэтому желаете, чтобы я присутствовал?

Кремер передохнул.

– Если я когда-нибудь захочу осведомить вас о чем-либо, немедленно отправьте меня в сумасшедший дом. Дело заключается в следующем: я знаю, что Гудвин является вашим человеком, и хочу, чтобы вы поняли ситуацию. Я счел, что разговаривать с ним лучше в вашем присутствии. По-моему, это разумно. Что вы скажете?

– Возможно. Так ли это, я узнаю, когда услышу вашу беседу.

Кремер вперил в меня взор своих пронзительных серых глаз.

– Я не собираюсь повторять все сначала, Гудвин. Я дважды сам допрашивал вас и к тому же читал протокол ваших показаний. Меня интересует только один момент, очень важный момент. Начнем с того, что я кое-что расскажу вам, чтобы больше не возвращаться к этому. В показаниях всех остальных свидетелей нет ни намека на то, что исключало бы самоубийство. Ни единого! Зато многое говорит за самоубийство. Если бы не вы, версия о самоубийстве была бы самой разумной, и похоже, я говорю только похоже, что таким и окажется окончательное заключение. Понимаете, что это значит?

Я кивнул.

– Да. Я оказался мухой в супе. Мне это нравится не больше, чем вам. Мухи не любят попадать в суп, особенно, если он горячий.

Кремер достал из кармана сигару, принялся раскатывать ее в ладонях, сунул между зубов, белых и ровных, и тут же вынул.

– Начну сначала, – сказал он. – Во-первых, ваше присутствие там. Знаю, что вы скажете, это есть в протоколе допроса: звонок от Остина Бэйна, затем от миссис Робильотти. Конечно, так бывает. Когда вы говорите что-либо, что может быть проверено, это всегда подтверждается. Но не организовали ли вы или Вульф этот звонок? Зная Вульфа и вас, я должен учесть вероятность того, что вы или Вульф хотели там присутствовать и предприняли соответствующие шаги. Так ли это?

Я зевнул.

– Простите, я не спал всю ночь. Я мог бы просто ответить «нет», но давайте покончим с этим раз и навсегда. Как и почему я оказался там, подробно объяснено в моих показаниях. Ничто не опущено. Мистер Вульф считал, чти я не должен был идти туда, так как этим самым я унижу себя.

– Является или являлся кто-нибудь из присутствующих на ужине клиентом Вульфа?

– Несколько лет назад клиентом являлась миссис Робильотти. Дело было завершено за девять дней. Кроме нее – никто.

Он перевел взгляд на Вульфа.

– Вы это подтверждаете?

– Да.

– С вами и Гудвином трудно быть в чем-либо уверенным. – Он вновь обернулся ко мне. – Хочу рассказать вам, как обстоит дело. Во-первых, яд. С этим все выяснено. В бокале был цианид. Это подтверждено анализом разлитого по полу шампанского, да и по быстроте действия это мог быть только цианид. Далее, двухунциевый пузырек в ее сумочке был наполовину полон кусочками содового цианида. Лаборатория называет их аморфными частицами, я называю их кусками. Далее, она показывала этот пузырек разным людям и говорила, что хочет покончить с собой; так продолжалось больше года…

После короткой паузы Кремер продолжал:

– Сумочка находилась в кресле в пяти метрах от нее, а пузырек лежал в сумочке, следовательно, она не могла вынуть из него кусочек яда, когда Грантэм принес ей шампанское, или сразу перед этим, но могла достать яд в любой момент в течение предыдущего часа и держать его в носовом платке. Исследовать носовой платок оказалось бесполезным, так как она выронила его и он упал в разлитое на полу шампанское. Такова версия самоубийства. Видите ли вы в ней какие-либо прорехи?

Я подавил зевоту.

– Конечно, нет. Все безупречно. Я не утверждаю, что она не могла покончить с собой, и лишь утверждаю, что она НЕ покончила с собой. Как вам известно, у меня хорошее зрение. Когда она взяла бокал шампанского из рук Грантэма правой рукой, ее левая рука лежала на колене. Она взяла бокал за ножку, и когда Грантэм поднял свой бокал и что-то произнес, она подняла свой чуть выше рта, затем опустила и поднесла к губам… Не прячете ли вы козырного туза в рукаве? Может быть, Грантэм сказал, что, когда он протянул ей бокал, она что-то бросила туда?

– Нет. Он только сказал, что, возможно, она опустила что-то в бокал перед тем, как выпить, но он не уверен.

– Зато я уверен! Ничего подобного она не сделала.

– Так, так… Вы подписали ваши показания. – Он ткнул в мою сторону сигарой. – Послушайте, Гудвин, вы согласны, что никаких прорех в версии о самоубийстве нет. Какова же картина убийства? Сумочка лежала в кресле на глазах у всех. Разве кто-нибудь подходил к ней, открыл, вынул пузырек, отвернул пробку, достал яд, затем завернул пробку, сунул пузырек обратно в сумочку, положил ее в кресло и отошел? Для этого нужны крепкие нервы.

– Чушь. Вы передергиваете. Можно было просто взять сумочку, – конечно, до того, как я начал наблюдать за ней, – отнести в любую соседнюю комнату, запереть дверь, достать яд, спрятать его в свой или ее носовой платок (благодарю вас за идею с носовым платком) и положить сумочку на место. Для этого вовсе не нужны крепкие нервы, а нужно только принять некоторые меры предосторожности. Конечно, если бы этот человек заметил, что кто-то видел, как он взял сумочку или вернул ее на место, он не воспользовался бы ядом. К тому же ему вообще могло не представиться случая воспользоваться им.

Зевота все же осилила меня.

Кремер снова ткнул в меня сигарой.

– Это следующий вопрос – возможность воспользоваться ядом. Два бокала с шампанским, которые нес Грантэм, были налиты дворецким. Только он разливал шампанское. Один из бокалов несколько минут стоял на стойке бара, второй Хакетт налил как раз перед тем, как подошел Грантэм. Кто именно подходил к бару в течение этих нескольких минут? Нам еще не удалось этого выяснить, но, очевидно, все. В том числе и вы. По вашим показаниям, и Этель Варр подтверждает это, вы и она подошли к бару и взяли два бокала с шампанским из числа пяти или шести бокалов, которые там стояли, затем отошли и занялись беседой и вскоре – по вашим словам, через три минуты – увидели, как Грантэм подошел с двумя бокалами к Фэйт Ашер. Итак, вы тоже были у бара. Стало быть, и вы могли подсыпать яд в один из бокалов. Однако нет. Даже если признать, что вы способны отравить кого-нибудь, вы не могли быть уверены, что бокал с ядом попадет именно к тому, кого вы намеревались отравить… Подсыпать яд в бокал, стоящий на стойке, не зная, кому он достанется! Нет, тут что-то не так… Только Эдвин Лэдлоу, Элен Ярмис, мистер и миссис Робильотти оставались возле бара, когда подошел Грантэм и взял два бокала. Но он взял два бокала. Если одно из этих четырех лиц, видя, что к бару за шампанским подходит Сесиль Грантэм, отравило один из бокалов, то вы должны признать, что этому лицу было совершенно безразлично, кому достанется этот бокал – Фэйт Ашер или Грантэму… Но я не могу даже предположить этого… А вы? – Он вонзил зубы в сигару. Он никогда не раскуривал, только жевал и мял зубами.

– Согласен, – кивнул я. – Но у меня есть два замечания. Первое, имеется одно лицо, которое знало, какой именно бокал достанется Фэйт Ашер. Это лицо протянуло ей бокал.

– Вы обвиняете Сесиля Грантэма?

– Я никого не обвиняю. Я только говорю, что вы опустили одну вероятность.

– Не представляющую важности. Если Грантэм, перед тем как взять шампанское, отравил его на глазах у пяти человек, то у него действительно железные нервы. Если он подсыпал яд, уже направляясь к Фэйт Ашер, то это цирковой трюк – обе руки у него были заняты. Если он подсыпал яд после того, как отдал ей бокал, – вы бы это увидели. Ваше второе замечание?

– Давая показания, я говорил, что подозреваю, кто это мог сделать, как и почему. То, что вы сейчас рассказали, – новость для меня. Мое внимание было поделено между Этель Варр, сумочкой и Фэйт Ашер. Я не знал, кто находился возле бара, когда подошел Грантэм, или кто там был, когда Хакетт разлил шампанское по бокалам, которые забрал Грантэм. И до сих пор я не имею представления, кто это мог сделать, зачем и как. Я знаю только, что Фэйт Ашер ничего не подсыпала в свой бокал, следовательно, это не было самоубийством. Вот и все, что я утверждаю.

– И вы не желаете обсудить это?

– С чего вы взяли? А чем мы сейчас занимаемся?

– Я имею в виду, вы не желаете подвергнуть сомнению свое убеждение? Не допускаете, что могли ошибиться?

– Нет.

Он долго и внимательно разглядывал меня прищуренными глазами, затем принял свое обычное положение в красном кожаном кресле, лицом к Вульфу.

– Я скажу вам все, что думаю, – после паузы произнес он.

Вульф хрюкнул.

– Вы это часто делали.

– Знаю, но я надеялся, что до этого не дойдет. Я надеялся, Гудвин сообразит, что у него ничего не получится. Кажется, я понял, что произошло. Роза Тэттл рассказала Гудвину, что Фэйт Ашер носит в сумочке пузырек с ядом и она опасается, как бы Фэйт не покончила с собой тут же, на приеме. Гудвин успокоил ее, обещал проследить, чтобы ничего не произошло, и с той минуты принялся наблюдать за Фэйт Ашер и ее сумочкой. Принимаю.

– Это установлено.

– Хорошо, будь по-вашему, установлено. Когда Гудвин увидел, что, выпив шампанское, она теряет сознание и умирает, какова должна быть его реакция? Реакция человека, который оплошал. Вы хорошо знаете Гудвина, я тоже. Он был задет за самое больное место. Поэтому, ничтоже сумняшеся, он заявляет, что она была убита. Появляется полиция, он понимает, что его слова станут известны, повторяет их полиции, а когда его препровождают к окружному прокурору и туда являюсь я и сержант Стеббинс, повторяет их нам. Но нам-то он обязан был дать объяснение, и у него нашлось такое в запасе, чертовски хорошее к тому же, и до тех пор, пока подозревалось убийство, мы занимались этой версией вплотную. Но теперь, вы слышали, я объяснил, как все было. Я надеялся, что Гудвин выслушает меня и поймет, что для него лучше всего признать возможность своей ошибки. У него было время обо всем поразмыслить. Он достаточно разумен, чтобы оценить обстановку. Надеюсь, вы согласитесь со мной?

– Вопрос не в том, согласен я или не согласен. Вопрос упирается в фактическую сторону дела. – Вульф обернулся ко мне. – Арчи?

– Нет, сэр. Никто не любит меня больше, чем я сам, но, по-видимому, я не достаточно разумен.

– Ты продолжаешь стоять на своем?

– Да. Инспектор противоречит себе. Сперва он говорит, что я действовал с бухты-барахты, затем утверждает, что я разумный человек. Ему хочется, чтобы это было объявлено самоубийством? Не выйдет. Я играю без прикупа.

Вульф приподнял плечи на одну восьмую дюйма и обернулся к Кремеру.

– Боюсь, что вы зря тратите свое время. И мое тоже.

Я снова зевнул.

И без того красное лицо Кремера побагровело еще больше – верный признак того, что он дошел до предела и вот-вот взорвется. Но произошло чудо: он вовремя нажал на тормоза. Всегда приятно наблюдать победу самоконтроля. Он обратил взор в мою сторону.

– Предлагаю не ставить точку, Гудвин. Продумайте все сызнова. Конечно, мы будем продолжать следствие и если обнаружим хоть что-нибудь, указывающее на убийство, то расследуем все до конца. Вы нас знаете. Но я честно хочу предупредить вас. Если наше окончательное решение будет в пользу самоубийства, как мы считаем, и если вы информируете вашего друга Лона Коэна из «Газетт», что это было убийство или еще что-нибудь в этом роде, пеняйте на себя. Почему, в самом деле, вы оказались там, черт возьми? Это одному только Богу известно. И ваше заявление в качестве очевидца…

Раздался звонок в дверь. Я поднялся, вежливо попросил у Кремера извинения и вышел в прихожую. На крыльце я увидел своего недавнего знакомого, хотя не сразу узнал его из-за сорокадолларовой шляпы, которая скрывала его нечесаную шевелюру. Я открыл дверь, произнес «ш-ш-ш-ш», приложил палец к губам, отступил назад и поманил его войти. Он в нерешительности остановился, испуганно глядя на меня, но затем все же переступил через порог. Заперев парадную дверь и не предлагая ему снять пальто и шляпу, я провел его в комнату, рядом с кабинетом.

– Здесь все будет в порядке, – сказал я, закрывая за собой дверь. – Стены звуконепроницаемы.

– Все будет в порядке? – переспросил он. – Для чего в порядке?

– Для секретности. Или вы пришли повидать инспектора Кремера из Отдела убийств?

– Не понимаю, о чем вы говорите! Я пришел повидать вас.

– Просто я подумал, что, возможно, вы не захотите встретиться с инспектором Кремером. Он беседует с мистером Вульфом в кабинете и собирается уйти.

– И слава Богу! Мне надолго хватит встреч с полицией. – Он огляделся. – Мы можем здесь поговорить?

– Да, но сперва я должен проводить Кремера. Я сейчас вернусь. Присаживайтесь.

Я вышел в прихожую и направился в кабинет, когда оттуда появился Кремер. Он даже не взглянул на меня, не говоря уж о том, что не сказал мне ни слова. Я подумал, что если ему позволено быть таким грубияном, то позволено и мне, и дал ему возможность самому надеть пальто, самому отпереть парадную дверь и выйти. Когда дверь за ним захлопнулась, я вошел в кабинет.

– Делаю тебе замечание, Арчи, – заговорил Вульф. – Измываться над Кремером в связи с каким-либо расследованием – это одно, а делать это только ради развлечения – совсем другое.

– Вы правы, сэр.

– Ладно. Но он попал в рассол.

– Очень жаль. Но вместе с ним попал еще и кое-кто другой. Вчера, когда меня позвали на этот прием и сообщили имена приглашенных мужчин, я захотел узнать, кто они, и позвонил Лону Коэну. Один из приглашенных, Эдвин Лэдлоу, довольно важная персона для своих лет. В свое время он вел себя весьма вольготно, но три года назад, после смерти отца, который оставил ему десять миллионов, купил контрольный пакет книгоиздательской фирмы «Мелвин-пресс» и, очевидно, остепенился и…

– Это представляет интерес?

– Возможно. Он в соседней комнате. Пришел повидать меня. Я встретился с ним впервые вчера вечером, поэтому его визит может представить интерес. Я бы и сам поговорил с ним, но подумал, что, возможно, вы захотите послушать нашу беседу. Через наше устройство в стене. На тот случай, если мне понадобится свидетель.

– Пф!

– Да, знаю. Я вовсе не хочу подстегивать события, но у нас вот уже две недели не было клиентуры…

Он хмуро посмотрел на меня. Подняться с кресла и подойти к дыре в стене было для него непереносимой физической нагрузкой. Однако это пойдет ему только на пользу и для здоровья, и потому, что он может заполучить клиента, хотя сама мысль о том, что придется работать, ему ненавистна. Он тяжко вздохнул, с сердитым видом пробормотал «К черту все!», оперся ладонями о край стола, отодвинул назад кресло, поднялся и пошел.

Дырка в стене была проделана на уровне глаз, в восьми футах от письменного стола Вульфа. Со стороны кабинета она была замаскирована картиной, изображавшей красивый водопад. Я дал Вульфу минуту, чтобы устроиться, затем открыл дверь и сказал:

– Садитесь сюда, Лэдлоу, здесь вам будет удобнее.

С этими словами я подвинул ему кресло и сам уселся напротив.

5

Лэдлоу сел и уставился на меня. Так он глазел три секунды. Шесть секунд. Очевидно, он нуждался в искре, чтобы воспламениться и заговорить. Я поспешил ему навстречу.

– Мне кажется, вечер удался до определенного момента, не так ли? Даже дискуссия о протоколе.

– Я уже ничего не помню. – Он наклонился вперед. Волосы его были в прежнем беспорядке. – Послушайте, Гудвин. Я хочу задать вам прямой вопрос и надеюсь, что вы мне ответите так же прямо. Не вижу оснований, почему бы вам не ответить.

– Возможно, что и я не увижу. Что вам угодно спросить?

– О том, что вы сказали вчера… Что девушка была убита. Вы заявили об этом не только нам, но и полиции и окружному прокурору. Сообщу вам конфиденциально, что у меня есть друг, который передал мне кое-какую информацию. Как я понимаю, они были готовы признать, что смерть Фэйт Ашер произошла в результате самоубийства, и прекратить расследование, если бы не вы, поэтому ваши доказательства должны быть весьма весомыми. Вот мой вопрос: какие у вас основания для вашего заявления?

– Ваш друг не рассказал об этом?

– Нет. Или не хотел, или не мог.

Я положил ногу на ногу.

– Что ж, я тоже не могу этого сказать. Скажу только, что я рассказал об этом полиции, окружному прокурору и мистеру Вульфу, этого вполне достаточно.

– А мне вы не скажете?

– Пока нет. Согласно протоколу.

– А вам не кажется, что люди, замешанные в это дело только потому, что они там оказались, имеют право это знать?

– Конечно. Они имеют полное право потребовать, чтобы полиция объяснила, почему она ведет расследование свершившегося как убийство, когда все говорит о том, что произошло самоубийство. Но спрашивать об этом меня они не имеют права.

– Понимаю. – Он задумался. – Но полиция отказывается…

– Да, знаю. Мне приходилось иметь с ними дело. Только недавно у меня была встреча с инспектором Кремером.

Он уставился на меня. Еще четыре секунды.

– Вы профессиональный детектив, Гудвин. К вам обращаются за услугами и платят за это. Единственно, что мне нужно, так это информация, ответ на мой вопрос. Я уплачу вам пять тысяч долларов. Деньги у меня при себе. Конечно, я хотел бы получить точный ответ.

– За пять тысяч вы вполне заслуживаете этого. – Он сверлил меня глазами. – Пять тысяч наличными будут мне очень кстати. Жалованье, которое я получаю у мистера Вульфа, весьма скудно. И все же я вынужден ответить «нет», даже если вы удвоите сумму. Так обстоит дело. Лишь когда полиция придет к какому-либо решению в отношении моей правоты или неправоты, я буду волен все рассказать вам или кому угодно. Но если я сделаю это теперь, они заявят, что я повредил официальному расследованию, и вмешаются в мои личные дела. А если я лишусь лицензии частного детектива, то ваши пять тысяч недолго прокормят меня.

– Десять прокормят вдвое дольше.

– Но все равно не вечно.

– У меня издательское дело. Я дам вам работу.

– И вскоре уволите. Я не такой уж великий словотворец.

Он смотрел на меня в упор.

– А можете ли вы сказать, насколько основательны причины, по которым вы считаете, что было совершено убийство? Достаточно ли они весомы, чтобы их не могла опровергнуть такая влиятельная женщина, как миссис Робильотти?

Я кивнул.

– Да, скажу. Они оказались достаточно весомы, чтобы вынудить инспектора Кремера приехать сюда несмотря на то, что он провел бессонную ночь.

– Понимаю. – Он потер ладони о подлокотники кресла, затем – к моему облегчению – перевел взор с меня на пятно на ковре. – Значит, вы сказали об этом только полиции, окружному прокурору и Ниро Вульфу. Я хочу поговорить с Вульфом.

Я поднял брови.

– Не знаю…

– Чего вы не знаете?

– Не знаю, захочет ли… – Я умолк, скривил губы. – Он не любит совать нос в дела, в которых я лично замешан. К тому же он очень занят. Но я узнаю. – Я поднялся с места и направился к двери. – Никогда нельзя заранее сказать, как он решит.

Открыв дверь в кабинет, я кивком поманил Вульфа. Он последовал за мной на кухню. Когда дверь за ним закрылась, я заговорил:

– Должен извиниться перед вами за мою остроту по поводу жалованья. Я забыл, что вы слушаете.

Он хмыкнул.

– У тебя отличная память и не пытайся умалить ее. Что этот человек хочет от меня?

Я подавил зевоту.

– Спросите что-нибудь полегче. Если бы я хоть немного поспал, то еще рискнул бы гадать, но сейчас я стараюсь только не заснуть. Возможно, он хочет опубликовать вашу автобиографию. Или сделать из меня посмешище, доказав, что произошло самоубийство.

– Я не желаю видеться с ним. Ты уже дал объяснение моему отказу, ты лично замешан в этом деле.

– Да, сэр. Но я лично замешан только в доходах вашего детективного агентства. Так же как и Фриц. Так же как и парень, который прислал вам письмо из Новой Гвинеи.

Он рыкнул, словно лев, понявший необходимость покинуть свое уютное логово, чтобы отправиться за пропитанием. Согласен, лучшим сравнением был бы слон, но слоны не рычат. Фриц, который готовил морские моллюски, начал тихо напевать какой-то мотив, по-видимому, довольный тем, что у нас появится клиент. Вульф взглянул на него, потянулся за моллюском, сунул его себе в рот и принялся жевать. Я растворил дверь и придержал ее, он проглотил моллюска и лишь затем прошел в дверь.

Он не любит пожимать руки незнакомым людям Когда мы вошли в кабинет и я представил ему Лэдлоу, он только кивнул, направляясь к своему столу. Я предложил Лэдлоу занять красное кожаное кресло и прошел к своему месту. Когда я садился, Лэдлоу высказал предположение, что Гудвин, то есть я, уже рассказал Вульфу, кто он. Вульф ответил – да, рассказал.

Взор Лэдлоу был устремлен теперь на Вульфа.

– Я хочу, – начал он, – обратиться к вашей помощи. Предпочитаете ли вы получить предварительный гонорар наличными или чеком?

Вульф покачал головой.

– До тех пор, пока я не приму вашего предложения – ни так, ни этак. Что вы хотите поручить мне?

– Раздобыть для меня кое-какую информацию. Вам известно, что произошло в доме миссис Робильотти вчера вечером. Вам известно, что девушка по имени Фэйт Ашер умерла от яда. Вам известны обстоятельства, указывающие на то, что она покончила с собой, не так ли?

Вульф ответил утвердительно.

– А знаете ли вы, что следствие ведется по подозрению в убийстве?

Вульф ответил утвердительно.

– Следовательно, у полиции должны быть данные о каких-то обстоятельствах, не известных ни мне, ни всем остальным, присутствовавшим на этом ужине. Не знаю, что именно, – мне не говорят, хотя я заинтересованное лицо (только потому, правда, что я там присутствовал) и имею законное право это знать. Вот какую информацию я прошу вас достать для меня. Я немедленно выдам вам задаток и оплачу любой счет, который вы почтете справедливым представить.

Зевота больше не донимала меня. Должен признаться, что я был восхищен его нахальством. Конечно, он не мог знать, что Вульф слышал весь наш разговор, но должен был допустить, что я сообщил Вульфу о предложении, которое он мне сделал, и вот он глядел прямо в глаза Вульфу и был согласен на любой гонорар, тогда как со мной его предел был десять тысяч! Ну и нахал! Поневоле я вынужден был восторгаться им.

Уголки рта Вульфа загнулись кверху.

– Только и всего? – произнес он.

Лэдлоу кивнул.

– Мистер Гудвин рассказал мне о предложении, которое вы ему сделали, – продолжал Вульф. – Не знаю, отнестись ли мне с уважением к вашему упорству или сожалеть о вашей наивности… Во всяком случае, я вынужден отказаться от вашего предложения. Я уже знаком с информацией, которую вы добиваетесь, но я получил ее от мистера Гудвина конфиденциально и не могу ее разглашать. Очень сожалею…

– Ради Господа Бога, что за великая тайна вокруг этого дела? – вскричал Лэдлоу. – Чего вы боитесь?

Вульф покачал головой.

– Мы ничего не боимся, мистер Лэдлоу, просто мы соблюдаем осторожность. Когда обстоятельства требуют от нас, чтобы мы ссорились с полицией, мы не останавливаемся перед этим. В данном случае мистер Гудвин оказался замешан в деле только потому, что случайно оказался на месте происшествия, точно так же, как и вы, а я уж и вовсе не имею к этому никакого отношения. Здесь не вопрос страха или предубеждения. Просто я сторонний человек. Обещаю не сообщать полиции о предложениях, которые вы сделали мистеру Гудвину и мне, чтобы не возбуждать их любопытства в отношении вас, так как допускаю, что вы сделали эти предложения, доверяя нам. Я не могу в ответ на ваше доверие ответить вам злом.

– Но вы же отказали мне!

– Да. Решительно. В данных обстоятельствах у меня нет иного выбора. Другое дело мистер Гудвин. Он отвечает за себя.

Лэдлоу повернулся ко мне, и вновь я ощутил его пристальный взгляд. Я не имел ничего против, если бы он повторил свое предложение, с единственной поправкой, что он доверит мне самому назначить сумму гонорара. Однако даже если такое намерение и было у него, он его отверг, увидев на моем лице непреклонную решимость. Поглядев на меня в течение восьми секунд, он поднялся с кресла. Я подумал, что он покидает поле боя и Вульфу не придется приниматься за работу, но не тут-то было. Он хотел только поразмышлять и спросил: «Могу ли я иметь минуту на раздумье?» – и когда Вульф ответил, что да, повернулся к нам спиной и прошаркал по ковру до самого дальнего угла кабинета, где перед книжными полками стоял большой глобус. Он стоял и вертел глобус по крайней мере вдвое больше времени, чем просил. Наконец он повернулся к нам и вновь занял свое место в красном кожаном кресле.

– Я должен поговорить с вами конфиденциально, – обратился он к Вульфу.

– Мы так и разговариваем, – ответил Вульф. – Если вы имеете в виду беседу наедине, то нет. Если бы мистер Гудвин не пользовался моим доверием, он не был бы здесь. Его уши – мои уши, а мои – его.

– Это не вопрос доверия. Я хочу рассказать вам то, о чем никто на свете не знает, кроме меня. Я иду на риск и не желаю удваивать его.

– Вы его и не удваиваете, – Вульф сохранял терпение. – Если бы даже мистер Гудвин оставил нас наедине, я бы сделал ему знак подслушивать нас из соседней комнаты при помощи одного хитроумного приспособления, поэтому он может присутствовать с тем же успехом.

– Вы не желаете облегчить мое положение!

– И не собираюсь. Я только делаю его терпимым.

На лице у Лэдлоу появилось такое выражение, будто ему снова надо было поразмыслить, но он справился с этим без помощи глобуса.

– Я не могу обратиться с этим делом к моему адвокату и ни в коем случае не обращусь к нему. Но даже если бы обратился, это оказалось бы ему не по зубам. Я думал, что вообще ни к кому не смогу обратиться за помощью, и затем вспомнил о вас. У вас репутация кудесника, а только Богу известно, как я нуждаюсь в нем. Во-первых, я хочу узнать, почему Гудвин считает, что это было убийство, но, очевидно, вы не хотите… Да, чуть не забыл…

Он вынул из кармана перо и чековую книжку, которую положил на маленький столик, стоявший обок него, и что-то написал. Оторвав чек, он просмотрел его, поднялся, положил на письменный стол перед Вульфом и вновь уселся на место.

– Если двадцати тысяч в качестве аванса на необходимые расходы и гонорар мало – скажите, – произнес он. – Знаю, вы еще не дали согласия взять на себя мое поручение, но я не уйду отсюда, пока вы не согласитесь. Я прошу вас сделать так, чтобы в результате расследования не был предан гласности определенный факт моей биографии. Я хочу, чтобы вы уладили все так, чтобы мне не было предъявлено обвинение в убийстве.

Вульф хрюкнул.

– Я не могу дать гарантии ни в том, ни в другом.

– Я не ожидаю этого. Никаких чудес от вас тоже не ожидаю. Я хочу, чтобы вам были ясны два положения: первое, если Фэйт Ашер была убита, то я не убивал ее и не знаю, кто это сделал, и, второе, мое личное убеждение заключается в том, что она покончила с собой. Я не знаю причин, по которым мистер Гудвин подозревает убийство, но я уверен, что он заблуждается.

Вульф снова хрюкнул.

– Зачем же в таком случае вы появились здесь в столь возбужденном состоянии? Ведь вы убеждены, что произошло самоубийство. Хотя полиция зачастую все путает, но бывает, что и добивается истины. Бывает.

– В том-то и несчастье, что бывает. На этот раз они могут разузнать об одном событии, случившемся в моей жизни, и в таком случае предъявят мне обвинение в убийстве. Может быть и так.

– В самом деле? Должно быть, это было экстраординарное событие. Если вы хотите мне довериться, я должен предварительно заметить: вы еще не являетесь моим клиентом, но даже если бы вы им были, признание клиента частному детективу в преступлении не может быть сохранено детективом в тайне от властей. Здесь не может быть никаких исключений, мистер Лэдлоу. Второе – я не могу принять ваше поручение, пока не знаю об этом событии в вашей жизни. Однако добавлю, что если я приму ваше предложение, то сделаю все возможное для защиты интересов клиента.

– Признаюсь, я в отчаянии, Вульф, – сказал Лэдлоу и откинул назад волосы, но для того, чтобы привести в порядок его шевелюру, требовалось куда больше усилий. – Я в отчаянии, но уверен, что вы согласитесь, никаких оснований отказать у вас нет. То, что я расскажу вам, не знает ни один человек на свете. Я совершенно уверен в этом, в том-то и вся загвоздка.

Он снова провел рукой по волосам.

– Я не горжусь тем, о чем хочу вам рассказать… Мне тридцать один год. Полтора года назад я как-то зашел в магазин Кордони на Мэдисон-авеню за цветами. Продавщица оказалась весьма привлекательной, и я пригласил ее поужинать со мной. Это была Фэйт Ашер. Через десять дней у нее начинался отпуск, я сумел уговорить ее провести отпуск со мной в Канаде. Я не назвался настоящим именем и убежден, что она не знала, кто я. Она была свободна всего одну неделю и по возвращении из Канады вновь приступила к работе у Кордони, а я отправился в Европу и отсутствовал два месяца. Вернувшись, я не собирался возобновлять отношений с Фэйт, но и причин избегать ее у меня не было, и однажды я заехал за цветами в магазин Кордони. Она была там, но не удостоила меня даже взглядом. Сказала только, чтобы в следующий раз я попросил обслужить меня другого продавца.

– Предполагаю, что вы считаете все это существенным? – перебил Вульф, когда Лэдлоу сделал паузу.

– Да. Я хочу, чтобы вы точно знали, как все было. Я не люблю чувствовать себя должником, особенно перед женщинами, поэтому дважды звонил ей, желая встретиться и обо всем переговорить, но она отказалась. Я оставил свои попытки и перестал посещать магазин Кордони. Но несколько месяцев спустя, дождливым апрельским днем, оказавшись в том районе и нуждаясь в цветах, я заехал туда, Фэйт я не увидел. Ничего не спрашивая, я купил цветы и уехал. Упоминаю все эти подробности, потому что они помогут вам определить, каковы шансы у полиции докопаться до всего этого.

– Переходите к существу дела, – пробормотал Вульф.

– Хорошо, но вам нужно знать о том, как я узнал, что она находится в «Приюте Грантэма» «Приют Грантэма» был учрежден для…

– Знаю.

– Значит, объяснять не нужно. Через несколько дней после того, как я обратил внимание на ее отсутствие в магазине Кордони, один мой приятель, Остин Бэйн, племянник миссис Робильотти, рассказал мне, что накануне ездил по поручению своей тетушки в «Приют Грантэма» и видел там одну особу, с которой был случайно знаком. Он сказал, что, возможно, и я знаю ее – девушку с овальным личиком и зелеными глазами, служившую у Кордони. Я ответил что не припоминаю. Но я…

– Не чувствовалось ли в тоне мистера Бэйна какого-нибудь намека?

– Нет. Я не задумывался над этим, но уверен, что никакого. Однако я удивился. Вполне естественно. После поездки в Канаду прошло всего восемь месяцев, и я не верил, что она столь легкомысленная особа. Я решил обязательно повидаться с ней. Хочу думать, что главной причиной такого решения являлось чувство долга, но не отрицаю, что хотел также разведать, не узнала ли она, кто я, и кому рассказала обо мне. Готовясь к свиданию с ней, я принял все меры предосторожности. Рассказать вам об этом?