4

«Погружение» компьютеров в cyberspace должно включать также возникновение «вокруг них» модели «окружения» или, если предпочитаете, «окружающей среды». В противном случае было бы неизвестно, откуда, как и почему модель «начального компьютера» должна приобрести некую «мотивацию» («ЦЕЛЬ»), чтобы он начал превращаться в более совершенного «потомка», блистающего способностями! Я думаю, что здесь может оказаться необходимой стратегия, заимствованная у естественной эволюции, а суть ее заключается в том, что эволюция действует МАССОВО-СТАТИСТИЧЕСКИ, поскольку ОБЯЗАНА так действовать. Эта обязанность следует из «жестокости» селекции и отбора («если не приспособишься, если не усовершенствуешься, то погибнешь»).

Поэтому во всей одушевленной природе преобладает такой, казалось бы, расточительный избыток, прежде всего в сфере РАЗМНОЖЕНИЯ. Миллиарды яйцеклеток, миллиарды сперматозоидов, миллиарды спор, миллиарды инфузорий, миллиарды и триллионы — поскольку 99 % гибнет, не вступив в процесс эмбрионального развития или прорастания растения из семени, и, однако, в конце концов дуб вырастает в гиганта, поскольку его родитель щедро рассыпал и рассеял желуди. Итак, ЭТУ методику щедрого излишка, которую мы встретили уже там, где компьютерные программы игры в шахматы «сцепились» с людьми — гроссмейстерами мирового класса, — эту методику, вероятно, придется применить в cyberspace. А для того чтобы она могла начать свою борьбу, управляемое, доступное для моделирования пространство должно обрести соответствующие комбинаторные, логические и математические размеры («Емкость» для brute force).

5

Я уже когда-то писал о том, что в мыслях я поступаю так же, как шимпанзе в экспериментах психолога Кёлера: обезьяна находится в помещении, в котором с потолка свисает банан, а вокруг довольно хаотично разбросаны разные пустые коробки, и шимпанзе, если он не слишком глупый, в итоге находит решение: устанавливает ящик на ящик, забирается на самый верхний и таким способом достает банан.

Разумеется, само перемещение проектной информационной работы из реального пространства, в котором программируют software и занимаются архитектурой процессов другие специалисты, в глубь пространства, называемого сегодня cyberspace, не является еще увертюрой к «выращиванию информации». Самое большее — это перемещение определенной части умственной работы людей в область псевдоумственной работы машин. (Обратим внимание, что с «искусственным интеллектом» все это направление имеет очень немного общего, если вообще что-либо имеет.) Что дальше? Здесь я уже могу заметить, что так же, как шимпанзе Кёлера, я начал устанавливать одни ящики-гипотезы на другие, но дорога к потолку, на котором метафорически осуществляется «выращивание информации», все еще далека. Информация, используемая как эмпирически или хотя бы только логически составленное «понимание» определенного явления, процесса, «вещи», может как возникнуть в массе менее или более научных, «неудачных», пугающих «проектов», так и подвергнуться такому отсеву, который соответствует СЕЛЕКЦИИ на «максимальную жизнеспособность» в естественной эволюции. Как приступить к такому отсеву — это вопрос, который сразу переносит нас, возможно, в самую трудную сферу науковедения, туда, где гостит метанаука с метатеориями, где решается, как возникают, как развиваются и как умирают научные теории. Мы уже знаем, благодаря Попперу, что теорию можно опровергнуть при столкновении с перечеркивающим ее экспериментом, но ее нельзя утвердить (верифицировать) так, чтобы она осталась для нас неизменной, безупречной и «вечной» правдой. Поэтому и после «выращивания познавательной информации» нельзя будет, как я предполагаю, ожидать какой-то абсолютно точной безупречности. Вероятно, оно только поддержит человека — станет еще одним инновационным помощником в поздней эпохе развития (или же саморазвития, не знаю) компьютеров. И говоря уже совсем в общих чертах, «информации» как «чистого дистиллята» быть не может. Информация всегда возникает, кристаллизуется и накапливается как очень похожая на правду, размещаясь на носителях — ими являются гены у живых существ, диски в компьютерах, страницы книг, конфигурации синаптически связанных нейронных сетей (например, в мозге). Действительно, именно в мозге могут также располагаться как «мемы» (по Докинсу) бесчисленные бредни, нелепости, глупости. Но это особый разговор.

6

Из простого приличия (или порядочности) я должен признать, что картина будущего «выращивания информации», очищенная, ясное дело, от ошибок и глупостей, остается более чем нечеткой: собственно говоря, я не смог и не смогу сказать, какое должно возникнуть соотношение этого «выращивания» с реальным миром. Это значит, что первый исследовательский импульс, как я до сих пор вижу, исходит не изнутри cyberspace, рождающего программы и компьютеры (следующих поколений), а от покровителей этого замкнутого в электронике «мира», представляющего высококогерентное, путаное, но и упорядоченное некое «целое». Или здесь вновь надо апеллировать к человеку как к исследователю: его любопытство, его заинтересованность создают МОТИВАЦИЮ, которой самоорганизующемуся «машинному псевдомышлению» на этом этапе постоянно еще не хватает. Или говоря несколько иначе, я стараюсь идти небольшими шагами в будущее. Наверное, эти шаги сейчас меньше, чем те, сделанные более тридцати лет назад. Тогда концепцию «выращивания информации», которая подвернулась мне как sui generis инверсия стратегии дарвиновской эволюции, я опубликовал смело, поскольку был почти уверен, что НИ ДО ЧЕГО ТАКОГО, о чем я писал в той книге («Сумма технологии»), я не доживу. Тот факт, что на склоне моей жизни «фантоматика» начала реализовываться как «виртуальная действительность», то, что мои дерзости, отражающие надежды и угрозы ГЕННОЙ ИНЖЕНЕРИИ, также попали на полосы ежедневных газет, не только не придал мне смелости, а, наоборот, поразил, лишил уверенности и сделал более осторожным в каждой попытке прогнозирования, поскольку польза, получаемая людьми от этих достижений, которые перестают быть фантазиями и иллюзиями, эта польза кажется мне все более подшитой примитивизмом дешевого развлечения и порожденной то ли коммерциализацией, то ли ЗЛОМ, стремящимся к власти.

Искусственный неинтеллект[122]

1

Я не знаю, почему повторяющейся темой в моей Science Fiction и футурологических текстах уже очень давно стали насекомые. Точнее говоря, не столько насекомые как живые биологические создания, а их различные копии или искусственные эквиваленты, сконструированные для самых разных целей и наделенные мною самыми разными формами. В романе «Непобедимый» они появляются как «черный дождь» или «черная туча», и хотя поодиночке они микроскопичны, объединяясь, могут производить огромную энергию, с помощью которой побеждают все боевые средства крейсера. Но это только пример: неоднократно бывало так, что определенная концепция, сначала выдуманная мною и введенная в фабулу произведения SF, затем вводилась в дискурсивные тексты, которые можно было бы назвать «наполовину фантастическими» и «наполовину прогностическими». Так в 1982 году я написал как составную часть «Библиотеки XXI века» произведение под названием «Weapon Systems of the XXI Century» и в этом, содержащем будто бы прогноз тексте, мы наталкиваемся на следующее описание, которое я дословно процитирую (по польскому изданию, «Wydawnictwo Literackie», Краков, 1986, но текст сначала появился на немецком языке).[123]

2

«(…) крупногабаритное оружие — бронетранспортеры, орудия, ракеты, тягачи, танки, наземные и подводные, и прочее новейшее, то есть появившееся в конце ХХ века тяжелое вооружение — все еще дорожало… Эта последняя стадия военной бронегигантомании исчерпала себя в середине столетия; наступила эпоха ускоренной микроминиатюризации под знаком искусственного НЕИНТЕЛЛЕКТА.

Трудно поверить, но лишь около 2040 года информатики, специалисты по цифровой технике и прочие эксперты стали задаваться вопросом, почему, собственно, их предшественники так долго оставались слепыми настолько, что per fas et nefas[124] и при помощи brute force пытались создать искусственный интеллект. Ведь для огромного большинства задач, которые выполняют люди, интеллект вообще не нужен. Это справедливо для 97,8 % рабочих мест как в сфере физического, так и умственного труда.

Что же нужно? Хорошая ориентация, навыки, ловкость, сноровка и сметливость. Всеми этими качествами обладают насекомые. Оса вида сфекс находит полевого сверчка, впрыскивает в его нервные узлы (ганглии) яд, который парализует, но не убивает его, потом выкапывает в песке нужных размеров норку, кладет рядом с ней жертву, заползает в норку, чтобы исследовать, хорошо ли она приготовлена, нет ли в ней сырости или муравьев, втаскивает сверчка внутрь, откладывает в нем свое яичко и улетает, чтобы продолжить эту процедуру, благодаря которой развившаяся из яичка личинка осы может до своего превращения в куколку питаться свежим мясом сверчка. Тем самым оса демонстрирует превосходную ориентацию при выборе жертвы, а также при выполнении наркологическо-хирургической процедуры, которой подвергается жертва; навык в сооружении помещения для сверчка; сноровку при проверке того, обеспечены ли условия для развития личинки, а также сметливость, без которой вся последовательность этих действий не могла бы осуществиться. Оса, быть может, имеет достаточно нервных клеток, чтобы с не меньшим успехом водить, например, грузовик по длинной трассе, ведущей из порта в город, или управлять межконтинентальной ракетой, только биологическая эволюция запрограммировала ее нервные узлы для совершенно иных целей.

Понапрасну теряя время на попытки воспроизвести в компьютерах функции человеческого мозга, все новые поколения информатиков, а также профессоров-компьютероведов (professors of computer science), с упорством, достойным лучшего применения, не желали замечать устройств, которые были миллион раз проще мозга, чрезвычайно малы и чрезвычайно надежны. Не ARTIFICIAL INTELLIGENCE, но ARTIFICIAL INSTINCT[125] следовало воспроизводить и программировать в первую очередь, потому что инстинкты возникли почти за миллиард лет до интеллекта — очевидное свидетельство того, что их сконструировать легче. Взявшись за изучение нейрологии и нейроанатомии совершенно безмозглых насекомых, специалисты середины XXI века довольно скоро получили блестящие результаты. Их предшественники и вправду были слепы, если не задумались даже над тем, что, например, пчелы, создания, казалось бы, примитивные, обладают, однако ж, собственным и притом наследуемым языком. С его помощью рабочие пчелы сообщают друг другу о новых местах добывания корма; мало того, на своем языке сигналов, жестов и пантомимы они показывают направление полета, его продолжительность и даже приблизительное количество найденной пищи. Речь, разумеется, шла не о том, чтобы строить из неживых элементов типа CHIPS или CORN «настоящих» ос, мух, пауков или пчел, а лишь об их нейроанатомии с заложенной в нее последовательностью запрограммированных действий, необходимых для достижения заранее намеченной цели. Так началась научно-техническая революция…

Когда интеллектроника уже создала микрокалькуляторы, своими размерами успешно соперничавшие с брюшными узлами шершней и комаров, энтузиасты Artificial Intelligence все еще сочиняли программы, позволявшие компьютерам вести глуповатые разговоры с не очень сообразительными людьми, а наиболее мощные среди вычислительных мамонтов и гигантозавров побивали даже шахматных чемпионов — не потому, что были умнее их, а потому, что считали в миллиард раз быстрее Эйнштейна».

Вышеприведенную цитату я взял из текста, который серьезным предсказанием не являлся, поскольку направлял всю проблематику «искусственного инстинкта» в сторону такого ее военного применения в приближающемся столетии, которое заменит «живые военные силы».

3

Но вот передо мной статья о «живых машинах», названных БИОМОРФАМИ, написанная учеными из лаборатории в Лос-Аламосе для российского журнала «Природа» (номер за апрель 1995 года). Авторам, которые на самом деле конструируют различных насекомоподобных, наделенных «инстинктом» биоморфов-микророботов, кажется, что они первыми создали эту концепцию. Что же делать? Цитата, открывающая настоящее эссе, свидетельствует, что автоматизацию инстинктов и их инкорпорацию в псевдонасекомых я выдумал 13 лет назад. Ясное дело, я не располагал ни компьютерами, ни какими-либо псевдонейронами, ни лабораториями, ни коллективом сотрудников — иначе, чем на бумаге, я ничего не был в состоянии создать.

Но в любом случае могу сказать, что ошибся я единственно в том, что предполагал создание микророботов, наделенных «инстинктами», ТОЛЬКО где-то в середине XXI века, а тем временем первые шаги были сделаны уже теперь.

Биоморфы (сокращение происходит от BIOlogical MORPHology) существуют уже в достаточном количестве вариантов или, как хотелось бы сказать, экспериментальных «видов». Конструкция образцов объединяет три части. Во-первых, механическую часть, которая соответствует «перипатетической» системе конечностей (насекомого), а это обычно «ноги» с небольшой степенью свободы (как у членистоногих насекомых: они в основном сложены из не очень гибких элементов, кроме весьма своеобразных исключений, существующих в живой природе). Эти ноги ведут себя, говоря упрощенно, как независимое дополнение вездехода: они самостоятельно приспосабливают свою динамику и к территории, и к положению остальных ног.

Во-вторых, «нейронное ядро», соответствующее нервным узлам насекомых. «Ноги» снабжены внутренними и внешними датчиками (внешние соответствуют тактильным органам чувств, внутренние являются эквивалентами проприоцепторов, которые извещают центр управления — у человека это был бы мозг — о положении тела относительно конечностей и конечностей относительно тела благодаря измерению натяжения и расположению отдельных мышечных групп).

Зрение и слух у простейших биоморфов полностью излишни. Поэтому, в-третьих, мы ограничиваемся сенсорами контакта и дистанции (у многих насекомых такими сенсорами будут «усы»). Общая картина в ходе движения, соответствующая рельефу местности, возникает благодаря обратной связи со всеми подвижными частями конечностей (что регулируется отдельными приводами), и эта, возможно, простейшая «картина внешнего мира» синхронизирует сигналы для моторчиков, двигающих ноги.

Благодаря теории динамических систем известно, что НЕ следует слишком сильно связывать между собой сборочные узлы машины с нелинейной характеристикой, если их совокупность должна обеспечивать сохранение черт самоорганизации. Машины из Лос-Аламоса с точки зрения системного единства ведут себя как слабо связанные параллельные компьютеры. Благодаря этому можно повредить до 80 % такого биоморфа, который, несмотря на это, по-прежнему будет пытаться двигаться (что имеет эквиваленты в поведении и строении настоящих насекомых).

4

До сих пор экспериментировали с двумя вариантами представления в машине внешнего мира. В одном варианте картины этого мира нет вообще — такая машина не анализирует окружение, но может двигаться как кибернетическая «черепаха» — от препятствия к препятствию случайным образом. В другом варианте картина программируется, и машина располагает ею в значительной детализации (карты), но при этом легко может зайти в тупик или попасть в аварию, если запрограммированное окружение расходится с действительностью. В поведении биоморфов есть много черт, которые мы готовы приписывать не только «смышлености», но даже разумности. Авторы этих трудов подчеркивают, что «правила выживания» биоморфов не имеют ничего общего с так называемыми «законами роботехники» Айзека Азимова («Во-первых, защити человека, во-вторых, слушай человека, в-третьих, проявляй самосохраняемость»). Как пишут авторы: «это хорошо для фантастики, но не для машин, которые должны „выживать“».

В Лос-Аламосе разработали иную тройственную программу: машина должна, во-первых, «бороться за существование» (аналогия с главным законом эволюции по Дарвину), во-вторых, должна получать больше энергии, чем расходует, и, в-третьих, машина должна передвигаться самостоятельно.

Говоря кратко, речь идет о векторах ЗАЩИТЫ, ПОЛУЧЕНИЯ ЭНЕРГИИ И ДВИЖЕНИЯ. Длина каждого из векторов соответствует потенциалу его действия в данной области.

Работа американцев довольно обширна. Не вдаваясь в технические подробности и вопросы программирования, я ограничусь перечислением некоторых уже созданных биоморфов — это turbot, beamant, walkmansolar (питается солнечной энергией) прыгун, triped (трехног), biped (двуног), spider (паук), horse (конь), rover и т. д. Всего их уже создано несколько десятков.

Существуют также биоморфы, живущие «общественно». Авторы сообщают, что в конце 1993 года в их «Парке юрских роботов» жило сорок роботов двенадцати разных видов, питающихся солнечной энергией. Можно было наблюдать объединение их в группы, битвы, совместные сражения с особенно «агрессивными» экземплярами, возникновение иерархии доминирования при потреблении энергии, но не было следа совместных действий (коллективных).

Однако же кооперация считается непременным шагом, достижимым и желательным. Проектируются «микронные машины», колонии микронных машин и, наконец, «наномашины», которые могли бы функционировать внутри клеток живых организмов. Необычным кажется то, что число нейронных элементов может быть очень мало: иногда хватает ДВУХ. Оказывается даже, что уменьшение количества нейронов в «ядре» может разнообразить поведение и способствует «выживанию»…

5

Всю креационную проблематику столь открытого и столь нового пространства я, естественно, могу здесь только обозначить. Тот факт, что именно такое новое направление трудов в сфере «неразумного интеллекта» (ибо можно и такими словами назвать направление работ над самостоятельными и самодействующими машинами) я предвидел давно, демонстрирует своего рода всеобщее ослепление убежденностью, что ничего не может быть важнее в конструктивной информатике, чем соревнование с человеческим мозгом. Однако поскольку велосипеды созданы не «по образцу страуса», а самолеты — не по образцу птиц (в отличие от орнитоптеров, над которыми напрасно трудились в XIX веке), а лошадь не удалось смоделировать при помощи какого-нибудь «педипулятора», мне казалось, что желание повторить в электронном материале человеческий мозг с его эмоциональной жизнью, с его сознанием и подсознанием было всегда немного «на вырост» и следовало из нашего слишком хорошего мнения о человеческом мозге: что будто бы ничего не может быть разумно ИНАЧЕ, разумно БОЛЕЕ, «осмысленно безрассудно», что никто не может ни в какой области равняться с человеком или моделировать хотя бы некоторые из его функций. Естественно, я не считаю, что «искусственный инстинкт» должен быть родственен моему «выращиванию информации», о котором я здесь уже писал. Эти сферы как бы параллельны. Важнейшей проблемой мне всегда казалось, возможно, неопределенное в силу объективных причин (вызванных актуальным невежеством) предвидение и ВИДЕНИЕ такого пространства инновационного творчества, которое лежит перед нами, которое у нас перед носом (как сидящая на нем муха), но которое мы не в состоянии увидеть. Я уверен, что микророботы и их потомство окажутся областью захватывающих достижений и многообразной специализации. В том числе, как я уже писал, и в военной сфере. Однако туда я углублялся бы сегодня неохотно, поскольку опасности, уже, к сожалению, не фантастические, выглядывают из-за вершин наступающих лет быстрее, чем нам бы хотелось.

6

В конце я добавлю такое общее и предостерегающее замечание. Вступая на дорогу, а точнее говоря — сначала только на тропинку новых технологических решений, мы становимся, не зная об этом, лицом к лицу перед опасностями, которые предсказателям даже не снились. Джинн атомной энергии, выпущенный из нуклонов, уже не поддается попыткам впихнуть его обратно в первоначальное укрытие. От микроразмерной роботехники мы также можем ожидать много неизвестных нам услуг, но также много неиспытанных еще несчастий.

7

Отрезвляющему принижению этого моего «насекомого» прогноза, который начал осуществляться, должны послужить следующие замечания. Во-первых, насекомые, как и все, что составляет живую природу, не служат ничему (хотя могут быть, как, например, пчелы, использованы нами). Но в целом живые создания не имеют никакой цели существования, кроме дарвиновской — выживание наиболее приспособленных. Следовательно, и биоморфы не годятся сейчас для чего-либо, они — «машины только для существования». Во-вторых, насекомые размножаются и благодаря этому проложили свою богатую видами эволюционную колею. Ясное дело, чтобы размножаться, нужно располагать специально ориентированными системами организма, которые именно среди насекомых проявляются своей необычайной разнородностью в многоэтапности жизни (от яйцеклетки, гусеницы, личинки в разных жизненных средах через метаморфозы до зрелой формы, способной к размножению). Для биоморфов трудно ожидать чего-то аналогичного. Простейшей их задачей могла бы быть борьба, связанная с авторазрушением, и потому я посвятил ей текст, процитированный во вступлении. Но «мотивацию», как сито, селекционно управляющее программой существования, мы можем в принципе включать в программы будущих биоморфов, и это означало бы, говоря очень кратко и метафорично, «выход из шаблона насекомых» в направлении, которого сегодня мы не можем еще придумать, так же, как ни один внеземной разум не сумел бы в мезозойскую эру «додумать» современного человека — homo sapiens. Тогда не было никаких предпосылок и никаких образцов в качестве указателей направлений для такого прогноза, и то же самое приходится говорить в вопросе биоморфов. Может быть, возникнут летающие формы, формы, которыми энтомологическая инженерия могла бы пользоваться в целях, которых мы не знаем, так как они еще не появились. То, что человек не является «машиной для ничего», ибо изобрел свою прометеевскую и фаустовскую основу, объясняется тем, что мы покинули страну естественной эволюции и благодаря разуму должны жить и выживать «по собственной инициативе».

Есть еще небольшой вопрос: в чем причина того, что я взял парадигму насекомого как образец для проектирования и почему столько раз к ней возвращался? Но на этот вопрос ответа я не знаю. Мне кажется, что в ожиданиях, обращенных к технологии биоморфов, я осторожнее американских ученых: если они говорили УЖЕ о «разумности», которую можно приписать биоморфическому пути, то я по-прежнему считаю, что говорить следует об «инстинкте», который, однако, может проявлять в действии ВИДИМОСТЬ некоей разумности. Различие между интеллектом и инстинктом в том, что интеллект может сам программироваться и перепрограммироваться, инстинктам же этого не дано.

Искусственный интеллект как экспериментальная философия[126]

I

1

Для ясности следует сказать, что не существует ни искусственного интеллекта, ни экспериментальной философии — существуют только зачатки, предположения и начальные связи между ними. Это положение вещей не меняет даже поток работ и книг с аналогичными названиями, в которых рассматривается теория и практика бытия, где HARDWARE и SOFTWARE выступают КАК отдельные более или менее универсальные представители (или только частные модели) ИСКУССТВЕННОГО ИНТЕЛЛЕКТА (Artificial Intelligence). Когда не существовало даже эмбриона АI, Саймон и Ньюэлл назвали свою программу «GPS»: General Problem Solver. Таких названий «на вырост» здравый смысл советует избегать, ибо что может быть лучше и универсальнее, чем «Всеобщий Решатель Проблем»? Его не было и по-прежнему нет. То же самое можно сказать и об экспериментальной философии, имея в виду и то, что у этого выражения есть привкус оксюморона, потому что философия «не знает границ», то есть она заканчивается не там, где начинается поставленная Карлом Поппером стена экспериментальной фальсификации. Философия выходит за рамки неустойчивости опытов (эмпирических, не ментальных), и это идет в различных направлениях, будь то онтология, наука о бытии (существовании), или эпистемология (наука об источниках правомочности познания).

2

Уже здесь я вынужден заявить, что не считаю не только «человеческий разум» уникальным явлением в космосе, обязательным изначально, но и все философские школы на Земле я не считаю исчерпывающим «потенциальным собранием возможных философий». Я считаю, что мы, как существа разумные, являемся подклассом собрания таких существ в Космосе, и это касается и наших философских систем.

С вышеуказанным ограничением, кроме как аподиктически, поспорить не получится. На Земле существует много религиозных верований, оформивших свою мировоззренческую ориентацию в виде философии. С точки зрения естествознания существует только одна точная наука в отличие от гуманитарных наук, где principium falsificationis experimentalis[127] применить не удастся. Для точности надо добавить, что размеры устойчивости или слабой устойчивости естественных дисциплин очень разные. В зависимости от точки зрения эволюция по Дарвину является или не является устойчивой на практике, a fortiori это касается антропогенеза, лингвогенеза и (повторяюсь) биогенеза. На вопрос, позволяет ли или не позволяет освобожденный и помещенный в физический вакуум ГЕНОМ (как «нуклеотидное плетение ДНК») в таком состоянии изоляции вывести из своей физико-химической структуры ЖИВОЙ ВИД, из которого он был взят, мы точного ответа не знаем — ни ДА, ни НЕТ. Эта неуверенность может быть ликвидирована только в процессе дальнейшего прогресса науки, и поэтому уверенно говорить, что будет так или иначе, сегодня трудно.

3

Овладение новой территорией знаний, то есть вступление в область, представляющую собой белое пятно в нашем прежнем познании, сопровождается в основном достаточно наивным оптимизмом, упрощающим проблемы и иногда являющимся редукционным. Говоря наивно, склонность к редукционизму является одной из основных черт познающего человеческого сознания, так как МЫ ЖЕЛАЕМ, чтобы было так, как говорил Эйнштейн: «Raffiniert ist der Herrgott, aber boshaft ist Er nicht». Однако надежда на это часто не оправдывается.

4

Учитывая этот фактор познания, начало исследований, у которых впереди просматривалась перспектива обладающего Разумом ИСКУССТВЕННОГО ИНТЕЛЛЕКТА как Души в Машине, было полно оптимизма. Скоро выяснилось, что он несвоевременный, а не только преждевременный.

5

Сообразительность — это способность переработки данных, полученных органами чувств, с целью максимализации возможности выживания особей и их потомства. Разум, как я думаю, является надстройкой над этой способностью животных, позволяющей выходить за границы минимального survival of the fittest: ибо мы выходим за пределы получаемой информации от органов чувств и ее интерпретации животными, что породило в человеке каузализм. Каузализм был навязываем миру везде, «где придется», например, как анимизм: между танцем для вызова дождя и дождем как осадками тоже ДОЛЖНА была существовать причинно-следственная связь, и эта динамичная схема, сохраняясь во многих религиях, как правило, в своем продолжении выходит за границы мира (в некий потусторонний мир, или в какой-нибудь метемпсихоз, или еще куда-то, туда, например, где раки зимуют). В XVIII веке Д. Юм критиковал «эвристику каузализма» как «закон самодостаточный своими доказательствами», имеющими силу логики. Эта эвристика — как считали — не следует из опыта. Это было развитие взглядов Локка, который не признавал существования знания a priori. А Кант считал, что синтетические суждения a priori возможны (как уже врожденные). Спор же был о том, справедливо ли nihil est in intellectu, quod prius non fuerit in sensu[128] или нет. По моему мнению, не надо обязательно заниматься теориями искусственного интеллекта, а скорее сравнительной нейрофизиологией животных и людей, а также их поведением в конситуативно приближенной или идентичной среде (нише), чтобы заметить, в какой степени «разумность» человеческая или нечеловеческая обусловлена внешним миром (также и в смысле imprinting[129]), ограничена («невозможностями») им и затем сформирована. Конечно, Юм, отвергая принцип каузализма как логического понятия, был прав. Впрочем, благодаря достижениям физики ХX века мы вышли уже в определенном смысле «за разум», так как МЫ ЗНАЕМ, НО НЕ ПОНИМАЕМ, например, квантовой механики, тоннельных эффектов в микромире, а также «замену местами» времени и пространства под поверхностью событий Черных Дыр в Мегамире.

6

В 90-е годы появились два достаточно разных подхода к вопросу о структуре компьютерных программ, способных понимать естественный язык. Один подход опирается на концепции лингвистической философии, второй — исходит из герменевтики. Основная идея лингвистической философии — это анализ значения слова путем его разложения на элементарные «семантические» составные смысла с использованием логического подсчета для выявления значения.

Герменевтик же видит в слове потенциальную бесконечность значений, актуальное же значение слово получает в конкретном контексте. Определенный контекст ликвидирует эту «бесконечность». В. Налимов подходил к этому вопросу подобным же образом, введя в своей книге «Вероятностная модель языка» формулу Бейеса, которая сначала определяет вероятность ОЖИДАНИЯ информации (слова), а затем выбирает для него из всей протяженности «многозначного семантического спектра» правильные смысловые места — благодаря КОНТЕКСТУ. Эту вероятностную точку зрения я считаю очень важной, потому что наше «устройство для переработки данных», то есть мозг, работает подобным образом. Наверное, в этом месте следует сделать философское отступление для утверждения, что как мало — и вместе с тем — как много мы знаем сейчас о работе нашего мозга. Так как электрическая и электрохимическая активность является только одной из «фасеток» целостности процессов мозга, то не следует думать, что модель мозга, созданная «только из электрических, цифровых вентилей», сможет равняться с живым мозгом. Я не говорю, что это невозможно, но это очень сложно: небиологические нейроны не смогут ни развиваться, ни действовать так, как биологические, дендриты и аксоны которых способны передвигаться в головном мозге словно корни растений, и я не дам голову на отсечение, что они НЕ сориентированы какими-то возникающими в мозге «ИЗОСЕМАМИ», то есть что они не направлены в своих движениях с целью соединиться таким образом, чтобы смыслы возникали и/или усиливались. Здесь очень многое можно узнать благодаря патологическим проявлениям, которые исследуют невролог и психолог. Потому что оказывается, что наш мозг устроен «многоклеточно», многоагрегатно, или, выражаясь более современно, — многомодульно, и что отдельные модули имеют относительную независимость. Благодаря этому человек с поврежденным модулем цвета все то, что видит, видит как в черно-белом кино, а активность восприятия всего, что мы замечаем, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ, гарантирована практикой ЗЕМНОЙ среды. Поэтому перед первой высадкой на Луну в США опасались, что лунный пейзаж может оказаться «непонятным и нечитаемым» для человеческого глаза, и соответствующие эксперименты показывали, что так может быть в определенных условиях. Герменевтика — особенно Хайдеггера — абсолютизирует язык, одновременно (верно) подчеркивая, что то, ЧТО язык создает, то, ЧЕМ он в своих смыслах ПОДДЕРЖИВАЕТСЯ и направляется через высказывания, происходит ВНЕ сознания: это незнание нашей лингвистической генерирующей динамики. Сложность мозга, конечно, является следствием структуры генотипа, но есть удивляющие нас факты, например, каким образом огромное количество характерных мелочей человеческого поведения (таких, как манера держать голову или характер письма) может наследоваться, если генный канал наследственной передачи для такой массы воспроизведений слишком узок. Мы объясняем это сегодня, принимая во внимание то, что, и вправду, плод в период «максимального темпа развития» вырабатывает в зародыше 250 тысяч нейронов в минуту, но направление их лучами происходит суммарно, целостно и слитно. Не может быть так, чтобы «каждый нейрон вели за ручку куда следует» — это исключено, и мы, как модельеры мозга, ограниченные системами, правда, произвольной сложности, НО ВСЕГДА ЦИФРОВЫМИ, то есть биологически мертвыми, с этим явлением не справимся.

7

Герменевтический подход, который выводится из направления современной философии, «вписывает», вводит слова в подсистемы универсальных объясняющих схем. Правда, здесь мы уже вступаем в большую область споров, потому что нельзя сказать, что мы думаем словами. Не обязательно мы думаем и предложениями. Мышление в определенной замкнутой (как fuzzy set) системе возможностей мы сможем уже смоделировать так, что подаваемое на «входы» получает осмысленный ответ на «выходах». Говоря другими словами, тест Тьюринга УЖЕ может быть «сломан» соответствующим компьютером во время диалога на соответствующую тему с соответственно подобранным партнером-человеком. (Хуже, когда «разговаривают» ДВА КОМПЬЮТЕРА между собой: тогда их «интеллектуальное» убожество проявляется хорошо и быстро.) «Объясняющие схемы» в англосакских институтах называются frames, здесь имеются в виду определенные отрезки мира, которые обязательно должны быть разъяснены в программе (то есть описанные explicite[130]). Трехлетний ребенок уже владеет таким «скрытым знанием» в нем самом, и эти «схемы» ему не нужны. Так обстоит дело и с родным языком, которым владеешь, не зная грамматики, и с выученным языком, обучение которому трудоемко. А КАК ЭТО организовано в нашем мозге, мы не знаем. Мы знаем только, что и здесь имеет место многомодульность мозга.

8

Сейчас говорят, что все земные языки, а их всего около 4000, происходят от одного общего, на котором 12 тысяч лет назад объяснялись пралюди и который назвали NOSTRATIC. Показывают, как во многих языках «праслова» происходят от тех конечностей или их частей, которые были наиболее употребительны: «Пятерня» — пять (пальцев), Faust — fünf, Fist — Five и т. д. И вместе с тем мы можем сделать вывод о том, какое влияние на зарождающийся язык имели физические факторы, например земная гравитация.

То, что ПРОТИВОПОСТАВЛЯЕТСЯ притяжению, является «стремлением вверх», «возвышением», «поднятием», «вознесением», «взлетом», «высотой», а то, что поддается гравитации, это «упадок», «снижение», «скатывание вниз», «падение», «унижение»: эти слова, наравне с множеством других, на борту космического корабля, при отсутствии притяжения, теряют свой смысл, так же, как и «вверх», «вниз», и т. п. Это свидетельствует о нашей лингвистической (и понятийной)… зависимости от возникновения и жизни на поверхности планеты. Притяжение не надо учить по физике Ньютона: его повсеместному господству рефлекторно учится каждый ребенок, каждый зверь. Такие элементы составляют колосс «скрытого знания», которое мы впитываем в процессе жизни, даже если бы живущий НЕ находился внутри человеческого общества и не научился ни одному языку.

9

Раньше я был вынужден — да и сейчас тоже — обсуждать вопросы обширные и сложные очень кратко, примитивно упрощая. Если бы я захотел перечислить все названия книг или работ, которые посвящены «пониманию», «экспериментальной философии» и «искусственному интеллекту», это заняло бы много времени. Ни к искусственному интеллекту, ни к экспериментальной философии нет единого пути. Если мы даже будем так скромны и признаем, что мы являемся высшим видом НА НАШЕЙ ПЛАНЕТЕ, что мы как существа общественные создали язык, сформированный особенностями этой планеты, что в основной оси наших способов мышления, В ТОМ ЧИСЛЕ и сознательно НЕЯЗЫКОВЫХ, и не выраженных во внутреннем языке, все равно ВЕДЬ участвуют невидимым для нас образом подсознательные процессы, эти динамические двигатели и создатели мысли, В ТОМ ЧИСЛЕ и творческой, то задача, которую мы перед собой поставили — переселение «души» из человека в машину, — все равно не станет проще. Единственное, о чем уже сегодня мы можем догадываться, касается неуниверсальности человеческого интеллекта во всей Мегагалактике. Что касается создателя интеллекта, внедренного в мозг — нуклеотидных цепей генной наследственности, — то и здесь мы не можем быть уверены, что невозможен другой тип кода, другой тип жизни, другая суть разумности. Учитывая ЭТО отсутствие данных, очень сложно представить, чтобы будущее моделирование, обращенное в сторону инженерии души в машинах (насколько и МЫ являемся машинами, только живыми и вероятностными), сможет нам дать точные ответы на вопрос об исключительности или, наоборот, о повсеместности земного образа мышления и разумных поступков. Однако я думаю, что и это не является категорически невозможным в будущем.

10

Вопросом, который никак нельзя обойти, будет и вопрос тех направлений философии, веры и мировоззрений, которые возникли вне кольца Средиземноморья, в Азии, потому что только там, в сферах неэмпирического мышления согласно канонам наших точных наук, возникла система логики, отличная от нашей начальной, и своей неуниверсальностью вызвавшая возникновение других логик.

Но я, хоть и выступаю во многих областях, где чувствую себя неуверенно, ничего не могу сказать о неевропейских философиях, хотя слышу и читаю, что они могут внести свой вклад в область создания души в машине. В любом случае следует задуматься, почему двойственное животно-растительное господство жизни поддерживается единственным нуклеотидным кодом ДНК, в то время как вид, который узкой ветвью идет от приматов и который заселил весь земной шар, в языковой коммуникации лингвистически распался на тысячи и тысячи ответвлений. Это, в первую очередь, следует из необходимости твердого и (говоря практически) бесконтекстного СТРОГОГО ПОРЯДКА в сфере генетических передач (в процессе эволюции) и вместе с тем из необычайной гибкости функции мозга, по-прежнему нас поражающей. Все мои представления об идентичности более чем на девяносто процентов однояйцевых близнецов разбивает случай двух братьев, когда один из них остался вполне нормальным, в то время как второй был болен шизофренией, вызванной патологическими изменениями коммуникации и информационной работы мозга.

Есть и другой случай: мальчику в возрасте шести лет удалили левое полушарие мозга по причине злокачественной опухоли, и у него не только психические функции, но и моторика, и язык восстановились в прежнем состоянии почти на 99 %. Этот регенеративно-воспроизводящий потенциал должен удивлять как психологов, так и философов, и «инженеров человеческих душ».

11

Приближаясь к концу этих вольных замечаний, я хочу добавить еще несколько слов. Мне кажется, что так как экспериментальные шаги делать еще слишком рано, то можно представить себе следующую проблему: определит ли генная инженерия, находящаяся в такой, с точки зрения сегодняшнего дня, продвинутой стадии, ГРАНИЦЫ этой строительно-функциональной вариативности мозга, которые определены выходными данными геномов человека? (Говоря языком метафор: наверное, МОДЕЛИ чего бы то ни было, что может быть построено из кирпичиков детской игры «ЛЕГО» — в Леголэнде, — представляют собой законченный и замкнутый набор. Касается ли ЭТО ЖЕ и перспективных возможностей работ по цереброматической инженерии?)

Сейчас уже говорят (это отдельный вопрос) о биоморфах как об инстинктах, конструкторским путем реализованных в микромашинках, представляющих собой «псевдонасекомых».

Как известно, одним из главных тормозов развития насекомых «вверх» по ветвям древа Линнея является их энергетическая проблема. (Здесь возникает проблема трахей и некоторых других органов, таких, как хитиновые панцири или экзоскелеты.) Будет ли возможно конструирование таких псевдонасекомых, которые смогли бы объединяться, чтобы увеличивать коллективную «разумность»? Развитие насекомых не пошло этой дорогой, потому что она была им не нужна. («Никто не чешется, если у него не зудит», — сказал Эйнштейн, и из этого следовало бы, что у нас зудит «ужасно весь мир».) Если так обстоит дело, если мы не уничтожим себя агрессией и демографическим взрывом, то «доползем» до искусственного интеллекта, который сможет предложить нам свой взгляд на мир, на человека, — и это будет его экспериментальная философия…

II

1

Я старался не выглядеть в этом эссе пристрастным автором, который показывает современное состояние исследований несколько издалека, но, конечно, беспристрастность просто невозможна, когда contradictio in adiecto[131] заглавия выдает обратное. Если AI должен стать дорогой к экспериментальной философии, то тем самым добавляется аргумент в пользу эмпиризма. В старой книге «Сумма технологии» как бы на всякий случай я поместил раздел «Верования электромозгов», тема, которая как и тридцать три года назад, так и сейчас остается пустым прогнозом без единой возможности осуществления. Но ЕСЛИ мы основные познавательные функции сможем «зажечь» в машинах, то появление в них информации «метафизического», «трансцендентального» характера будет только вопросом времени, необходимого для возникновения такого поколения машин, которое достигнет неведомых нам a рriori форм фидеизма: я не говорю, что так должно быть, а только, что так может быть.

2

Открытия герменевтики (например, Хайдеггера) СЕГОДНЯ переросли то, что начинает становиться обременительной мозолью для информатиков-программистов, но ситуация изменится. Как я уже писал, то, о чем мы думаем, значительно проще субстрата этого мышления. Конечно, мы будем стремиться к AI «ПОСРЕДСТВОМ» нашего естественного языка. Есть неслучайное сходство наследственного кода и языка, хотя я считал бы более существенным сходством с симфонической партитурой для большого оркестра (клетка является еще большим «оркестром»). Мы не должны опасаться метафор, потому что они представляют собой одно из наиболее эффективных орудий, которое спасает наши языковые высказывания от каждого regressus ad infinitum, открытого Гёделем. Естественные языки справляются с неустранимым гёделевским дефектом, потому что их неоднозначность, коннотативно-денотативная размытость, а также контекстуальность позволяют им нейтрализовать не только «мягкие» (семантические) противоречия, но и «твердые» (логические). В связи с этим в определенном смысле можно говорить о том, что существует обратная пропорциональность между длиной текста и его «понимаемым» содержанием. Поэтому один и тот же беллетристический текст может быть понимаем очень по-разному (и поэтому по-разному оцениваем), а границы этой вариативности зависят от набора разнородных черт (от личности лектора до исторической минуты), что каким-то образом автоматически объясняет нам, почему машинные переводы (так же, как и сделанные людьми) не являются взаимооднозначными, а представляют собой ИНТЕРПРЕТАЦИЮ переводимого текста при его «переложении» на язык перевода. Поэтому был (но частично) прав Пауль Фейерабенд со своим лозунгом «Anything goes»[132] при продвижении вперед нашего знания.

3

Мы не знаем, каким образом философия зависит от функциональной организации нашего мозга. Действительно ли определенный тип мозга больше склонен к эмпирии? И возможно, Кречмер был хоть немного прав в своей категоричности?

Может ли возникнуть «внечеловеческий разум»? Как творение генной инженерии, как творение эволюции, как творение конструктивизма? Как можно постичь эту внечеловечность? Возможно, что информационный продукт такого мозга окажется непонятным для всего множества человеческих мозгов. Но и бормотание безумца тоже будет непонятно? И что? Сама внутривидовая вариативность огромна. И так не получается, чтобы каждый образованный человек полностью понимал Хайдеггера или Плотина! Если философы представляют собой отобранную для «понимания философии» группу мозгов, то не все люди равны по интеллекту, но действительно ли философы «идут» впереди? Я очень серьезно сомневаюсь в этом, потому что и в философии (как в каждой науке) можно обманывать. Развитие AI не должно быть эквифинально развитию биологической центральной нервной системы. Возможностей — океан, а у нас нет ни хорошего компаса, ни карты.

Разум и сеть[133]

1

Соединения, оплетающие планету и стремящиеся привести к «объединенному информационному столетию», те, которые зародились как Интернет и ему подобные сети, поначалу вызвали большой энтузиазм Хозяина нашего времени — капитала, помещенного в многочисленные консорциумы, военно-государственные центры, штабы и last but not least в исследовательские научные центры (например, университеты). Одновременно казалось возможным, и это провозглашали «пророки сети», что экономикой можно будет управлять посредством сетей. Моментальные соединения должны были организовать из земного шара своего рода единство (разумеется, еще не сегодня); банки, биржи должны были получить возможность совершать сделки в мгновение ока, и таким образом как бы открывались ворота в XXI век.

2

Однако вскоре были обнаружены по меньшей мере два препятствия в этой глобализации информационных посланий. Во-первых, сеть вместе со своими компьютерными узлами, а на Земле их десятки миллионов, представляет собой полностью пассивную и «мертвую» систему, приблизительно как, если говорить с большим упрощением, мировые железнодорожные магистрали (где вокзалы являются как бы сильно упрощенными «компьютерами» этой системы). Сама сеть ничего не может придумать, так же как и сама система железных дорог не составляет расписания движения, не гарантирует высокой безаварийности, если не будет опираться на другие «внежелезнодорожные» элементы. Во-вторых, сравнение с железнодорожной сетью уже НЕ подходит: в Интернет, в компьютеры через их каналы (или благодаря дискетам, так или иначе «зараженным» программами, НЕжелательными, а может, и вредными для пользователей компьютеров) можно вламываться, и неким лозунгом этой опасности является термин ВИРУСЫ. И вот уже сегодня в мире ведутся наступательно-оборонительные операции между вирусами (утверждают, что по меньшей мере более десяти новых вирусов возникает ежедневно благодаря усердному авторству хакеров) и антивирусными программами. Разумеется, уже дошло до такой эскалации огня в этих тихих сражениях, что стало возможным появление такой антивирусной программы, которая действительно очищает компьютеры от одних вирусов, но незаметно вводит в них новые; появляются очень мутабильные вирусы (как, с позволения сказать, биологический вирус СПИДа), которые проникают через «ячейки сети», прикидываясь, что «никакими вирусами не являются». На горизонте этого уже изрядно усилившегося поединка наступления с обороной возникает вопрос: идет ли речь о конечной игре (с неким финишем, означающим выигрыш или проигрыш одной из сторон) или же борьба будет «бесконечной», ибо должна вестись без шансов на одностороннюю победу.

3

Здесь я не намерен заниматься вопросом, зачем составляются вирусные программы и что хотят получить с их помощью. Цели могут быть самые разные и полностью противоречивые: например, от «мелкого мошенничества» для переведения на ложный путь какой-либо единичной банковской сделки и до вновь открывающихся в киберпространстве чисто военных сражений, то есть бескровных вторжений, обманов, фальсификаций, подделок, вирусного поражения целых объединенных сетей врага одномоментно или только по определенному сигналу, который, впрочем, не обязательно должен быть «отправленным», достаточно, чтобы он сидел, затаившись в сети противника, спрятанный, например, в невиннейшей, продолжительной синоптической программе с собственными «часами», которые приведут его в движение в критической фазе информационного столкновения. В тесной связи с вышесказанным возникает, разумеется, довольно резкий вопрос: несет ли с собой вся эта современная информационная концепция сетей и их глобализации больше зла, чем добра. Смотря (ответ) для кого… Часть мотиваций авторов вирусных программ, бесспорно, является обоснованной, она заключается в чисто материальном ожидании каких-нибудь прибылей (например, финансовых), какого-нибудь преимущества (экономического, административного, военного), но другая часть, как объясняет нам это обычная статистика computer crime, ничему не служит в смысле какой-либо добычи, а просто представляет собой «успех» хакера (чистое удовлетворение от права получения разрушительной власти или возможности проникновения в скрытые данные, в какие-либо тайны «противника»).

4

В настоящее время кроме обычных firewalls (огненных стен) уже используются многократно зашифрованные входы (input) в компьютеры, но теория шифров и их взламывания говорит, что стопроцентно надежный шифр — это такой НОВЫЙ, до сих пор не известный шифр, который НЕ будет использоваться повторно. Само повторное использование шифра колоссально увеличивает возможность его «взламывания», а неустанное создание все новых «шифровых замков», разумеется, трудоемко и требует постоянного ВНЕСЕТЕВОГО общения отправителей с адресатами. Можно справедливо заметить, что большинство сообщений, передаваемых сетью, НЕ имеет характер неслыханных тайн, и поэтому возможные прослушивания этих сообщений не могут привести к несчастью. Однако здесь наши расчеты нарушает другой фактор, особый, а именно авторский COPYRIGHT. Музыкальные произведения, либретто, тексты из области искусства или науки могут быть легко перехвачены, и тогда выявление, КТО отправил, не должно представлять проблему, зато на вопрос о том, КТО незаконно перехватил и, возможно, использует, ответить можно не всегда и с большими трудностями, приблизительно пропорциональными количеству пользователей сети (если я потеряю кошелек в почти пустом парке, найти его будет легче, чем если это случится на огромном, запруженном железнодорожном вокзале).

5

Как следует (правда, не прямо) из сказанного, пожалуй, главной чертой, гарантирующей четкость и полезность сети как системы, которой мы доверяем информацию для пересылки, является ПОРЯДОЧНОСТЬ всех пользователей. Ведь достаточно, чтобы на упомянутом вокзале было несколько злодеев, и тогда шансы найти потерянную вещь становятся все меньше и меньше. И именно честность пользователей сеть не в состоянии гарантировать. С нею дело обстоит абсолютно так же, как и с замком в дверях: замки можно менять, но нет такого количества наиболее изощренных замков, которое обеспечит стопроцентную безопасность от взлома. Весь этот процесс нападения и защиты только зарождается на наших глазах, а возникновение агентств или центров, специализирующихся на составлении и продаже антивирусных программ, живо напоминает рост количества детективных или охранных агентств тогда, когда растет преступность. «Информационная война», пока скорее метафорическая, чем буквально военная, продолжается и будет продолжаться, и ее дальнейшее развитие трудно сегодня предвидеть. Здесь есть скрытая угроза, худшая, чем более или менее локальные потери какой-нибудь фирмы или банка: правило гарантии авторства, то есть COPYRIGHT, становится все легче нарушаемым, и некоторые объявляют, что именно это может привести к краху одной из главных основ капитализма, ибо капитализм ведь основывается на собственности, на исключительном праве собственности (исключительным собственником не обязательно должно быть частное лицо, им может быть, например, целый генеральный штаб некоей армии), а рынок с его законами спроса и предложения может действовать только благодаря тому, что НЕ все являются обладателями «всего». При коммунизме государство имело «всё», народ de facto не имел ничего, и это привело к падению системы.

6

До сих пор об отсутствии интеллекта сети и ее компьютерных узлов не произнесено ни единого слова. Жалобы, раздающиеся тут и там, что исследовательские центры, какие-то университеты пересылают друг другу порнографические картинки (например, из области педофилии), а это является запретной областью ДАЖЕ там, где господствует «пермиссивность» (терпимость), и не составляет существенного процента от общего количества информации, несущегося по руслам Интернета, но, несомненно, является вызывающим отвращение скандалом. Сеть не имеет центра, никто не контролирует сообщения, плывущие через нее, и ЭТО наверняка является проблемой, которая только увеличивается по мере распространения сети. В принципе самым простым контролирующим методом или инструментом, встроенным в сеть, был бы какой-нибудь эквивалент интеллекта или РАЗУМА. (Чтобы цензурировать, надо понимать.) Однако с момента, когда было произнесено последнее слово, «начинаются ступеньки». По вопросу интеллекта вне живого разума ведутся баталии около полувека, но, кроме пары примитивных программ плюс brute force растущей итерационной скорости вычислений, а также туманных надежд, словно отложенных «на вырост», на параллельные компьютеры, мы ничего не имеем, и нам все еще неизвестно, что и как мы завоюем в XXI веке. О том, можно ли с помощью какого-нибудь псевдоразума отфильтровывать, скажем для примера, порнографические картинки, нет и речи, так как эти картинки сильно зависят от контекстов и ситуаций (ведь обнаженная рожающая женщина — это не «порнография», скорее это может быть иллюстрацией, взятой из учебника по акушерству).

Впрочем, порнографию как маловажный аспект дилемм, связанных с сетью, можно оставить. Сейчас количество исследовательских центров и количество научных коллективов растет почти экспоненциально и то, КТО первым опубликует какое-нибудь новое открытие, имеет первостепенное значение не только для Нобелевского комитета, но также и для промышленности (допустим, фармацевтической), и для широчайшей публики. (В «предсетевую эпоху» долго продолжалась борьба или спор между профессором Люком Монтанье из Института Пастера в Париже и американцем Робертом Галло о ПЕРВЕНСТВЕ открытия вируса СПИДа: обеими сторонами были привлечены государственные инстанции, то есть они не маялись от нечего делать.)

Чтобы ускорить процесс появления научных публикаций, используют так называемые «препринты», которые в эпоху младенчества сети ТАКЖЕ превращаются в действующих слишком медленно и лениво информаторов. Кроме того, если бы сеть могла соединиться в одну большую «паутину» с помощью «коллатералий», количество передаваемой информации стало бы молохом или лавиной, которую трудно было бы компетентно адресовать БЕЗ участия разума (здесь действуют его несовершенные, статистически работающие «заменители» в качестве «опоры»). С другой или уже третьей стороны, ЕСЛИ БЫ сети получили интеллектуальный потенциал, наступило бы ускорение реализации того, что я описал в книгах как такое состояние, когда цивилизованная среда становится более разумной, чем люди, живущие в этой цивилизации. Опека сети над людьми не является чем-то, что может нас привлекать. Все удастся перенести в другие области, например, патентование изобретений, фирменных знаков, новых изделий и т. п. Одним словом, вместе с сетью появится столько же позитивов, сколько и негативов, а их взаимное сбалансирование не может проходить легко.

7

Соответственно a fortiori сложные дилеммы появляются тогда, когда «киберпространство» перестает быть только мечтами и развлечением, а также темой для Science Fiction. Одним словом, технологический прогресс приносит нам проблемы, которые очень трудно разгрызть…

8

Рождение новых ветвей технологии сопровождает, с одной стороны, хор скептиков, а с другой — энтузиастов, и волны эти утихают только через некоторое время. Я считаю, что в процессе распространения сети позже всего (если вообще когда-либо) в самой сети появится в качестве взаимодействующего элемента РАЗУМ или его эквивалент (называемый «искусственным интеллектом»). Если до этого дойдет, то, несомненно, увеличится количество конфликтных столкновений (как борьба за то, кто будет обладать, скажем, «большими информационными возможностями»). Но обязательно дело дойдет до многостороннего разветвления сети на специальные группы: что-то одно будет ожидать от сети медицина, а что-то другое — теоретическая физика; и наименее всего желательным явлением стал бы хорошо наблюдаемый сегодня на мировом книжном рынке «информационный потоп»: ситуация, когда источников, трудов, новостей слишком много, и требуется какая-то форма отсева, которая облегчит жизнь как «отправителям», так и «получателям» очередных сообщений.

С начала появления сведений об Интернете у меня было впечатление несколько удивительной его преждевременности. Ведь целое явление заключено в понятии связи, и она настолько необходима, насколько важна пересылаемая по каналам связи информация. Из того, что можно в миллион раз быстрее переслать содержание новой книги или письма в другое полушарие, не следует ничего более, чем то, что от помешивания ложечкой чай не становится слаще. Нам необходима определенная новая информация цивилизации, то есть главные ценности в различных областях жизни, и сама сеть здесь ничего без содержательной «опоры и поддержки» усовершенствовать не сможет. Как я себе представлял очередность «более подходящего» появления координаторов глобальной человеческой деятельности в условиях взаимосвязи, в этом эссе не скажу, поскольку данному вопросу я посвятил достаточно места в написанной в 1963 году «Сумме технологии».

9

Могу еще добавить, что благодаря сети, а ТАКЖЕ проектируемому, но не осуществленному пока интерактивному телевидению мы сможем стать свидетелями (зрителями) явлений неожиданных, как, например, преобразование рекламных картинок на телевидении в их язвительные, причем умышленно, противоположности (ведь достаточно, чтобы хакер после полной оцифровки программ вторгся в программу, рекламирующую, например, стиральный порошок, и «поправил» ее так, чтобы все пятна на белых рубашках или детских майках неустранимо закрепились, или же употребление рекламируемого супа привело участников пира прямо к фатальным немедленным результатам). Такие «переделки» программ УЖЕ сейчас вполне возможны, и только аналоговый способ кодирования картинки и содержания делает пока такого рода «забавы» невозможными. (А также отсутствие обратных связей зрителя-потребителя с передатчиком.)

10

В мире, разрываемом столькими антагонизмами и конфликтами, как наш, каждый новый технологический фактор, который должен был бы быть запряжен в колесницу прекрасной цивилизации, раньше или позже будет превращен в боевой инструмент — в оружие. То же самое уже происходит с единой компьютерной сетью. Некий парадокс, сопровождающий это явление, сводится к простому размышлению, что тому, у кого нет компьютеров, компьютерные вирусы не страшны, как и тому, кто не подключен к сети Интернет (или Евронет), не опасны всяческие фальсификации, умышленно подправленные программы: одним словом, и технологические цивилизационные отставания имеют свои положительные стороны… Следует осознать, что теперешний, за несколько лет до окончания XX столетия, уровень развития сети вместе с умением ее использовать окажется там, где mutatis mutandis[134] находилась авиация, когда первые цеппелины поднимались в воздух. Только будущее покажет, принесет ли глобализация связи, избавленная, к сожалению, от глобального сотрудничества стран и народов, больше пользы, чем вреда.

Информация об информации[135]

1

Я уже когда-то ломал себе голову, рассматривая указанную тему где-то около 1963 года, когда писал «Сумму технологии» и искал ответ не столько самостоятельно (не собственной смекалкой), сколько у специалистов, которые придали широкую известность этому удивительному «открытию» и взяли его в математическо-физическое подчинение. Их было много, и полного согласия между ними не было: одни старались все виды информации как-нибудь объединить, зато другие — прямо наоборот — как торт или библиотеку делили ее на сферы (структурная, семантическая и т. п.). В суть тогдашних споров я вдаваться не намерен. Фактом прежде всего является то, что с информацией (с понятием информации) сделали нечто примерно такое же, что и с понятием гравитации. До конца, быть может, неизвестно, что это такое, но известно, что с этим можно делать. Я бы назвал эти перемены в некоем упрощении индустриализацией нового понятия. О том, как можно «обходиться» с гравитацией, как ее измерять, где ее искать, мы уже очень неплохо знаем, хотя «сущности гравитации» прояснить нельзя, поскольку попытки, начинающиеся от наивного «притяжения тел» и уходящие в эйнштейновские искривления пространства массой (notabene атаки на общую теорию относительности не прекратились), не позволяют нам полностью добраться до какой-либо «сущности тяготения». Впрочем, о точных науках говорят, что они могут показать, «что с чем и как», не позволяя найти ответ на вопрос о «сущности» чего-либо. Однако здесь меньше всего речь идет о проблемах терминологического науковедения. Фактом является то, что на вопрос, где есть информация и какие она имеет свойства, можно ответить, что она есть везде и может иметь разнообразные свойства, не обязательно согласованные с законами Природы (семантическая информация о волшебнице, превращающей рыцарей в камни, НЕ согласуется ни с одной версией физически верного предиката или их конъюнкции), но никогда «самостоятельно», то есть нельзя показать «очищенную от примесей» (а точнее, от носителей) информацию в пробирке, так же как нельзя показать таким образом ни воздействия масс на пространство-время, ни даже любви. Притяжение ЯВЛЯЕТСЯ признаком гравитации, а любовь ЯВЛЯЕТСЯ sui generis формой «притяжения тел» (скажем, мужских и женских). Обособиться информация не может.

Это утверждение требует небольшого доказательства.

Как всем известно, сегодня информация перерабатывается, пересылается, размещается (например, на дискетах). Известно, что компьютеры без установленных программ ТОЖЕ содержат информацию, но некую застывшую в hardware и приспособленную к тому, чтобы перерабатывать введенную информацию, то есть software. Это знает каждый ребенок, и, вероятно, в связи с этим мало кто задумывается над тем, существует ли вообще нечто в виде информации «неосвоенной», не введенной в машины, «свободной». Можно считать, что существует, но установить границу, где «заканчивается» область информации, нелегко. Я даже не совсем уверен, возможно ли такое ограничение, а это означало бы довольно чудовищное утверждение, что информация — это ВСЁ. Скажем: не только — но и это, то есть «не только», абсолютно верным не является.

2

Главным занятием человечества со времени его возникновения была переработка информации в головах, которая попадала в эти головы из окружающего мира, и попытки начать что-либо делать, используя эту умственно преобразованную информацию. Наши технологии возникли из информационной эволюции, но вся биосфера, вся жизнь на Земле (теперь уже оказалось, что она существует на протяжении многих километров под поверхностью земли — там, где нет, например, кислорода, но здесь это не имеет значения) — это тоже эволюция информации, протекающая в видах и управляемая закономерностями естественного отбора и селекции (мутации в этих процессах необходимы, но это не более чем большие и малые коррективы в каком-либо манускрипте). Особенностью биологически активной информации, разумеется, является то, что она, расположенная на биологических носителях (нуклеотидах, но теперь это не обязательно, уже обнаружены некие безнуклеотидные «прионы»), представляет такой удивительный алфавит, который «сам себя изобрел», «сам себя складывает в предложения — хромосомы и геномы», и что самое важное — сам себя так строит в организм, как если бы залежи песка и кирпичей смогли «сами из себя» построить дом. В процессе строительства дома необходима ведь дополнительная помощь архитекторов и каменщиков, обладающих информацией, знающих, как и что с чем слепить и сложить. В любом случае мы видим, что в ряде суждений мы имеем «информацию», без которой НИЧЕГО не будет. Однако разве это не удивительное и произвольное расширение ее смысла? Нам все-таки предвещают XXI век как «информационный». Ведь уже хорошо известно, что если человеку через органы чувств (= через приемники информации) «вталкивать» в голову и тело «искусственную» информацию из компьютера (который я когда-то назвал «фантоматом»), то мы уже приближаемся к возможности полной замены «реально окружающего людей мира» миром полностью искусственным, который «по сути» построен из соответствующих электронных импульсов… и это уже сейчас! А из чего построен мир, который мы ощущаем без какого-либо технически управляемого механизма? То, что мы видим, появляется таким образом, что фотоны, попадая в глаза, раздражают сетчатку, которая через зрительные нервы «дразнит» высшие центры мозга, и, в конце концов, «мы видим», а если в результате каких-то изменений глаз начнет искажать видение, окулист с оптиком скорректируют недостатки, и тогда визуальная информация, которую мы воспринимаем, будет такой же, как и у ДРУГИХ ЛЮДЕЙ. Но ничего более, поскольку муха, сороконожка, саранча, улитка «видят» окружение совершенно иначе, чем люди. Что же касается слуха, то акустические волны… и т. д. и т. п. А если астронавт страдает болезнью вестибулярного аппарата, то его тошнит, он не может работать на орбите, и это потому, что информация, которую ему предоставляет лабиринт из внутреннего уха, ПРОТИВОРЕЧИТ информации, которую он видит и воспринимает. Возникает «информационный конфликт», что-то вроде того, как если бы начальник генерального штаба одновременно получил информацию, что враг бежит и что враг наступает. Итак, благодаря чувствам мы воспринимаем мир; мы уже знаем, что эти чувства можно «обманывать» периферийно («виртуальной реальностью») или центрально (скажем, галлюциногенами). Можем ли мы после всего сказанного еще указать на что-то, что никак не относится к информации? Боль в животе, особенно после того, как вы что-то съели, является действительно «неясной, но мучительной» информацией о том, что нечто не в порядке в вашем пищеварении. Однако, может быть, кто-то заметит, что существуют препятствия, противопоставляющиеся моим рассуждениям. Лежать между ног девушки, как это говорит Гамлет Офелии (которая якобы недослышит), приятно. Что значит «приятно» в информационных категориях? Это значит, что Эволюция, стремясь «приохотить» нас к видовому продолжению («распорядителями являются гены»), действия, направленные на создание зародыша, сделала приятными, зато отбила у нас охоту (не только обонянием) к запаху смерти: разложению органических тел. Но что это значит, что информация может быть приятной или «неприятной»? Процесс эволюционных коррелятов информационной сигнализации начался очень давно, задолго до начала возникновения человека. Чувства являются информацией, отбор которой бывает неотделимо связанным с ее ИСПЫТАНИЕМ. Компьютер, как известно, не испытывает ничего и «ему все равно», передают ли (как читаем) в Интернете вместо научных трудов порнографические картинки. В любом случае такой пример говорит лишь о том, что не только не все виды информации являются равными, но и о том, что передача и отбор информации у живых существ (но ТОЛЬКО у живых существ) могут сопровождаться испытаниями, различно акцентированными эмоционально.

3

Следовательно, об информации передаваемой и получаемой можно говорить всегда, когда речь идет о живых существах (мир растений тоже принадлежит к ним). Но как это происходит с информацией, когда «никого нет»? Вопрос о том, как «выглядит» дерево и голубое ли небо, когда на них никто не смотрит, мучил философов еще в древности. Сейчас некоторые из этих вопросов понемногу прояснились. Информацию можно преобразовывать, нам известна ее связь с энергией, но энергию можно только преобразовывать (хотя бы и в массу), но уничтожить ее нельзя. Зато можно уничтожить информацию, если она является конкретной организацией, определенным видом порядка или порядков, а когда «что-либо» падает в глубь «черной дыры» астрофизиков, информация этого «чего-либо» подвергается необратимому уничтожению, поскольку под «поверхностью событий» гравитация, увеличивающаяся к середине, всякую организацию, определенный порядок, включая присутствующий внутри атомов, сокрушает и уничтожает, а что делается в самом центре черной дыры — неизвестно, и астрофизики по этому вопросу высказывают очень противоречивые мнения. Фактом является то, что мы наконец открыли в Космосе места, в которых нет информации ни для изучения, ни «латентно» сохраняющейся (например, как письмо потерпевшего кораблекрушение в бутылке на дне моря). Космос, будучи «полным информации», одновременно в этом несубстанциональном деле является «дырявым».

4

Как нас, современных людей, может вообще касаться вопрос информации? Тот, кто производит или покупает «роллс-ройсы», должен ли он заниматься теорией твердого тела и квантовой механикой, хотя это и «задействовано» в производстве автомобиля и его использовании? Я сказал бы, что лучше, когда человек размышляет над тем, чем он занимается, чем когда компьютер для него становится таким аппаратом, который может обслуживать обезьяна, чтобы из него вылетали бананы. В настоящее время — и это одно из важнейших дел, к которому крутой дорожкой моего понимания я хотел бы дойти — производство, а скорее переработка и накопление информации людьми (порядка, как оценивают, 10¹⁴ или в пятнадцатой степени битов) на Земле уже давно перешагнуло индивидуальную «пропускную способность» мозга как канала, перерабатывающего информацию. Сейчас мы УЖЕ имеем ситуацию информационного ПОТОПА, и если кто-то равнодушно наблюдал по телевизору старт очередной ракеты ARIANE, которая вывела на орбиту ретранслятор, способный передавать дополнительно 120 телевизионных программ, то я к таким равнодушным не принадлежу. Неприятно осознавать, что в действительности потенциально существующая лавина информационного потока может на нас обрушиться по нажатию кнопки, но мы не сумеем ее переварить и потребить так же, как не может один человек съесть то, что в данный день предлагают сразу все рестораны, пусть даже он со всеми соединен Интернетом…

Я читаю о профессорах, которые ежедневно получают по нескольку десятков писем по электронной почте — е-mail. Мне интересно, когда же они питаются и имеют ли время для сна. Впрочем, через сети проплывают тысячи тысяч сообщений, но те из них, которые направлены в банки, на биржи, брокерам и т. п., будут приняты коллективами людей, а не одинокими личностями. Информационная пропускная способность одного человека сегодня точно такая же, как и 100—80 тысяч лет назад, в эолите, и особенно поразительной вещью является то, что люди, поставленные под такие информационные ливни, вообще могут с ними совладать. Частично это следует из того, что они проводят селекцию поступающей информации, но, с другой стороны, я, получающий не более 3–6 номеров научных журналов еженедельно, считаю себя уже информационно перегруженным, поскольку часто читаю залежавшиеся журналы с некоторым опозданием. Распознавание качества информации, полное непринятие к сведению информации несущественной, рекламной, второразрядной, попросту лишней для человека, является обязательным условием для «удержания на плаву» в нарастающем информационном потопе. И именно здесь собака зарыта: если бы можно было сконструировать информационные селекторы, способные к некоему пониманию текстов, ситуация сразу бы улучшилась, и известия об ожидаемом выводе на орбиты сотен новых ретрансляторов не вызвало бы у человека панику (вместо которой нам с энтузиазмом обещают удовольствия). Еще не завершая данную тему, следует четко сказать следующее: за публично передаваемой, эмиттированной информацией, как правило, стоит капитал. Не имеет значения, идет ли он от концернов или от «грантов», на коих держатся научные учреждения. Где Капитал прибыли не учует, там инвестиций не будет, и ПОТОМУ я не уверен, что устои капитализма как соотношение рыночного спроса и предложения, предвещающие кому-то там прибыль, удержат свою главенствующую роль в XXI веке.

(Разумеется, то, на что я обратил внимание, ТОЖЕ является информацией, скажем, с футурологическим привкусом.)

В мировом масштабе информация не может прибывать без отбора и без последствий: соревнование производителей и изобретателей процессоров, которые уже и Pentium оставили позади, не может продолжаться вечно, потому что это выглядело бы как асимптотически ориентированная тенденция ко всезнающему человечеству, то есть к Битовому Господу Богу. До этого никогда не дойдет просто потому, что общественно, информационно мы ограничены так же, как homo robustus, а может, всего лишь homo neanderthalensis, который, как известно, имел мозг в среднем больше, чем мозг современного человека. Впрочем, большинство людей мечтает, чтобы информация не столько извещала их, сколько чтобы она была преимущественно развлечением, игрушкой или игрой типа компьютерной. Нейл Постман более 10 лет назад написал книгу, сегодня еще более актуальную, чем во время ее публикации («Amusing Ourselves to Death»[136]). Мы живем информацией, но можем также в ней утонуть, если какой-нибудь разум, пусть даже искусственный, не придет на помощь…

5

В мире, рассматриваемом под информационным углом, господствует некая характерная особенность, а именно «фальсификация информации». Начиная с фата-морганы, с размножения солнц через кристаллики облачного льда, через «каналы на Марсе» до «гравитационных линз» в Космосе, Природа (разумеется, ненамеренно) выполняет некоторые «манипуляции», которые мы бы в человеческом мире назвали мошенничеством (фата-моргана показывает оазис, которого нет, и т. п.). В свою очередь, в живом мире все просто кишмя кишит «мошенничествами» и «подделками», только мы называем их иначе: речь идет о защитном цвете, о мимикрии, приобретении грозного, ядовитого облика тварями беззащитными, — и это, разумеется, не следует из намерения «обмануть», а просто из эволюционной селекции и мутации. Следовательно, это явление встречается не только в мире людей. Иное дело, когда перед нами откроется потенциально гигантский простор информации, нами передаваемой, перерабатываемой, создаваемой. Даже ученые люди, занятые предвидением социальных последствий массового внедрения объединенной электронной сети, не дают себе отчет (как эксперты от technology assessment) в том, какой питательной средой станет и киберпространство, и Интернет или Евронет для жуликов, хакеров, мошенников разных мастей, потому что не только секретные сообщения можно перехватывать, изменять банковские операции в пользу нарушителя или его «клиента», подделывать новости (примитивным прототипом пусть для нас будет афера из «Графа Монте-Кристо», где подкупленный телеграфист, обслуживающий тогдашние «ветряные мельницы», пересылает фальшивые новости, которые способствуют разорению в Париже имений). А чего следует ожидать, если программу можно заменить программой, преобразовать, уничтожить «саботажниками» в виде вирусов (или специфических микропрограмм), полностью перемешать правду с ложью; первые обманы и жертвы уже появляются.

Можно даже прочесть, что те большие консорциумы, которые инвестировали в сеть миллиарды, не спешат с обнародованием потерь, которые в силу этих обманов они УЖЕ понесли, поскольку инвесторов-акционеров либо не извещают о каждой очередной афере, либо успокаивают заверениями, что «утечкам» и вторжениям в программы и данные положат конец дополнительные электронные средства защиты (например, так называемые firewalls.). Таким образом, хотя я не знаком с программированием и не являюсь специалистом по проблемам сети, на основе общего знакомства с историей знаю, что «битва меча со щитом» — это не конфликт, ограниченный военной сферой. Люди людей обманывали и обворовывали везде, на отличные замки находятся отличные отмычки, и следует полагать, что не иначе будет обстоять дело в Imperium Informaticum: это просто согласуется с ходом истории! Если же некоторые сетевые пути, «ворота» необходимо обезопасить на 100 %, то неподъемной окажется стоимость этого обеспечения. Информация без фальсификаций, к сожалению, является фикцией.

Квантовый компьютер?[137]

1

Как говорят специалисты, в течение последних пятидесяти лет каждые два года компьютеры становились все более быстрыми, а их элементы все меньшими. Вместе с тем не подлежит сомнению, что эта тенденция должна иметь свой предел: сначала этим пределом казалась структура материи в наименьшем диапазоне, то есть там, где частица ЯВЛЯЕТСЯ волной, а волна ЯВЛЯЕТСЯ частицей и где правит соотношение неопределенности по Гейзенбергу. Как говорил Нильс Бор, человек, который глубоко изучает квантовую механику и не сходит от этого с ума, не охватывает ее закономерностей надлежащим образом, потому что квантовые закономерности противоречат нашему «здравому рассудку», они контринтуитивны и наиболее явно нарушают основной канон причинности (каузализма). Чтобы сразу войти в этот ад парадокса, следует принять во внимание, что не только на бумаге и в теории, но и в экспериментах, которые, как реальные факты, мы просто уже не можем нигде обжаловать, не бывает так, как считали некоторые физики-оптимисты (Бом, например), что электрон имеет определенную орбиту и положение перед попыткой их определить, но только нам они неизвестны (вроде того: неизвестно, находится ли и где находится черный кот в темной комнате, но он там и где-то или есть, или его нет). Тем временем оказалось, что все не так. Несмотря на то что это не согласуется с нашей интуицией, электрон может быть одновременно «и здесь, и там», пока мы не попытаемся экспериментально замерить его положение. И это еще не самое худшее, потому что бывает и так, что подобно частице, которая ЯВЛЯЕТСЯ волной, электрон может интерферировать с другим электроном, и что еще более фатально, может также влиять сам на себя, и тогда возникает то, что квантовая физика называет «суперпозицией». Я не намерен идти дальше, в глубь необыкновенного мира квантов, но сказал только то, что в малой степени позволит представить уже возникающую перспективу создания квантового компьютера. Мне кажется (из предосторожности я говорю «мне кажется», а не «я наверняка знаю»), что это уже будет предел как микроминиатюризации, так и скорости вычислений компьютеров, потому что мы этим путем придем к границе материи. Когда-то я думал, что границу мы достигнем, когда атомы, образующие определенные химические соединения, будут функционировать как «минимальные элементы», то есть наиболее элементарные «логические вентили», но я ошибался, так как уже сейчас можно отдельные единицы (байты) информации помещать на электронах, окружающих ядро (например, водорода): тем самым мы «спускаемся» еще дальше и ниже. Закон поведения в случае одного атома, одного электрона очень прост. Подобно тому, как биты являются нераздельными, неделимыми кирпичиками информации (один бит — это именно 0 или 1, то есть ДА или НЕТ), так и электрон, окружающий ядро атома, может находиться на орбите с наименьшей энергией, которую мы условно назовем нулевой, или может, получив необходимую порцию энергии (которую ему принесет фотон), перескочить на высшую орбиту. Для нас она будет единицей. Фотон излучается прибором-лазером, и благодаря ему мы уже можем совершать простейшую операцию: если на «спокойной» орбите мы не подкрепим электрон энергетически, то будем считать, что в нем записан НУЛЬ. Если мы попадем в него фотоном (не каким попало), он получит энергию, чтобы перескочить на более высокую орбиту, и тем самым в атоме будет «записано» ДА, то есть единица. Кроме того, двигаясь дальше, следует учесть еще и другие, в общем немногочисленные, но необходимые для логических вычислений варианты («и» — конъюнкция, «копируй» — команда и т. п.). Пока мы имеем один атом, видно, что его «вычислительная мощность» крайне мала, убога, но можно воздействовать на группы атомов, и ситуация тогда становится и более сложной, и менее тривиальной: возникает квантовый компьютер, в котором энергетические состояния электронов создают записи, а фотоны (лазерные) могут эти записи преобразовывать в соответствии с программой. Вопрос более сложен еще по нескольким причинам, из которых я назову хотя бы две самые существенные: следует учитывать возможность возникновения суперпозиции, то есть «усаживания» электронной волны на себя саму, а также, что хуже, учитывать то, что стойкость выполненных записей, то есть стойкость находящейся на квантовом уровне памяти (без которой любой компьютер ничего делать не может), очень слаба. В настоящее время рекордом являются такие периоды ее устойчивости, которые охватывают несколько часов. Отметим, что экранирование таких квантовых компьютеров от помех, ведущих к ошибкам, это отдельная, многими сильно подвергаемая сомнению проблема. Возможно, там, где-то впереди, светит компьютер самых малых размеров и самый скоростной, но не следует очень скоро его ждать даже в том случае, если бы было возможно его сконструировать, с чем не согласны физики-скептики. В октябрьском номере журнала «Scientific American» можно увидеть гравюру, показывающую, КАК кристалл обычной соли мог бы совершать логические операции посредством «квантовых соединений» таким образом, что этот компьютер был бы в состоянии моделировать любую другую квантовую систему и причем с непревзойденной скоростью… Это на бумаге, но в действительности мы имеем дело с очень небольшими группами атомов, электронов и тем самым квантов.

В этом контексте возникает вопрос: возможно ли то, как писал в своей последней книге известный физик Р. Пенроуз, что сознание DE FACTO находится в мозге именно на квантовом уровне. Уже не критикуя эту концепцию «с позиций» физики, потому что в любом случае в мозге нет создающихся лазером фотонов, я выражу мою субъективную, основанную на интуиции, точку зрения: я предполагаю, что нам для выяснения феномена сознания квантовый уровень ничего не даст.

Следует принять во внимание, что мыслители, измученные поиском места локализации сознания, перемещали его, как могли: от шишковидной железы — в кору мозга, от коры мозга — к подкорковым системам (например, средний мозг и лимбическая система и т. д.). И ничего правдоподобного из этих «переселений» не вышло. Как я неоднократно писал, даже машина (компьютер), способная сдать «экзамен», то есть тест Тьюринга, не дает нам уверенности в том, что она обладает сознанием, так как эквифинальные состояния «входов» и «выходов» (input and output) не позволяют установить, что внутри машины происходят процессы, тождественные процессам, приводящим к возникновению сознания в человеческом мозге. Одним словом, переселения с уровня (нейронного, допустим) на уровень квантов или хотя бы атомов никакого дополнительного знания о возникновении и локализации сознания нам не дают. Такое перемещение сознания лишь показывает, что ученые пытаются его «куда-нибудь запихнуть».

2

Производимые сейчас — я возвращаюсь к компьютерам — процессоры еще не являются концом пути, потому что еще возможно усовершенствование литографического фиксирования «логических вентилей» на чипах. Но именно здесь мы наталкиваемся на такой парадокс: когда миниатюризация достигает уже атомных размеров, вместе с ней появляется такой очень важный фактор, тормозящий дальнейшее продвижение, как индетерминизм: соотношение Гейзенберга и т. п. Так вот, вся «хитрость» основной концепции квантового компьютера в том, что немцы называют aus einer Not eine Tugend machen,[138] то есть как превратить проблему в прибыль (достоинство). И конечно, именно электронные суперпозиции и их волновые свойства стали бы избавлением, ЕСЛИ БЫ удалось по этому, изложенному здесь только в общих чертах, принципу строить квантовые компьютеры, сделав их

А) постоянными кладовыми памяти,

а также

Б) нечувствительными к идущим из окружения и влияющим на них помехам.

Ибо дозы фотонов, то есть регулировка лучей фотонов, должны были бы необычайно (для нас, современных людей) точно удерживаться в энергетическом спектре, так как и «слишком слабый» фотон, и «слишком сильный» сразу вносят в логические операции ошибку, а устранение ошибок в квантовом компьютере — это пока «песнь будущего».

3

Есть еще одна особая трудность, висящая над всей этой до сих пор девственной территорией «квантовых компьютерных операций», а именно: если появляются квантовые компьютеры, то неизбежно сразу же появятся и размножатся «квантовые хакеры». Как можно будет с ними справиться, пока никто не имеет ни малейшего понятия. Их движущим фактором не является особенная злая воля или извращенные намерения, а просто человеческая природа. Уж такие неприятные мы для ближних, что если можно вламываться — мы вламываемся, если можно фальсифицировать — фальсифицируем, воруем, уничтожаем, даже если уничтожающему никакой выгоды это не приносит.

4

Следовательно, отсутствие или нескорое появление на информационном рынке квантовых компьютеров может нас заинтересовать лишь как отдаленная перспектива прогресса технологий в этой области, прогресса, основанного непосредственно на квантовой механике, но до этого времени из этой перспективы для нас даже более приемлемо «ЛУЧШЕ НЕТ», чем «ЭТО ОТЛИЧНО», потому что достаточное количество самых различных проблем мы УЖЕ имеем с традиционными компьютерами и с их сетевыми соединениями. Другое дело, что квантовая революция, без сомнения, повлечет за собой действия, направленные на совершенствование как устойчивости памяти на этом уровне, так и на уменьшение чувствительности к пертурбациям. Лично я являюсь достаточно умеренным оптимистом, что на практике означает: квантовые компьютеры могут особо пригодиться в точных науках (разложение на множители в математике или моделирование абсолютно неизвестных нам состояний, которые может принимать материя), а глобальные же сети вместе с биржами, банками и т. п. будут по-прежнему обслуживаться такими компьютерами, которые мы микроминиатюризируем и повысим их быстродействие, НО при этом не изменится общий принцип. По-прежнему это будут различные электрические заряды в логических вентилях, как это было в колоссально огромном компьютере ENIAC, как в компьютере CRAY (который уже также не является рекордсменом). Но, естественно, здесь я могу ошибаться, потому что мы с физиками во главе еще не познали все премудрости в области квантовой механики. Космос так создан, что таит в себе собрание бездонных тайн, мы же постепенно докапываемся до все более глубоких их пластов. Уже известно, что если две квантовые волны в суперпозиции ведут себя как одна волна (а это сопряжение мы называем когерентностью), то, если наступит декогерентность, мы опять будем иметь дело с двумя волнами. Альберт Эйнштейн не хотел согласиться со всей областью квантовой неопределенности. Типичные для нее состояния рушат любые классические взгляды на причинное влияние. Если себя измерит один БИТ (представленный электроном в суперпозиции), то второй «как-то сам» ТОЖЕ установит свою ценность (физическую и логическую). При этом измерение первого не оказывает ПРИЧИННОГО влияния на второй. Мы уже знаем, что электроны могут быть один здесь, а второй — на Юпитере. Сколько времени мы не измеряем, столько господствует «неясность» или неопределенность, а если измерим один, то второй «должен» так себя вести, чтобы его неопределенность ТОЖЕ исчезла (обычно это происходит в ходе подтверждающих данное явление экспериментах, проводимых на поляризованных фотонах, так как они, как электроны, тоже являются и не являются ВОЛНАМИ). Одним словом, мы на пути в страну, как бы это сказать, не совместимую с правилами каузализма, а следовательно, нашего мышления, сформированного тем простым фактом, что мы живем в макромире, в котором волновые эффекты больших «кусков» материи неуловимы для глаза. Если электронно локализованных квантовых битов мы имеем больше, то появляются такие кошмарные и такие антиинтуитивно возникающие состояния, что я не знаю, как вообще можно было бы сказать о них что-либо толковое без математики. Однако из-за этих неясностей видно по крайней мере то, что в области квантов еще многое нужно сделать и открыть. Никто сейчас не ошибается так, как те, кто думает, что точные науки приближаются к своему «финишу», к концу, и следующим поколениям ученых уже нечего будет делать. Наверное, следует отметить, что об ученых, а особенно о физиках двадцатого века, беспокоились в конце девятнадцатого ученые того времени точно так же, потому что они были уверены, что «уже почти все, что можно было познать, познано». Оказалось же, ясное дело, все совсем иначе, и не следует идеи логических квантовых операций помещать в область никогда неосуществимых сказок — неизвестно, как будет дальше с этими последними компьютерами и даже неизвестно, является ли уровень квантовых операций уже «окончательным пределом»…

5

В конце мне хотелось бы обратить внимание на то, что этот прогресс в скорости и универсальности, в том числе в моделировании, который можно было бы ожидать от квантовых вычислителей, никак не соотносится с вопросами сознания, и идя в этом направлении, мы ничего (естественно, по моему мнению) о сознании не узнаем. Как мне кажется, эта проблема никак не связана с квантовым строением материи. Здесь большего можно ожидать от AL (Artificial Life), от «искусственной жизни», а также от биохимии. Сказанное, впрочем, никак не отменяет возможность того, что я ошибаюсь.

Генетические алгоритмы[139]

1

Существует ряд проблем, которые практически при помощи обычного компьютера, хотя бы даже и наибольшей вычислительной мощности, решить невозможно. К простейшим, таким, с которых обычно начинается и для сравнения объясняется суть применения генетических алгоритмов, относится так называемая проблема путешествующего коммивояжера, который должен поочередно посетить определенное количество городов, причем кратчайшим путем. При количестве десяти городов для решения задачи компьютеру требуется около пяти секунд, но для двадцати городов требуется уже около 100 тысяч лет, так как мы имеем дело с так называемой NP-проблемой (неполиномиальной, по-английски nonpolynomial), и решение требует N! шагов. Время, необходимое для решения проблем типа «P», растет вместе с размерами проблем приблизительно в том же самом темпе (10 единиц времени для 10 элементов проблемы и т. д.). А решения проблем типа «NP» растут по времени, как сказано выше, быстро, и вскоре уже возможно ожидание у компьютера МИЛЛИОНОВ лет для их решения. Наихудшие NP-проблемы математики называют «твердыми», так как даже при наибольшей вычислительной мощности проблема компьютером практически не берется, ибо здесь любая brute force,[140] особенно как в давних алгоритмах игры в шахматы, ничем не поможет. На сцену выходят новые алгоритмы, называемые генетическими потому, что подобные использует Мать Природа в сфере биологии и биологической эволюции. Sensu stricto atque proprio[141] они не являются такими же, как классические алгоритмы, так как не заключают в себе рецепт на единственное оптимальное решение, такое, лучше которого уже быть не может. Оно скорее не тождественно оптимальному, а является хорошей аппроксимацией оптимального решения. Как такие алгоритмы функционируют, не очень просто представить, и особенно для действительно «твердых» NP-проблем, так как принципиально представление этого процесса выходит за пределы человеческого воображения. Но можно осуществить своего рода упрощение такого представления, причем разными способами. Что-то подобное происходит, когда для получения какого-либо наглядного представления формы многомерного пространства проецируем в пространство с меньшим количеством измерений. Манфред Эйген изобразил это элементарное эволюционное движение генетических систем на модели, в качестве которой выступает так называемый «эпигенетический ландшафт» («Wertlandschaft» — «Stufen zum Leben», Piper, 1987). «Ландшафт» выглядит как заполненная холмистыми возвышенностями равнина, при этом «псевдоорганизмы», которые борются за выживание по правилам естественного отбора, окружая вершины возвышенностей, могут с низких участков перескакивать на более высокие. В этом также заключен их «биологический прогресс» как survival of the fittest. Те, которые так перемещаться не могут, погибают, так как процесс осуществляется во время их репликации, а если репликация происходит плохо, то наступает нечто, что очень напоминает фазовый переход (как, например, вода превращается в лед или НАОБОРОТ: происходит изменение состояния).

Здесь нить рассказа, позаимствованного у Манфреда Эйгена, прерываю, а вспомнил о нем я прежде всего затем, чтобы показать, какой в наше время дорогой идет и движется вперед мысль исследователя, чтобы как-то жизненные процессы выбора и отбора смоделировать, так как в слишком сложном «оригинале» представлять их пока не умеем («организмы», кружащие в эпигенетическом ландшафте Эйгена, даже в сравнении с бактериями или простейшими вирусами являются примитивными моделями, НО ОСНОВЫ ИХ ДИНАМИКИ можно уже распознать и на модели).

2

Для решения проблем «NP», или тех, которые полиномиально попробовать или разгрызть не удается, эксперты организовали другой «ландшафт». «Ландшафт» (landscape) по сути как бы взят у Эйгена, но перевернут, ибо там, где у Эйгена возвышенности, здесь — долины. Он строится аналогично, хотя ценности, которые приписываются глубине этих «долин», радикально отличаются от величин Эйгена. Зато для решения таких проблем, как уже упоминавшееся путешествие коммивояжера по кратчайшему пути между городами (или для установления того, сколько самолетов на заданном количестве аэродромов нужно держать в готовности для минимизации затрат, вызванных произвольным действием, которое какое-то число самолетов, готовых к старту, задержит на земле; количество таких заданий может быть разнообразно большим), глубина «долины» устанавливается ценой (затратами), которую нужно заплатить для покрытия затрат, связанных с путешествиями (или поддержанием самолётов в стартовой готовности: как видно, эти «генетические ландшафты» при своей стереометрической тождественности могут служить для решения абсолютно различных задач). Чем глубже долина, тем МЕНЬШЕ затраты (внимание: между затратами и «глубиной» обратная зависимость!). Ищется тогда долина поглубже, потому что она обозначает минимум затрат, и именно это является результатом реализации квазигенетического алгоритма для решения проблемы поиска, который, проводимый вслепую, или непосредственными («человеческими») действиями, или при помощи brute force компьютера, может продолжаться миллионы лет. В отношениях какого рода находится то, что здесь кратко представлено, с реальными «алгоритмически генетическими проблемами» в биологии (в биологической эволюции), точно не известно, что видно хотя бы из того, что позиции «истинных» генетиков, то есть действующих в области биологии, принципиально взаимно различаются. Нужно сказать, что на этом поле скрыты огромные загадки. Применяя методики, основанные на эволюционной мысли Дарвина и других, Д. Апплгейт из лаборатории «Bell» в прошлом году поставил рекорд в поиске оптимальной дороги для коммивояжера между 7397 городами: этот вдохновленный генетикой поиск продолжался 3,5 года, но действие вслепую (brute force) требовало бы анализа 10²⁵⁴⁷ дорог, что продолжалось бы дольше, чем СУЩЕСТВОВАНИЕ ВСЕЛЕННОЙ!

3

Таким образом, первоначально и в общих чертах представленная концепция «генетических алгоритмов» способна скрывать в себе парадокс, который мы до сих пор раскусить не могли. Во-первых, начну с наиболее простого, оказывается, что эти алгоритмы по самой своей сути (и уже именно поэтому подобны работающим в живой материи) «абсолютных» или же «окончательных» результатов дать не способны. В экономической практике это не является каким-нибудь несчастьем, так как получение решения, аппроксимирующего оптимум или минимум в границах 95 %, — это уже весьма полезно. Рассматривая проблему с биологической стороны, видим, что такие алгоритмы наверняка наполняют эволюционную жизнь, так как и в ней «абсолютно совершенных» эволюционных решений никогда, как правило, нет. Есть только быстрые успехи и еще более быстрые неудачи.

Во-вторых, недавно открыты группы, «командующие» генетическим багажом каждого вида. Назвали их «HOX», и насчитывается этих HOX’ов от одного до пяти, а может быть, и до восьми. Это они дирижируют развитием так, что определяют, где у оплодотворенной яйцеклетки должна развиться голова, где туловище, где конечности и КАКИЕ. Некоторые биологи говорят даже о том, что будто бы можно энергично воздействовать на HOX’ы — возвращать эволюционное развитие современных нам видов в прошлое на 200 и даже 400 миллионов лет. Пока практические достижения были скромными, но подождем с выводами о скромности еще какое-нибудь десятилетие.

Удивительным же является то, что представления, которые появляются для NP-проблем благодаря созданию «эпигенетических ландшафтов», кажутся спорными и противоречащими представлениям, возникающим благодаря HOX’ам. Действительно, каждый HOX постоянно устанавливает архитектонику строения в соответствии с видовой нормой, а отклонения внутри HOX’а (это не ген, а как бы малый локальный генеральный штаб) вызывают тяжелейшие, летальные дефекты (двухголовость и другие уродства у людей, и не только у людей). Похоже на то, что совершенство в быстроте решений наверняка НЕ было чрезвычайно большой эволюционной ценностью и каким-то образом было сдержано в пользу «больших симфонических концертов» под управлением серии HOX’ов, благодаря чему после примерно 800 миллионов лет эволюции многоклеточных (после так называемого кембрийского взрыва) и мы смогли возникнуть и заселить Землю, а для пользы или нет — это скажется в XXI веке.

4

Действенность генетических алгоритмов является новшеством, удивляющим меня (того, кто несколько десятков лет призывал глухой мир учиться у Госпожи Эволюции), может быть, меньше, чем математиков и программистов с биологами во главе.

Удовлетворительность экономических результатов, радующую Великий Капитал, я считаю микроскопическим явлением на фоне нового, только появляющегося взгляда на эволюционные процессы, благодаря которому они начинают раскрывать сейчас свой удивительный потенциал и не менее примечательный строгий порядок. Гены являются своеобразным алфавитом, а из них строящиеся организмы создают конструкции, по-разному архитектонично функционирующие, пожалуй, лишь с одним постоянным параметром — смертью, без которой развитие вообще не было бы возможно как прогресс (по крайней мере тот прогресс, который мы способны увидеть в размахе, отделяющем одноклеточных типа PARAMECIUM CAUDATUM[142] EHRENBERG от HOMO SAPIENS SAPIENS).

Из алфавита можно сложить как незатейливые стишки, так и шекспировские драмы и трагедии. Видимо, уже необратимо оказались мы на этой дороге, и тем самым приближается день, когда мы овладеем уже не кратчайшей геометрией коммивояжеров и не обеспечением экономизации авиационных компаний, а способностью строительства живых организмов. Что с этой способностью сможет сделать человек — такой вопрос следует оставить без ответа из-за опасений, которые приходят в голову, когда мы желаем найти на него ответ.

5

Не следует считать, что проблемы типа «NP», разламываемые при помощи генетических алгоритмов, — это уже ВСЕ в сущности проблемы, с которыми можно еще встретиться. Существуют, естественно, и такие задачи, в которых генетической алгеброй, генетическими алгоритмами добраться к цели не удастся. И также никто не должен считать, что мы благодаря представленным выше открытиям уже достигли вершины знаний и тем самым уже все теоретико-практические трудности на будущих наших дорогах будем способны преодолеть. Считаю открытия, сделанные благодаря генетике, так же, как и открытия дирижерских генов (HOX), важнейшими шагами, которые были сделаны в области биологии в двадцатом веке. Технологии, рожденные жизнью и имеющие внебиологическую применимость, я всегда считал совершенными SUI GENERIS, и поэтому в глуши шестидесятых годов тщетно писал о том, как много пользы (и как ужасно много опасностей) станет нашим трофеем, когда выйдем из области жизни, применяя подсмотренные у жизни инструменты и стратегии, в человеческий мир. Думал и о том, что эффекты, порожденные этим, может быть, окажутся и нечеловеческими, но чрезмерно и не предостерегал, успокоенный тем, что когда я вещал о добре или зле, никто меня не слушал. Что, впрочем, является естественным ходом вещей и делом не особенно важного значения.

Умные роботы[143]

1

Огромное количество теоретиков и практиков разных специальностей, существующих на Земле, работают в последнее время над тем ответвлением Искусственного Интеллекта, которому можно приписать sui generis схожесть с человеческим складом ума или, говоря с осторожностью более широко, со складом ума животных.

2

На чем это сходство должно основываться? Проблема поддается разделению на «архитектоническую часть» (например, на то, какие нейроподобные сети следовало бы сконструировать, какие процессоры и т. д.) и на теоретическую часть с явным философским привкусом. Здесь я займусь второй частью, ибо проблема архитектоники строительного материала псевдоразума так же второстепенна, как и проблема, содержащаяся в вопросе, как должно двигаться транспортное средство по пересеченной местности: при помощи гусениц или каких-то специального вида колес, подобных тем, при помощи которых передвигались американские и советские лунные машины.

3

Сконцентрированные и сокращенные до основного стержня «философские вопросы» приводят к следующей проблеме: каким образом ввести в «разум робота» ВОЛЕВУЮ составляющую. Самая лучшая шахматная программа в самом быстром на сегодняшний день компьютере не содержит ни одного волевого компонента. Она обладает примерно таким же «стремлением к заданной (престабилизированной) цели», как металлический шар, разбивающий стены, которые мы хотим разрушить, или как снаряд, выпущенный из пушки. Программа некоторым образом имитирует желание достичь заданной сверху цели, а разница между движущимся снарядом и очередным шахматным ходом основывается на том, что снаряд «по дороге к цели» не наталкивается на мешающие ему преграды (точнее, «не должен» натолкнуться благодаря знанию артиллеристов, которое наверняка «находится вне пушек и снарядов»), в то же время дорогу к цели (каковой является поставленный противнику МАТ) затрудняет программе тот же противник своими ходами, которые должны полностью свести на нет «постановку мата» программой.

4

Подражание волевым актам или «хотению» чего-либо, разумеется, возможно, но это тоже есть чистая имитация, ничего общего с подлинным актом воли не имеющая. Если, например, программа должна искусно имитировать волевые акты, программист должен предвидеть, какие возможные препятствия программа встретит и каким образом она должна им «противостоять». Таких возможных преград должно быть много или очень много. На очередной вопрос, необходимо ли все «поддающиеся предвидению» преграды explicite запрограммировать (или предвидеть весь их набор, ограниченный сверху), можно ответить, что так быть не должно. Естественная эволюция не действует так, чтобы «программы», действующие в живых созданиях, смогли справиться со «всеми возможными преградами». Известно, например, что хотя мухи уже сотни лет могут, ПОТОМУ ЧТО так запрограммированы, живо выскользнуть из-под хлопушки для мух, они не способны «разгрызть» загадку СТЕКЛА (окна). С точки зрения их образа жизни способность мух к «обучению» (или к созданию видовых условных рефлексов) по сравнению с пчелами очень мала, поскольку пчелы овладели даже «сигнальным языком», так как он был им необходим в искусстве выживания (survival of the fittest). ЭТИМ искусством, не заданным извне ПРОГРАММИСТОМ, а попросту являющимся результатом долгих серий процесса естественного отбора, никакие сконструированные людьми роботы еще не овладели. Мы можем развивать имитацию «воли выживания», писать научные трактаты о квазиволевом функционировании, конструировать все более сложные псевдонейронные сети, но мы не сможем опуститься до молекулярного уровня, на котором уже вирусы и бактерии умеют так «перетасовывать» свои геномы, что способны избежать или преодолеть разрушающие их действия лекарств (например, антибиотиков). Это обычно и происходит для нейтрализации губительного (для микроорганизмов) биохимического действия лекарства или с целью такого изменения антигенной структуры микроорганизма, что «лекарство не может его найти». Иногда я использую метафорические определения, так как иначе я должен был бы приводить длинные и сложные рассуждения в физических, химических или биохимических терминах, от которых предпочитаю отказаться, ибо мне здесь важно только то, что зачатки «хотения», зародыши волевых актов уже можно найти в наиболее простых живых организмах.

5

Необходимо четко уяснить, что в области, в которую мы вступили, никакие запутанные ухищрения не помогут. Движение стрелок часов может быть вызвано пружиной, электромоторчиком, гирей — в последнем случае часы своему мерному ходу обязаны земной гравитации, и там, где ее нет, как на орбите, они идти уже не могут. В каждом таком примере движение векторно сориентировано «сверху», то есть часовщиком-конструктором. В то же время мы ведем речь о том, чтобы «электронный мозг», компьютерный «разум» (или как его еще назвать) робота имел в виду, психически воспринимал, предвидел ЦЕЛИ, к которым он будет двигаться, при этом о его отдельных решениях, создающих смысловое единство, мы заранее знать не будем, как не знаем, какие решения будет принимать полярник в своем походе на полюс или на гору Эверест. Иначе говоря, речь идет о прогрессирующей, адаптационно успешной суверенизации робота — в последней фазе совершенствования волевых актов он, возможно, будет равен человеку…

6

Среди экспертов повсеместно преобладает распространенное убеждение, что миллиарды лет, которые в результате организовали кембрийский взрыв видов, а стало быть, и многообразные формы survival of the fittest, может «напрямую» заменить человеческий разум. Если мы все тщательно продумаем и создадим необходимые теоретические науки, то нас быстро окружат роботы, обладающие «волей», которых мы сможем «подговорить» и направить на достижение необходимых НАМ целей. Однако при такой возможности не в виде исключения следует учесть и то, что такие роботы смогут достигать указанных им целей не как плохо нацеленный снаряд, а как неблагодарный ребенок или как выпестованный нами вредитель. Наделенные волевой суверенностью роботы могут нам сопротивляться — и здесь я не имею в виду излюбленный из-за примитивизма воображения «бунт» роботов против человека. Я думаю только о том, что когда количество степеней свободы поступков увеличивается, то уже не «только добро» будет следовать из этого, ибо в свободе может сформироваться и некое «зло». В естественной эволюции это видно даже слишком хорошо, и эти размышления могут немного затормозить нашу намеренность наделить роботов «свободной волей».

7

Кстати, прозвучало слово «намеренность». Оно означает именно определенную направленность на то, что «намерение» желает указать. Речь идет не только или почти не только о намерении в понимании феноменологии как определенного направления философии. Речь только о том, что наши компьютеры никакого следа намеренности не демонстрируют, и, может, стоит задуматься над тем, как реально и просто эту намеренность из них высечь?

8

Единственным в мире известным нам способом для осуществления этого является естественная эволюция, которая то, что живое, но проявляет недостаточно намерений к жизни, без «жалости» уничтожает, а то, что намерение жизни искусно реализует, сохраняет на какое-то время (в норме — время размножения). Наибольшей проблемой для теоретиков и практиков конструирования является, к сожалению, то, что эоны времени, необходимые естественной эволюции, то есть миллиарды или по меньшей мере миллионы лет, являются препятствием, которое мы не преодолеем. По моему мнению, все зависит от того, имеется ли какая-нибудь методика, какая-нибудь стратегия ускоренного получения волевой составляющей, намеренности или попросту ХОТЕНИЯ чего-нибудь. Люди обоих полов имеют некоторые внутренние стремления, например, либидо, голод, жажда и т. д., но, кроме того, проявляют разнообразную чрезмерность (redundance), распространяющуюся от изготовления кремниевых молотков и боевых топоров до строительства замков из кирпича или из спичек и last but not least космических полетов.

9

Чтобы волевая составляющая как-то начала функционировать, для нее необходима «картина мира» или хотя бы только окружающей среды. Ребенок должен сначала узнать, что Луну снять с неба рукой не удастся, чтобы затем он через несколько десятков лет смог участвовать в программе Apollo.

10

Псевдомодели активного проявления воли, то есть «хотения», можно сконструировать и так, что в программу вводится генератор случайных событий, благодаря чему мы сумеем предвидеть будущие состояния и, возможно, функции «робота», но никто этого не хочет. Никто не желает этого, за исключением лотереи или лототрона. Одна женщина жаловалась психиатру на сына, рассказывая, что он съел весь торт, предназначенный для праздничного стола, и изнасиловал кухарку. «Не является ли это, — спрашивала она, — доказательством его ненормальности?» «Нет», — ответил доктор. Если бы сын съел кухарку и изнасиловал торт, можно было бы на это смотреть иначе. Это неплохой пример функционирования «случайного генератора», который должен изображать нам волевую деятельность. Она должна быть наделена каким-то смыслом. У бактерии, блохи или слона это будет смысл выживаемости, у человека, как говорилось, количество более или менее осмысленных поступков намного больше, мы знаем также слишком хорошо (к сожалению), что люди способны желать для себя вредные, безумные и даже убийственные вещи. Я не представляю себе, чтобы робот мог иметь почти беспредельную волевую составляющую, чтобы он мог владеть artificial intelligence, будучи освобожденным от сильных ограничений — как люди. Мы ведь находимся «в путах» определенных положений, моральных законов, установленных традициями или воспитанием, которые нас во многом сдерживают, так как если бы этого не было, то не было бы преград и тормозов в желаниях поедания или насилия.

11

Я упорно возвращаюсь к вопросу, каким образом мы могли бы наделить роботов «желаниями», подкрепленными определенными запретами и направляющими ориентациями. Это очень трудная проблема, и идея Айзека Азимова, содержащаяся в его трех законах «роботехники», — это чистейшая нереализуемая утопия. И выбросив за борт рассуждения всякой утопии, мы будем вынуждены подставить лоб различным антимониям жизни, поскольку существуют различно достигаемые цели, по-разному отягощенные аксиологически и вместе с тем НЕДОСТИЖИМЫЕ, и тогда обычный человек теряет голову (как говорится) или же, чтобы голову совсем не потерять, бросает монету, высматривая орла или решку. Проще говоря, он тогда сдается на милость судьбоносному механизму, полностью внешнему по отношению к нему и по результату абсолютно от него не зависящему. Но если бы роботы, приодетые в юридические тоги, заседали в каком-нибудь трибунале, намереваясь разрешить наши конфликтные дела, то мы были бы не в восторге, когда бы их приговоры зависели от чисто случайных механизмов.

12

Я уже давно писал о том, что есть ситуации, в которых sui generis волевая составляющая появляется или не появляется в зависимости от того, какой язык описания мы используем. Потому что, когда вирус приближается к живой клетке, происходит физико-химическое и биохимическое притяжение, мы получаем описание, где ничего не говорится о воле, а о том, ХОЧЕТ ли вирус вообще убить клетку или нет, — речи быть не может. Но вирус атакует клетку, вторгается в нее, притворяется, что в своем составе имеет те же гены, что и геном клетки, преобразуется — троянский конь и негодяй — в вирион, и вот мы уже имеем на сцене микродраму волевого проявления или хотя бы его зародыш.

13

Акты нашей воли всегда направлены в будущее. Поэтому пришло время поговорить об очередном препятствии для конструкторов роботов, ибо ни один компьютер не направлен в будущее. Хотя для того чтобы казалось, что все-таки направлен, программа для игры в шахматы содержит богатую вариантами оценку «состояний» шахматной доски, а коэффициенты ценности, приписанные СВЕРХУ различным ходам в соответствии с их дальнейшей последовательностью в игре, делают следующие шахматные ходы компьютера мало-мальски понятными и из-за этого квазиволевыми. Нам говорят, что возможных шахматных партий порядка 10⁹⁹, но ведь это конечное количество. Если бы мы послали «планетарную машину» на Титан (спутник Сатурна), мы сначала должны были бы составить таблицу тех событий, которые машина (робот) на Титане может застать и встретить. Но если окажется (сегодня вещь абсолютно неправдоподобная), что там есть какие-то Существа или Псевдосущества, мы не сможем обеспечить робота волевой осмысленностью поведения на чужой планете. Как заметил еще Витгенштейн, о чем невозможно говорить, о том следует молчать. В упомянутый выше «перечень событий» для робота трудно играть, поскольку может быть так, что sed tamen potest esse totaliter aliter. Но значит ли это, что при наличии непредвиденных ситуаций обязательно надо посылать ЛЮДЕЙ? Посылать можно, но гарантии успеха это не даст, поскольку и человек не является совершенным воплощением такой намеренности, которая во всем разберется, и такой волевой составляющей, благодаря которой будут выполняться исключительно оптимальные действия в незнакомых обстоятельствах. И, следовательно, как видим, ПОСТЕПЕННО возникает понятие «успешной волевой деятельности», и потому ученый, не сумев разгрызть очередную загадку Природы, падает на колени и просит Господа Бога о помощи или, осознавая, что суть загадки знает только Господь Бог, изменяет (этот ученый) научному методу, хотя при этом может быть очень религиозной личностью. Суть в том, что с момента апелляции к Господу Богу или к кому-то другому трансцендентному мы переадресуем НАШИ ПРОБЛЕМЫ Кому-то или Чему-то, отказываясь от собственной суверенности в познании. Также если бы планетарная робот-машина нам сообщила, что один Господь Бог знает, что где-то Там может быть, и по этой причине он, робот, отказывается от выполнения рискованной экспедиции, то этот робот не будет ни с конструкторской, ни с гносеологической точки зрения чего-либо стоить. Роботов, апеллирующих к Господу Богу, впрочем, было бы слишком легко создавать…

14

В затронутой здесь теме скрываются также многочисленные дальнейшие загадки, например, вопреки мнениям, мы не имеем понятия, для чего проявлению воли нужны ЭМОЦИИ (а они как-то необходимы). Для чего нужна интуиция (тоже очень нужна). Для чего нужны сны (то же самое можно сказать) и т. п. Цифровое (либо иное) моделирование нам проясняет не слишком много вопросов из-за типичной для него моноцифровой (нумерационной) линейности. Мы еще не разобрались во всех разумах, включая и собственный.

15

Присматриваясь к нашим собственным, человеческим поступкам, легко можно заметить, какие причины порождает то, что называется рассеянностью. Вот, подозванный к телефону, я откладываю книгу, а вернувшись, не могу ее найти, и после мучительного поиска оказывается, что я «машинально» поставил этот том на полку. «Машинально» здесь означает не что иное, как «бессознательно». Поскольку сознание постановку книги в ряд других на стеллаж не «заметило», и память этого не записала, я обречен на потерю времени, вызванную поиском. Итак, перед нами появляются очередные «сущности», а именно «сознание» и «память». «Умный робот» должен тогда обладать и тем, и другим. Память без сознания не нужна et vice versa.[144] Сложности растут и избежать их нельзя. Робот, вооруженный аналогами органов чувств, заметит акт постановки книги на полку и запомнит его. Однако означает ли это, что он обладает сознанием и памятью так, как мы? Я сомневаюсь. Нам дана довольно сильно ограниченная делимость внимания. Робот здесь может быть более способным, я в этом не сомневаюсь, но что это имеет общего с сознанием? Когда я неподвижно отдыхаю, например, в постели перед тем как заснуть, отдавая себе полностью отчет о положении тела, я могу, кроме того, «посылать» мое предсонное сознание, например, к любой ноге, к рукам, к уху, и я знаю, что каждый нормальный человек тоже это сумеет. Если бы робот имел такую чисто психическую способность, то как бы мы могли об этом «посылании на периферию» сознания робота узнать? Мы можем следить за импульсами в соответствующих псевдонервах робота — это ясно. Но свидетельствуют ли они о бодрствующем сознании? Уже все меньше людей-экспертов остаются верны тестам Тьюринга, а когда робот или компьютер НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТ, дело становится еще хуже. Вместе с тем разные красиво названные системы, до краев заполненные сознанием и все аккуратно запоминающие, снабженные совершенной волевой составляющей, воображением с четкой намеренностью, речью, эмоциями, соединенными с мышлением, и мышлением, соединенным с интуицией, — все эти вещи даже не настолько существенны, сколько необходимы для того, чтобы нас окружал народ, состоящий из роботов, которые будут нас внимательно слушать, но в отличие от людей абсолютно ничего плохого нам не сделают и не будут множеством правительств призваны на военную службу, чтобы двинуться на врага. Пока таких роботов нет, а если бы они появились, были бы, как я думаю, чертовски дороги — люди намного дешевле и их столько везде. Эти роботы, которые разумны, послушны и добры, как-то больше мне напоминают воплощение мечтаний конструкторов об АНГЕЛАХ-хранителях, чем о людях. Я думаю, что на поверхности малых планет (как Марс, а также Луна) в XXI веке появятся так называемые (мною) планетарные машины и что они будут обладать программами с большими возможностями, но ни о чем интересном поговорить с ними скорее всего не удастся. Впрочем, со многими настоящими людьми также не о чем говорить — это должно такого скептика, как я, немного утешить.

Моделирование культуры[145]

1

В настоящее время стало модным «компьютерное моделирование всего» — от судеб Вселенной через сто миллиардов лет до вирусной эволюции. Поэтому неудивительно, что издательство «MIT PRESS» перворазрядного университета в США взялось за редактирование и публикацию серии трудов, посвященных моделированию культуры. Но удивительно то, что, приняв меня (бог знает почему) за «знатока», это «MIT PRESS» прислало мне работу Н. Гесслера с просьбой написать на нее рецензию. А поскольку этот автор уже предварительно и непосредственно прислал мне тезисы своей работы, вращающейся вокруг моделирования (цифрового) культуры, и поскольку я посчитал эту идею невыполнимой, то это же написал и издательству «MIT PRESS».

2

Однако в своем ответе я ограничился категорическим утверждением о неосуществимости проекта, да еще изложил это способом, который мог обидеть редакцию издательства. Поэтому меня не покидало чувство, что голословного признания проекта моделирования культуры чистой фикцией будет недостаточно, что следует хотя бы кратко объяснить, ПОЧЕМУ культуру, ее возникновение, ее «эмергенцию» смоделировать невозможно. И настоящее эссе посвящено некоему доказательству «невозможности» данного начинания. Сначала, разумеется, следует определить, ЧТО такое культура и откуда она взялась, а точнее — они взялись, так как это целый букет расходящихся дорог, причем многие культуры, возникая, или переходили в другие формы, или вымирали и исчезали. Культурологи из круга антропологов, изучающих культуры, до сих пор наталкиваются в своей работе на остатки древних культур, отчасти с нерасшифрованными знаками уже несуществующих на Земле видов ПИСЬМА. В общих чертах я писал о культуре несколько десятилетий назад в окончании книги «Фантастика и футурология» и процитирую оттуда самого себя, ибо течение времени и прилив новейших суждений ничем не изменили моих взглядов. И поэтому с цитаты приходится начать.

3

«Человек — не животное, которому в голову пришла мысль о культуризации. Он — не битва импульсивного „старого мозга“ с молодой корой серого вещества, как это думает Артур Кёстлер. И он не „голая обезьяна“ с большим мозгом (Десмонд Моррис), поскольку он — не животное с добавлением чего-то. Совсем наоборот. Как животное человек несовершенен. Сущность человека — культура; не потому, что так нравится прекраснодушным идеалистам. Сказанное означает, что в результате антропогенеза человек лишился наследуемых, эволюционно „сверху“ заданных норм поведения, животные обладают рефлексами, удерживающими в повиновении внутривидовую агрессивность, а также автоматически тормозящими рождаемость при угрозе популяционного взрыва. Перелетами птиц или саранчи руководят гормонально-наследственные механизмы. Муравейник, улей, коралловый риф — это агрегаты, приспособившиеся за миллионолетия к автоматическому равновесию. Социализация животных также подчиняется наследственному управлению. Так вот — автоматизмов такого рода человек попросту лишен. А поскольку эволюционный процесс лишил его тех внутренних механизмов, действиям которых подчиняются животные, постольку человек был принужден создавать своей биологией — культуру.

Человек — животное несовершенное, это означает, что он не может возвратиться к животному состоянию. Именно поэтому дети, выросшие вне человеческого окружения, оказываются глубоко ущербными в биологическом отношении: у них не вырабатывается ни присущая виду норма разумности, ни речь, ни высшая эмоциональность. Они — калеки, а не животные. Человекоубийство тоже есть форма культуры. В природе не существует «зооцид» как аналог геноцида. Короче говоря, в биологии человека нет данных, позволяющих однозначно вывести его обязанности. Не понимая этого и действуя стихийно, общества создали институты культуры, которые отнюдь не являются продолжением биологических свойств человека, хотя и служат им рамкой, опорой, а то и прокрустовым ложем.

Человеческая биология НЕДОСТАТОЧНА для того, чтобы «как следует» очертить поведение человека. Эту недоочерченность культура восполняет ценностями, несводимыми к «чистому выживанию». Человек сотворил институт, то есть проявляющиеся вовне структуры ценностей и целей, которые выходят за пределы индивидуума и поколения.

Парадокс человечности состоит в том, что биологическое несовершенство принуждает человека создавать культуру, и культура, возникнув, тут же начинает ценностно дифференцировать человеческую биологию. Одни части тела она размещает на шкале оценок выше, другие — ниже; одним функциям приписывает достоинство и благородство, другие лишает их. Нет культуры, которая бы антропогенетически данное человеку строение принимала «демократично», равно, без каких бы то ни было замечаний, то есть которая тем самым приняла бы человека как данного в недоочерченности, коя должна быть дополнена. Каждая культура формирует и дополняет человека, но не в соответствии с фактическим состоянием, ибо она не признается в собственных изобретениях, решениях и перечне той их произвольности, которую обнаруживает лишь антропология, когда изучает весь комплекс культур, возникших в истории. Каждая культура настаивает на своей исключительности и необходимости и именно так создает свой идеал человека. Так вот, с этим идеалом человеку не всегда бывает удобно. С явлением «неприспособленности» чрезвычайно трудно себя отождествить, поскольку оно имеет возвратно-круговой характер: совершенствуя себя или «доочерчивая», «доопределяя», человек одновременно перемещает собственную природу в направлении, характерном для данной культуры. И поэтому становится должником ее идеала, неполностью платежеспособным. Но переместившись в установленном культурой направлении, человек оттуда видит себя почти с религиозной точки зрения и с перспективы обычаев и норм, то есть не как некую материальную систему и не как недопрограммированный гомеостат, но как существо, подчиненное аксиологическим градиентам. Он сам придумал для себя эти градиенты. Потому что какие-то изобрести должен был, а теперь они его формируют уже в соответствии с логикой, присущей их структуре, а не структуре склонностей и пристрастий».[146]

4

Эта длинная цитата показалась мне необходимой, поскольку она объясняет, по крайней мере на начальном этапе, почему нельзя моделировать возникновение культуры. К этому следует кое-что добавить. В действительности (здесь я утверждаю только об определенной постоянной (constans), но не занимаюсь поиском причин, по которым она берется), происходит именно так, что возникновение культуры инициирует возникновение орудий труда, изобретенных в эолите, в палеолите уже усовершенствованных, а вместе с ними заодно и результаты, при помощи этих орудий полученные, что приводит к появлению «облака» нематериальности. Увидеть его следы археолог не может, так как «облако» исчезает вместе со смертью тех пралюдей. Оно начинает быть видимым впервые в ЗАХОРОНЕНИЯХ, в которые рядом с останками клали оружие, продукты, чтобы умерший мог, неизвестно как, продолжить свое существование после смерти. Другого объяснения этим вложениям в могилы мы не знаем и придумать не можем. Древнейшие захоронения людей насчитывают уже несколько десятков тысяч лет, хотя точнее дату установить трудно, и сейчас считается, что каких-то 15–20 тысяч лет назад возник праязык, который в ходе расселения пралюдей по всей (почти) планете разделился на «местные» языки. Здесь уже кроется одна из загадок, так как трудно представить, чтобы до возникновения речи, в немоте, возникли какие-либо верования. Но здесь перед нами вырастает уже лес гипотез, в который мы не свернем, так как неправдоподобно, чтобы перед возникновением не столько речи, сколько ПИСЬМА мимолетные «метафизические» верования могли оставить какие-либо следы. Немного следов до сегодняшнего дня (например, менгиры) сохранилось, но по шкале антропогенеза они не являются очень древними. Здесь дальнейшие исследования археологов еще многое могут нам сказать.

5

Итак, положение вещей было таковым (используем очевидную и простую МОДЕЛЬ), что действительность органами чувств воспринималась напрямую, как некая река или вулкан, а «над ней» или «вокруг нее» пралюди «доделывали» себе «метафизическое облако», которое с течением времени повсеместно имело склонность к превращению в то, что «САКРАЛЬНО». Сначала был, кажется, анимизм, и каждый источник, каждый вулкан имел своего «духа» или божество (но в божество «облако» протокультурной метафизики превращалось очень медленно, примерно как народное искусство, которое, возникнув, ЗАСТЫВАЕТ на тысячелетия), а затем облака начали скапливаться так, что из них возник политеизм, а в итоге — и монотеизм. Можно, ясное дело, придерживаться одного из двух мнений. Или «платоновского», утверждающего, что трансценденция (по-моему, здесь — облака) существовала всегда, только люди до нее не доросли, и только когда они доросли, scilicet[147] «поумнели», даже наловчились воспринимать «сакральность», то открыли то, что существовало тогда, когда их самих не было на свете. ИЛИ можно также принять, что люди не открыли ничего сакрального, они лишь выдумали себе это, а хотя верований было и есть сотни, указанное разделение во всех, вероятно, было — на SACRUM[148] и на PROFANUM.[149] Особенности скорее всего были вызваны локальным возникновением табуизации, разделением по признакам пола, пейсов и т. п. Но двойное разделение в основном было везде.

6

С этим дело обстоит почти так же, как с математикой: одни считают, что мы открываем математические миры, так как они существовали изначально, и только математиков, их открывателей, ЕЩЕ не было, и это — взгляд платоников. Другие, например школа конструктивистов, объявляют и обращают внимание на то, что математику мы сами, люди, создаем и отстраиваем. Я здесь в спор на тему, кто прав в математике и в трансценденции, встревать не намерен, не потому, что не имею собственного мнения, а потому, что сама проблема от моего мнения совершенно не зависит. Была ли трансценденция дана изначально, или была придумана, — это для меня несущественно, как и утверждение правоты какой-либо из сторон, а важно для аргументации то, что моделировать появление человеческой культуры мы не в состоянии. Как же можно этот «двоераздел» вложить в компьютерную программу? Ведь даже то, что только индивидуально, — воля или намеренность, успешно моделировать не удается. Компьютер не хочет «ничего», и мы не умеем сделать так, чтобы «программно» он сам что-то мог пожелать, к чему-то стремиться, чего-то захотеть. Разумеется, ИМИТАЦИЮ «хотения» можно создать, но это то же, что и признание, будто подлинная живая баба и деревянная русская баба — это одно и то же…

7

Речь идет, в частности, о неподдающейся сегодня разгрызанию загадке: ЛЮБАЯ ли космическая культура обречена на бифуркацию (profanum-sacrum) или же это исключительно земной феномен? Возможно, он возник потому, что прачеловек не хотел покорно соглашаться со своей смертностью, возможно, потому, что ТАК проходила естественная эволюция (здесь — антропогенез) и в самом «ходе» этого антропогенеза появилась не дающаяся систематически закрыться в «праматериализмах» особенность всяких инструментов, а возможно, что обязательный для преодоления гёделевской западни и пропасти многосимволичный характер КАЖДОГО языка людей как-то подтолкнул к «овеществлению облака метафизики». Как было «в действительности» и шла ли речь только о монофилетической причине или скорее об их переплетении и сочетании, МЫ НЕ ЗНАЕМ, а как же можно моделировать то, о чем мы ничего не знаем, не имеем ни малейшего понятия? Тем самым в наибольшем запале мы можем создать какой-то «ново-культурный» эквивалент театра марионеток, который способен двигаться и жить благодаря управлению ниточками СНАРУЖИ. Это не имеет никакого научного смысла, это произвольность, издевающаяся над научной методикой, ибо можно что-то там смоделировать, но дойти до того, чтобы мы САМИ вложили уже зачаток культуры в протокультурный котелок или же, скорее, чтобы она явилась нам, «потому что иначе нельзя», — это не поддается экспериментальной проверке на неустойчивость Поппера, и кто-то, обладающий программой, отличной от нашей, получит иной результат. Это как с компьютерным моделированием духов, вампиров, демонов, потустороннего мира — кто как себе постелит, так и выспится. Не следует замещать при помощи приспособлений, способных служить науке, эксперимент в духе Поппера. И потому не следует моделировать культуру.

8

Очевидно, что как человек в средневековье не мог высвободить атомную энергию, так и нельзя браться за моделирование культуры, не владея результативной программой моделирования лингвогенеза. Речь, естественно, не идет об использовании какой-либо уже существующей системы знаков, способных к репродукции десигнативных смыслов, к синтаксической сегментации, к выборочно коннотативному и денотативному значению. Речь идет о том, что предъязыковая фаза уже у животных выступает как «понятийные туманы», а язык является как бы их конденсатом, их скоплением, их воспроизводящим производным. Как уже хорошо известно психологам, индивидуальная психическая жизнь ВСЕГДА богаче языка. Это значит, что дифференциацию сознательных состояний разума нельзя полностью адекватно передать в языковой форме. Всегда что-то невысказанное и недовысказанное остается в нашей психической жизни, но это как-то можно додумать благодаря тому, что наши мозговые аппараты совершенно похожи друг на друга, и поэтому нам проще безмолвно понять другого человека, чем жирафа или каракатицу; и дело ведь не только в том, что наш мозг содержит миллиарды соединений, а центральная нервная система каракатицы относительно убога (но этого ей достаточно для выживания).

9

Философская феноменология здесь ничем помочь не может. Дело в том, что предъязыковое психосоциальное состояние переходит в языковое «способами», нам полностью неизвестными. Разумеется, сразу найдутся такие усердные люди, которые элементарную сигнальность квазиязыка жестов (например, шимпанзе) примут УЖЕ за превосходную пищу для культуры, стало быть, и для ее моделирования, тем более что системное, стадное поведение можно (и это делается повсеместно) отождествлять с культурным. Но тогда не только дельфины и обезьяны, не только гамадрилы, не только голуби и аисты ведут себя «культурно», что может быть видно по их брачным танцам. Если имеется открытый мешок, то что-нибудь или даже всё можно в него насыпать. Культура человека во всех своих разновидностях, как синхронных, так и диахроничных, ЕСТЬ, в конце концов, некое производное биологии человека, так как если бы мы летали, как ангелы, тогда бы это физиолого-анатомическое свойство каким-то образом, очевидно, отразилось бы в культурах. А если бы мы жили под водой наподобие касаток, то это тоже бы внесло изменения в наше культурное развитие. Однако раз уж мы построены и функционируем так, как «каждый видит», то антропогенетически изменчивое культурное производство (наше) зависит от языка (так как язык является проводником множества мозговых процессов) и в какой-то мере от нашей по-обезьяньи зрительной специализации: потому что мы были зрителями еще до того, как стали собеседниками…

10

Я не утверждаю, что безъязыково и внеязыково моделировать появление или результаты культуры совсем не удастся. Хочу осторожно заметить, что языковая наметка будет пригодна, если для облегчения в программе стежок не будет слишком размашистым. Общая картина, которую попытаюсь представить наглядно, следующая. Сначала мы имеем собрание животных определенного вида, способных к надсигнальному объединению. Это собрание обладает избыточным количеством степеней свободы поведения, которое не является en masse[150] самоугрожающим. Это собрание обитает в каких-то нишах, выживать в которых оно приспособлено. И в нем должны появиться разрешения и запреты; одна часть инстинктивных поступков должна подвергаться на 100 % неврожденному торможению и побуждению, другая часть МОЖЕТ служить переживаемости ИЛЛЮЗОРНО, как это было, например, у ацтеков, которые вырывали сердца из груди молодых людей, чтобы не упал небосклон. Жертвоприношения, грубо говоря, являются следствием убеждения, что божества, покровительствующие миру, являются коррумпированными (продажными) для всех вер и только в отдельных из них приобретают различную существенную и литургическую форму. Каждая вера имеет что-то для высказывания в области этики и морали, но не каждая вера обещает в качестве поощрения за достойное поведение трансцендентальные блага. Как эти и многие другие функции можно моделировать В ВОЗНИКНОВЕНИИ КУЛЬТУРЫ, я не имею понятия, а читая трактаты американцев, не могу надивиться наивности их капиталистическо-рыночного прагматизма, бьющего поклоны компьютерам. Речь не о том, что намерения их невыполнимы, как до сих пор неосвоенный кусок эмпирического континента, а речь только о том, что, берясь за создание океана из мятного чая и «моделируя появление культуры», они считают, что этим будут научно продолжать и закреплять человеческий опыт. Это вредное ребячество, особенно в нашем заканчивающемся столетии смешения языков, разумов, голов, это достойные Питера Пэна полеты на стиральной доске как суперсамолете XXI века. Как видно, к сожалению, нашествие глупости универсально, и в этом веке вовсе не было заторможено. Скорее я бы сказал, что метастазы познавательного оптимизма, идущие в ближайшее будущее, не могут принести удовлетворения…

Вычислительная мощность жизни II[151]

1

Об этой мощности я уже писал раньше, но, как я узнал, выводы, сделанные мною, не были абсолютно ясными для читателей. И поскольку этот вопрос кажется мне чрезвычайно важным, так как он поможет указать направление к разрешению одной из величайших загадок жизни, я возвращаюсь к нему иным образом. Вместе с тем мне кажется, что современное новое деление проблем, очень трудных для математического и одновременно алгоритмического решения, которое и я использовал, деление путем отнесения к двум типам многочленных функций, вместо того чтобы прояснить проблему, еще более замутило ее в глазах всех, кто с математикой не в лучших отношениях. Поэтому я и возвращаюсь к этой теме и подойду к ней с другой стороны.

2

Двадцать лет назад в издательстве «Simon and Schuster» вышла «THE ENCYCLOPEDIA OF IGNORANCE» — энциклопедия, которая содержит в себе описание проблем от космологическо-космогонических до биологических и психологических, составляющих НЕИЗВЕСТНОЕ, причем некоторые из этих неизвестных феноменов могут навсегда остаться неразрешенными. К таким проблемам, которые могли бы стать областью непреодолимого в познании неведения, принадлежал также предел вычислительной мощности всех компьютеров от машины Тьюринга вплоть до чисто абстрактного компьютера, который мог бы быть сконструирован ИЗ ВСЕЙ МАТЕРИИ ВСЕЛЕННОЙ. Математик и биофизик из Беркли (Калифорния) Х.Дж. Бремерманн в работе «Комплексность и сверхвычислимость» («Complexity and transcomputability») занялся именно поиском границы производительности, то есть вычислительной мощности компьютера, который из-за того, что приближается к непоколебимым законам или запретам физики, «дальше» пойти в своей калькуляционной работоспособности уже не может. Бремерманн как-то обошелся без многочленов; он попросту взял за основу ряд основных данных физики, такие как скорость света (согласно открытому Эйнштейном предельному явлению скорости фотонов, быстрее, чем световой сигнал, никакой сигнал идти не может), как постоянная Планка и т. п. Однако я не намерен здесь излагать основы физики; у Бремерманна, согласно очень простым вычислениям, быстро «получилось», что движение сигналов в битах на секунду в компьютере в конечном счете ограничено соотношением E/h, где Е — энергия, доставляющая сигналы, а h — постоянная Планка. Предельный, согласно Бремерманну, компьютер — это куб с трехсантиметровым ребром, элементарная операция в котором выполняется 10^–10 секунды. Затем Бремерманн ввел понятие «вычислительной стоимости» произвольного алгоритма, который должен решить арифметическую задачу, содержащую n элементов. Оказывается, что эта «вычислительная стоимость» растет как факториал от n (n!). Компьютеры того времени, когда писал Бремерманн, достигли скорости 100 миллионов операций в секунду (в настоящее время эта величина подверглась уже по меньшей мере удвоению). Затем Бремерманн вводит уже известную нам (из предыдущего эссе о вычислительной мощности жизни) проблему коммивояжера, который должен посетить целый ряд населенных пунктов так, чтобы в каждом побывать только раз, то есть найти кратчайшую дорогу для своего путешествия. И здесь проблема разрешается в соответствии с факториалом: для n = 4 имеем 1 × 2 × 3 × 4 = 24. Но n как факториал начинает по мере увеличения расти быстрее, чем показатель: для n, равного десяти, компьютеру требуется 5 секунд, а для n = 20 время работы компьютера составило бы 100 000 лет! Именно это и привело к тому, что Бремерманн посчитал проблемы подобной «твердости» или «алгоритмической стоимости» СВЕРХВЫЧИСЛИМЫМИ («transcomputable»). Это должно было стать непреодолимой «стеной» на пути функционального совершенствования компьютеров, чем-то вроде их предельной работоспособности наподобие непреодолимой скорости света. Действительно, для классических алгоритмов дело, по сути, обстоит именно таким образом. Однако в настоящее время появились тактики обхода этой якобы «непреодолимой» сверхвычислимости, которые сейчас уже довольно широко применяются в областях гораздо более практических, чем искусственно приведенная проблема путешествующего коммивояжера. Особенно много таких проблем в большом бизнесе (в одном из предыдущих эссе я упоминал о задаче поиска оптимального минимума самолетов на случай неожиданной аварии, или забастовки, или другого инцидента, срывающих планируемый расписанием полетов вылет, ожидаемый пассажирами: затраты могут составлять миллионы долларов).

3

Однако здесь проблемы бизнеса меня занимают мало. Мне кажется важным нечто абсолютно иное, а именно то, что для выхода за пределы кажущейся сверхвычислимости можно использовать ГЕНЕТИЧЕСКИЕ АЛГОРИТМЫ. Поскольку я стараюсь говорить проще, это как бы «смешанные алгоритмы» или «не строго математические», ибо, как правило, они не служат для нахождения стопроцентно лучшей методики решения заданной проблемы, а за приемлемое время позволяют найти такое решение, которое содержит, например, 95 или даже чуть больше процентов искомого идеального оптимума. Как же это происходит? В работу включается известное правило «survival of the fittest» дарвиновской эволюции. Не используется ни «грубая» вычислительная мощность, поскольку она быстро подводит, ни «чистая» концепция слепых мутаций, ибо и они являются эволюционной разновидностью «brute force». Используется модельная область, которая представляет собой математический пейзаж, разделенный на мелкие и глубокие долины. Некоторое количество таких «долин», которое, без сомнения, к нахождению долины-оптимума НЕ приведет, подвергается «табуизации», то есть просто удалению из области поисков, другие же долины, глубина которых приближается почти что к оптимальному решению, как величины изменяемые и случайные подвергаются «мутациям». Пейзаж начинает разрушаться, пока мы «не попадем» в такую долину, которая представляет практически достаточное (своей глубиной) решение задачи. Среди математиков нет полного согласия с тем, представляют ли такие «смешанные алгоритмы», использующие правило мутации по эволюции Дарвина, какую-то panaceum для решения всех трудных задач, но мне это не важно, поскольку желаю, уже только на собственный риск, «отправиться» абсолютно в иную, отдаленную, особенно от бизнеса, сторону.

4

Имеется огромное количество разнообразных бактерийных видов, и оказывается, что уже практически почти все они обладают иммунитетом к относительно огромной гамме антибиотиков, которые несколько десятилетий тому назад теоретически представляли panaceum против огромного числа инфекционных заболеваний. Этот вопрос в критической точке не был в целом разрешен в том смысле, что мы не знаем, каким образом бактерии начинают через какое-то время вырабатывать, например, пенциллиназу, то есть энзим, разлагающий пенициллин, который в результате этого становится полностью безвредным и беспомощным в защитных прививках. При этом время, необходимое для того чтобы бактерии приобрели сопротивляемость, составляет от нескольких до десятков лет использования антибиотиков, а если терапевты вводят синтезированные фармакологами новые антибиотики, то через несколько лет, а самое большее — через несколько десятков лет вновь возникает только временно подавленная сопротивляемость. Как же бактерии могут это делать? Здесь для начала я снова процитирую математиков. При помощи генетических алгоритмов с методикой мутаций Дэвиду Апплгейту из лабораторий Белла удалось решить задачу путешествующего коммивояжера на дорогах между 7397 городами. Эта работа продолжалась 3,5 года, в то время когда обычной методикой, которую использовал и Бремерманн, потребовалось бы проанализировать 10²⁵⁴⁰⁷ дорог, и это продолжалось бы дольше, чем составляет возраст Вселенной…

Как я считаю, бактерии действительно неминуемо подвергаются мутациям, но эти мутации абсолютно не случайные и слепые, так как иначе не несколько, а миллионы лет оказались бы им необходимы для создания высокоспецифических биохимических соединений, которые способны к обезвреживанию смертоносного свойства антибиотиков. Мы понемногу начинаем понимать, почему после своего возникновения (начала, однако, мы по-прежнему не знаем) жизнь на Земле в течение более двух миллиардов лет ограничивалась производством биллионов бактерий, и не дано было им «подняться» на уровень многоклеточных организмов. Вероятно, генные аппараты, служащие репликациям бактерийных генов, были «тренированы» в течение этих, несомненно, долгих для нас эонов времени, пока сегодня они не приобрели в свое распоряжение значительную «вычислительную мощность», которая насмехается себе над якобы непреодолимой «transcomputability». При этом, разумеется, речь не идет о задачах просто математического типа, о нахождении «алгоритма адаптационной универсальности» жизни, а речь идет о таком обобщении жизненных комбинаторно-трансмутационных умений, чтобы Жизнь не удалось бы окончательно одолеть в катастрофах, которыми должны были стать для бактерийного мира смертельные вторжения антибиотиков. Алгоритмическая стоимость, или, точнее, биологическая, таких состязаний мира микроорганизмов с миром фармакопеи должна быть значительной, так как за относительно очень короткое время «вычислительная мощность» как способность биологического преодоления смертельных трудностей побеждает любое подобное препятствие. Надо заметить, что именно в таком контексте я поместил в книге «Голем XIV» слова о том, что наибольшей адаптационной универсальностью в противостоянии гибели прежде всего обладают ПРОСТЕЙШИЕ ОРГАНИЗМЫ (в той книге это было выражено словами, что «созидатель совершеннее созидаемого». Я имел в виду то, что если бы какая-то общемировая катастрофа полностью уничтожила жизнь на Земле — животный мир наравне с растительным, — в живых остались бы только бактерии, и от них началась бы — после эонов времени — следующая фаза эволюции, такая, которая совсем не обязательно привела бы к древу Линнея «нашей» эволюции).

5

Одним словом, не зря трудилась жизнь в виде огромной когорты протокариот в течение биллионов лет, так как благодаря этой настойчивости (если вообще стоит нам использовать антропоморфические определения для этой борьбы) и благодаря полученным преимуществам в «survival of the fittest» могли появиться позднее на Земле многоклеточные организмы. Правда, эти многоклеточные системы в многочисленных видах теряли универсальное умение, присущее бактерийной «вычислительной мощности», из-за чего они также стали жертвами большого числа различных катастроф геологического и планетарного, а следовательно, космического происхождения, прежде чем на арене жизни появился человек со своими бактерицидными медикаментами, но предшествующие «тренинги» и «подготовка» позволяют бактериям эту новейшую контратаку успешно отражать. Скрытые механизмы жизни в пределах, распознаваемых биохимическими методами, нам все еще неизвестны, особенно в деталях, а также там, где кроется как бы «подбактерийная» жизнь, — я имею в виду мир вирусов. Еще очень многое предстоит нам открыть, а я, как считаю, едва наметил даже не путь, а его начало, которое сумеет нас привести к более глубокому пониманию жизни в ее элементарных и вместе с тем важнейших свойствах.

6

Приближаясь к концу этих заметок, я хотел бы высказать следующую мысль. Дело, по моему мнению, обстоит так, что «вычислительная мощность» обязана появлению «мутационно работающих генетических алгоритмов» — именно это УЖЕ является основой жизни и существования бактерийного мира. Бактерии алгоритмами, безусловно, не занимаются… Дело только в том, что обращение к предельной производительности некоторого множества конечных автоматов, даже не обязательно итеративно работающих (как машина Тьюринга), равное обращению к уже, без сомнения, открытым свойствам физических постоянных (как скорость света, как постоянная Планка, как второй закон термодинамики, говорящий об энтропии), не приравнивается к возникновению непробиваемых стен на пути человеческого познания. Мы начинаем понимать именно то, что с истинно ослиным упрямством я повторял в течение десятков лет — что к Природе Жизни мы должны идти через науку и что там, в ее глубинах, прячутся такие загадки, которые содержат в себе также и решения дилемм, кажущихся нам вовеки неразрешимыми и не распутываемыми. На этом пути был сделан только первый небольшой шаг, и поскольку Большой Бизнес намного больше заинтересован в сбережениях, в прибылях, в инвестиционных эволюциях капитала, то не по пути биологических исследований, а на пути математического преодоления преград, с которыми Большой Бизнес борется, как-то стороной, как-то украдкой и случайно мы получаем известия, которые еще совсем недавно, как я об этом писал уже в начале, казались никогда не достижимой фантазией. Говоря же еще неопределенней и еще более дерзко, следует сказать, что все те, кто предвещает нам скорый предел процесса Познания, так как якобы УЖЕ «почти все познаваемое» было людьми охвачено, страшно ошибаются. Это путь не только далекий и открытый перед нами, но, как я думаю, не имеющий своего предела для достижения. Кто хочет, пусть в такой перспективе увидит ничтожность наших гносеологических усилий, я же вижу скорее надежду на будущее… хотя, правда, все то, что одни люди смогут получить, другие быстро обращают на погибель собственного вида.



P.S. Вышеизложенное эссе, возможно, удастся кратко заключить в следующий ряд лапидарных диспозиций.

1. Как говорил Карл Поппер, Природа посылает в мир очередные виды живых существ, судьба же их — между жизнью как выигрышем и смертью как проигрышем — и есть ход естественной эволюции. В то же время человек вместо живых существ может посылать в мир ГИПОТЕЗЫ, которые либо выдерживают и сбываются в столкновении с экспериментальным миром, либо погибают как фальшивые.

2. В вышеприведенном смысле математика как соавтор гипотез служит нам в процессе познания Действительности. Однако, как мы видели на примере дарвиновской эволюции протокариот, задачи, неразрешимые непосредственно математическим путем, могут быть решены благодаря применению «генетических алгоритмов». Они являются особым родом такой математической методики, которая справится с преградами, сверхвычислимыми для классических методик.

3. Во время, когда стоимость «сверхвычислимых» задач столь велика, что даже компьютер, построенный из всей материи Космоса, не дал бы ответа, цена алгоритмическо-генетического триумфа действительно очень большая, но несравнимо меньшая, чем предыдущая. Более двух миллиардов лет генетические алгоритмы должны были рекомбинировать бактерии, биохимически их трансмутировать, привести к гибели биллионы биллионов поколений, чтобы в итоге появились такие разновидности бактерий, которые, как современные нам, обладают почти универсальной приспосабливаемостью к враждебному окружению.

4. Возникновение эукариот является как бы эволюционным прогрессом жизни, который создал миллионы многоклеточных организмов растений и животных, но одновременно с таким «прогрессом» необратимо утрачивалась полученная в первые миллиарды лет жизни на Земле универсальность: бактерии переживают столкновение Земли с кометой, как потоп, но ни о кенгуру, ни о динозаврах или людях нельзя сказать то же самое.

5. Цена, которую платит жизнь, всегда огромна, если 99 % видов, предшествовавших нашему, подверглось уничтожению. Но наивысшую адаптационную силу выживаемости жизнь сформировала в протокариотах. Иначе говоря, многовидовому прогрессу эукариот неотъемлемо сопутствует потеря адаптационной ловкости и изворотливости, снабженной универсальной силой. Так дела представляются нам теперь.

Мегабитовая бомба

Вступление[152]

Несчастным и странным желанием судьбы стало то, что большинство из нафантазированного мною воплощается в реальности. В рассказе «Профессор А. Доньда. Из воспоминаний Ийона Тихого» из тома «Маска», изданного в издательстве «Wydawnictwo literackie» в 1975 году, я позволил себе написать (что было результатом неизвестно откуда берущихся странных помыслов), что «бесконечно много информации может действовать непосредственно, без помощи каких-либо устройств». Это на семидесятой странице. На следующей странице написал: «Когда информация исчезает, она заменяется на материю». Результатом же, на странице семьдесят второй, является утверждение: «Bing Bang theory? Как возникла Вселенная? В результате взрыва! Что взорвалось? Что мгновенно материализовалось?.. Информация материализовалась посредством взрыва — согласно закону равновесия. Так слово стало телом, вспыхивая туманностями, звездами. Из информации возник Космос!»

Сам я в это не верил, но написал, ибо это можно было себе представить. В моем рассказе из информации возникает Микрокосмосенок, представляющий собой по законам нашей физики (а это уже на странице семьдесят седьмой) особую форму небытия, а именно небытие повсюду плотное, полностью Непроницаемое. Этот, как его называет герой рассказа, «космососунок» является вселенной, полностью похожей на нашу, то есть содержит туманности, галактики, звездные скопления, а может, уже и планеты с зарождающейся на них жизнью. В заключение профессор говорит: «Допишу недостающую в книгах философского типа последнюю главу, а именно теорию бытия». Речь идет о рецепте космопроизводства.

Номер журнала «New Scientist» от 30 января 1999 года открывается статьей известного физика Пола Дейвиса, который, хоть и с вопросительным знаком, утверждает, что вселенная является шалостью первоначальной информации, причем материя — только что-то наподобие миража, и этот ученый завершает текст написанными серьезно (но выдуманными мною двадцать с лишним лет назад не совсем серьезно) словами: «Если информация действительно должна заменить материю как самая первейшая субстанция Космоса, то нас может ожидать еще большая награда. Одной из самых старых проблем бытия является его двойственность, возникающая между душой и материей. С современной точки зрения мозг (материя) рождает мысли (ментальную информацию). Никто не знает как, но если материя является формой организованной информации, то тогда и сознание уже не так таинственно, как нам казалось».

Не верю в то, что плод моего фантазерства явился результатом прикосновения к окончательной истине бытия, и так же не верю в окончательную первородность концепции известного физика. Все вижу, к сожалению, намного тривиальнее и проще. Водоворот наших, то есть человеческих, идей действительно очень велик, но имеет границу, так как все-таки не является бесконечным. Его комбинаторная мощность, как мне кажется, должна подчиняться какой-то еще не известной нам конечной, при этом вполне вычислимой, закономерности. Поэтому мысли, а также идеи, выскакивающие из варева человеческого разума наподобие горошин в кипящем гороховом супе, иногда друг с другом сталкиваются, как будто бы инцидент их встречи был предопределен законами. Ни английский физик, наверное, ничего не знает обо мне, ни я, до появления в этом году его работы, ничего не знал о том, что мои предположения могут через четверть века войти в список важнейших в мире гипотез из области точных наук! В конечном счете, похоже на то, что мы все-таки ограничены в разбеге мыслей, подобно лошади, бегающей по кругу на привязи. На ум приходит сравнение с водоворотом, из которого мы никогда не сможем выбраться. Это, возможно, не приговор, а предположение, ставящее крест на надежде выйти за пределы человеческой ментальности, чтобы таким образом действительно постичь суть всего сущего. Мне кажется, что именно такое вступительное слово подходит собранию работ, названному для читателей «Мегабитовой бомбой». Во всяком случае, в продолжающемся развитии наших гипотез выразительно видно неустанное, осознанное желание вырваться за границы, в том числе умственные, данного нам человечества.

Краков, 9 февраля 1999 года

Риск Интернета[153]

1

В интервью еженедельнику «Der Spiegel» на вопросы об антиматерии (это было сразу же после ее синтеза) я сказал, что антиматерии опасаюсь меньше, чем Интернета. Мне это показалось очевидным, так как вероятность натолкнуться на биологически вредное количество антиматерии практически равно нулю. Невозможно, однако, признать нейтральной технологией такую электронную сеть, которую представляет собой Интернет в теперешней фазе младенчества. Дело в том, заметил я в следующем интервью для «Шпигеля» (на этот раз при ответе на вопрос, какие я могу назвать опасности, связанные с массовым применением Интернета), что каждая, без исключения, новая технология имеет аверс пользы и одновременно реверс новых, неизвестных до поры бед.

2

Этот факт показался мне абсолютно бесспорным. Его можно проиллюстрировать на произвольно выбранных ветвях нашего «технологического дерева». Путешествие пешком не грозит ничем (кроме возможной потери равновесия). Езда на автомобиле может закончиться хуже. Авария самолета, который достигает максимальной скорости движения в воздушном пространстве, как правило, заканчивается смертью пассажиров. Современная хирургия применяет «микролапаротомию»: через очень маленький разрез в тканях тела хирург может удалить, например, слепую кишку, камни из желчного пузыря и т. п. Подобная операция, проводимая через «очень малое отверстие» в брюшной полости, требует новой и намного более совершенной, нежели ранее, квалификации и врачебного мастерства, ибо печальные исходы при недостаточном опыте уже случались. Сотовые телефоны являются великолепным устройством связи с бескабельным подключением аппаратов к телефонной сети, но уже можно услышать и прочитать, что частое и массовое применение этих «сотовиков» не безвредно для здоровья потребителей. Телевидение — это очень ценный источник получения информации и всякого рода фильмов, но его вредное воздействие на детей и на молодежь уже широко обсуждается, и тем энергичнее, чем больше имеется местных трансляторов телепрограмм, а спутниковые ретрансляторы дело усложняют многократно и т. д. И хотя я уже говорил об опасностях, привносимых через Интернет, считаю, что нужно о них повторять и предостерегать.

3

Во-первых, как я сказал в очередном интервью, данном немцам, Интернет в настоящее время ограничивается английским языком и тем самым (исключительно) латинским алфавитом. А как быть туркам, русским, арабам, таиландцам и так далее? Ведь на земном шаре существует около 4000 языков, и, если даже принять, что 90 процентов их употребляется в группах экзотических, малочисленных, остается проблема «англизационной тенденции», которую несет Интернет, в основном из США, где он больше всего применяется (в настоящее время там насчитывается около 40 миллионов пользователей). Такой «техногенный английский империализм» в Интернете может иметь последствием в недалеком будущем негативную реакцию на «насаждение» английского «силой».

4

Во-вторых, разнообразные виды услуг, предлагаемых через сеть, имеют множество разнородных последствий. Хотя уже и мы в Польше привыкаем к тому, что в магазинах самообслуживания сами себя с полок обслуживаем, но касается это только одной, исключительно продовольственной части необходимых продуктов. Никакой Интернет не заменит примерку обуви, одежды, белья и так далее, а если нам говорят, что каким-то образом заменит, то тем хуже для потребителя (уже в Риме сказано: caveat emptor[154]).

5

В-третьих, благодаря Интернету, Евронету и т. д. (сетей уже множество) возникают такие «информационные потопы», что появилась и активизируется тенденция к созданию «островных», замкнутых сетей, соединяющих организации, а не частные (физические) лица. Возникают системы информационного обмена между банками, биржами, объектами охраны прав (полицией, например), судами, клиниками (врачами в таких учреждениях), и в этом последнем случае инновационным достижением является проведение операций, осуществляемых в африканском буше, известными хирургами или иными заморскими специалистами, например из Америки. Скажу кратко, что не хотел бы быть подвергнутым такой лечебной процедуре потому, что связь не может в 100 процентах случаев заменить личную активность врача при пациенте, и тем самым вероятность ошибок терапевтического искусства неуклонно растет. Кроме того, информация, передающаяся между указанными организациями и лицами, которые в своей основе служат познанию (научному), может становиться бессодержательной потому, что А) значительное ускорение в развитии отдельных отраслей науки является результатом междисциплинарного взаимодействия, например математиков с биологами, биологов с химиками, химиков с фармакологами, специалистов по транспорту со многими до сих пор далекими от транспорта специалистами и т. п. Следовало бы тогда сделать то, что просто невозможно: соединять «всех экспертов» различных отраслей с другими, например физиков с космологами, космологов с астрономами, астрономов с метеоритологами, а их с ксенобиологами и т. д. Но здесь, кроме множества дисциплин, вступает в действие особый фактор, а именно: В) Интернет — это сеть, которая ничего не понимает, лишь пересылает информацию и соединяет стороны друг с другом, при этом во всем мире возрастает количество «экспертов», которые, желая «высказаться», представляют мало или ничего не стоящие результаты своих раздумий как «новые научные гипотезы», которые есть то же, чем являются песок и ил, которые в больших водохранилищах направляются к турбинам и, если бы не устраивали специальные фильтрационные устройства, вскоре «закупорили» бы все турбины. А Интернет не может отличить информационные зерна, которых в нем мало, от информационных плевел, то есть я сказал бы, что он подобен железнодорожному вокзалу с огромным нагромождением транзитных путей, разворотов, тупиков, обратных путей и т. п., по которым одновременно двигаются поезда, везущие людей, коров, дрова, капусту и горох. Каждый специалист осознает, каким количеством «информационного мусора» атакует его почта, телефоны, чудаки, сумасшедшие, лица, которым кажется, что создали бог весть что, и каждый такой специалист пытается лично либо при помощи вспомогательного персонала отделить то, что ценно, от «мусора». Интернет сейчас находится в фазе младенческого развития, но уже испытывает информационные завалы и пробки, о чем специалисты хорошо знают. Эта ситуация требует повышенной битовой пропускной способности Интернета на единицу времени, так как Интернет по-прежнему «ничего не понимает», никакого открытия, хотя бы даже от него зависели судьбы мира, но поданного на экзотическом языке, не отличит от менее важного известия, что у тетки в духовке подгорел пирог с яблоками. И все это также является эффектом обычной капиталистической предприимчивости, способствующей развитию Интернета, благодаря которому особо ловкие лишь зарабатывают миллионы и даже миллиарды долларов, но что общего имеет обогащение на Интернете с его возможностью молниеносной передачи ценной информации?

6

Здесь проявляется очередной недостаток, так как рекламируемый и повсеместно воспетый Интернет является поставщиком огромного количества новых видов развлечений и новых форм обогащения. Что касается развлечений, то их распространение в мире — осмелюсь утверждать — должно навлечь божий гнев, так как миллионы людей живут не то что без надлежащих порций развлечений, но разрываются минами, бомбами, страдают от голода, болезней, нищеты, в то время как зажиточное меньшинство Европы и Америки так развлекается, как профессор Нейл Постман уже добрых несколько лет тому назад показал в книге «Amusing ourselves to death», которая была в то время бестселлером и в которой он сообщил, что, по данным психосоциологии, 90 процентов, а то и больше телевизионного вещания есть развлекательная муть, забивающая мозги, и это есть мощный поворот к эпохе восьмидесятитысячелетней давности, когда не было письменности, а следовательно, и науки, и философии — несколько лет назад я назвал этот поворот «вхождением в пещерную электронную эпоху». Ясно, что количество потребителей, которые стремились бы к сокровищнице знаний, философии, истории человечества (не той, с большим количеством битв и трупов, которую чрезмерно преподносит мировое телевидение), может быть так ничтожно, что инвестирование в общем больших миллионов в сеть с Интернетом во главе только для любителей ценной информации не окупалось бы, а то, что в рыночном капитализме не окупается, должно быстро погибнуть.

7

Очередной проблемой, кто знает, не роковой ли, является тот факт, что Интернет открывает ворота (за счет опутывания Земли электронной сетью с отсутствием контроля и центров регистрации) всякой деятельности, в том числе и такой, которая нежелательна и даже преступна. Мафии, каморры, банды, гангстеры, мошенники и «злоумышленники» всяких мастей получают доступ на арену информации наравне с потенциальными Эйнштейнами. В том же самом номере еженедельника «Der Spiegel», в котором были помещены мои мрачные интернетовские гороскопы, есть статья о computer crime, о компьютерных проступках; приведу из нее только заголовки.

«Каждые восемь с половиной месяцев, как считают эксперты, удваивается количество компьютерных вирусов. Новые вредительские программы побеждают электронную защиту. Уже возникли „макровирусы“, использующие бреши в защите современных программ преобразования текстов, стал небезопасным даже обмен цифровыми (digital) документами». Речь идет не только о подделке кредитных карт, о потерях в миллиарды долларов, но и об умалчивании этого банковскими структурами потому, что такие известия могут перепугать и отпугнуть обычных клиентов. Речь о том, что вирусы «макро» способны уже делать «всё», а поэтому, например, предстать в виде программы, которая должна очистить нам компьютеры и (или) сеть от «обычных» вирусов. Действительно, убирают их, но на место удаленных одновременно внедряют новые вирусы, которые благодаря вседоступности сетевых соединений распространяются «везде» и могут заражать компьютеры, которые, по существу, со всем этим ничего общего не имеют. Так, Дэвид Дж. Стенг, руководитель фирмы «Norman Data Defense System», специализирующейся на обнаружении и защите от компьютерных вирусов, сказал в интервью, что «эту войну мы уже проиграли». Сказал, что между специалистами в программировании все более новых и все лучше «маскирующихся» вирусов и специалистами антивирусной защиты идет битва, в которой эти первые уже сверху. Хотя каким-либо экспертом ни по компьютерным вирусам, ни по антивирусным «фильтрам» не являюсь, но еще раньше, как только появились первые прогнозы и восторги по поводу развития Интернета, я именно такой тип сражений предвидел, и не потому, что будто бы был ясновидящим футурологом, а просто благодаря более или менее хорошему знанию человеческой природы. Если можно что-либо испоганить, испортить, фальсифицировать, украсть, растратить, кого-либо обмануть, оставить с носом, то совершенно независимо от того, принесет ли такая деятельность деструктивного и вредительского характера пользу «активисту зла» или он получит только нематериальное удовлетворение от того, что перехитрил системы защиты, что уничтожил без личной прибыли то, что было ценным для другого, можно со стопроцентной уверенностью признать, что в новых формах, новой технологии, борьба Аримана с Ормуздом,[155] зла с добром будет продолжаться. И это так, потому что так было всегда, потому что самолеты, кроме парашютистов, сбрасывали бомбы, потому что атомная энергия «ярче тысячи солнц» известно как была применена, потому что так нужный медицине рентген в Освенциме применялся немцами для убийства плода беременных женщин, и так далее, и так далее — от начала человеческого мира.

8

К сказанному следует добавить еще то, что я также подчеркнул в интервью для немцев. В настоящее время человек обладает «информационной пропускной способностью» такой же, как и 100 000 лет тому назад. Когда у нас господствовал общественный строй, очень сильно ограничивающий информационными запретами и цензурой, я еще справлялся с поступлением информации, часто «контрабандной», которой в то время «информационной диеты» в сумме было не очень много. Сейчас, когда я могу свободно пользоваться традиционными источниками научной информации, а также получая регулярно «Природу», «New Scientist», «Scientific American», «American Scientist», «Science et Vie», научные приложения к таким изданиям, как «International Herald» или «Frankfurter Allgemeine», уже (хотя это не так уж и много) вижу громоздящиеся у меня на бюро стопки изданий, которые пришли ко мне, но которые прочитать и переварить я не в состоянии. Также и о подключении к Интернету я не могу думать без опаски. Не потому, что опасаюсь голых женских задов и иной, искушающей к плохому информации (а такой достаточно в Интернете), а потому что знаю, что избыток традиционной информации, доходящей до меня с бумаги, а не с экрана (монитора), привел к тому, что я уже фактически вообще каких-либо других вещей, кроме чисто научных, не читаю, потому что на те другие мне уже не хватает времени. И это без всяких фальшивок, вирусов и т. д.

9

Явление Интернета напоминает известный нам из Библии потоп или избыток воды, в котором можно со всем нажитым утонуть, если не сможем во имя спасения, как Ной, построить для себя Ковчег. Но как должен выглядеть «Ноев Ковчег Интернета» — легко сказать, но сложно такую идею реализовать. Для этого нужны нам не бездумные сети, не тысячекратное количество телефонов, факсов, интерактивные медиа, но встроенный в сети эквивалент интеллекта, оценивающий информацию, который все, что является информационным мусором, поглощал бы и как фильтр разрешал бы прохождение только сообщений и визуальных изображений, не пропагандирующих зло и глупость, не вредящих всему, что могло бы стать полезным человеку. Но о таких «вставках» в Интернете сейчас можем только мечтать.

10

И наконец, есть область, в которой Интернет может способствовать злу намного быстрее, проще и решительней, чем добру, и даже столь рекламируемому и рекомендуемому нам развлечению, как будто бы жизнь людей имеет ценность, только будучи достаточно развеселенной. Я имею в виду область политики. Интернет — это, из-за осторожности скажу кратко, такой тип связи, который проще позволяет определить адресатов информации, чем отправителей, отсылающих информацию. Иначе говоря, сейчас Интернет делает возможным сохранение анонимности отправителей, а в сфере политики это отличие даже может соответствовать отличию между миром и войной. К счастью, такие попытки еще не стали реальностью. Еще ничего в очень большой степени плохого не запущено в глобальных сетях связи. Хотя сама возможность уже совершенно правдоподобна, и прежде всего в международной политике, в которой недостаток de facto эффективной законодательной (ООН — это пугало для воробьев, если посмотреть на результаты деятельности, будь то в бывшей Югославии, или на Кавказе, или еще где-нибудь) и исполнительной власти. Государства будут анонимно вредить быстрее, чем могли бы неанонимно помогать и поддерживать друг друга. Это не какие-то символы типа «мене, мене, текел, упарсин»,[156] рисуемые на стенах нашего мира, стенах, которые уже неоднократно и в истории, и в современности показывали свое ужасное сходство со стенами Содома.

Разум в качестве кормчего[157]

1

Я уже столько писал об опасностях, которые таят в себе глобальные компьютерные сети, в некоторой степени трактуя Интернет как бы «против шерсти» всеобщих восторгов, что, наверное, пока хватит этих предупреждений и предостережений: могу добавить лишь, что из мировой прессы доносится хор обеспокоенных (и даже впадающих в панику) учреждений и лиц, обладающих авторскими правами, которые находятся под охраной закона (copyright), поскольку на сегодня кто угодно может взять любую книгу, любое музыкальное произведение или какой-то другой творческий продукт и выложить в мировую сеть так, что любой пользователь может бесплатно использовать этот продукт. (Оплачивается лишь подключение к Интернету, но за то, что можно найти в Интернете, как правило, можно не платить.) Это вроде бы и не так страшно, но Интернет может породить и неожиданные эффекты, как это бывает там, где есть активные люди и где господствует ничем не ограниченная вольница. С другой стороны, уже ясно, что там, где предпринимаются попытки ввести, скажем, антипорнографические запреты, сразу же появляются нежелательные препятствия, так как, например, многие известные произведения искусства связаны с человеческой (и не только женской) наготой, и если строго придерживаться буквы запрета, то даже иллюстрированную Библию можно счесть книгой, содержащей in potentia[158] изображения с порнографическим привкусом. Одним словом, проблема разграничения между тем, что является порнографией, и тем, что ею не является, возникает как специально вызванное привидение. Впрочем, я считаю, что любой запрет будет либо излишним, либо недостаточным, поскольку должна существовать «серая» зона, произведения из которой для одних будут принципиально художественными, а для других — неприличными. Эта проблема шире и важнее всех Интернетов, компьютеров, модемов, потому что это проблема ТАБУИЗАЦИИ, размеры которой в различных культурных кругах существенно различаются. Поэтому для нас, к примеру, кажется просто странным типичный для «очень мусульманских» стран категорический запрет обнажения женского лица. Я считаю столкновения технологического прогресса с культурными и религиозными традициями неизбежными. Хотя в древности люди в этих вопросах были гораздо либеральнее многих наших современников. Кредитные карты или приобретение в собственность бесхозного имущества представляют совершенно новые возможности для злоупотреблений, но, как я уже сказал вначале, хватит об этом.

2

Во многих научно-популярных изданиях, таких как английский еженедельник «New Scientist» или французский «Science et Vie», в последнее время появляются — впрочем, в подобных изданиях уже не в первый раз — сообщения о том, что вскоре станет возможным использование мыслящего мозга человека в «коротком замыкании» с эффекторами типа руля автомобиля, штурвала самолета, привода и системы управления инвалидной коляски и даже с несравнимо более сложными устройствами. В последнее время и японцы занялись этой областью «короткого замыкания» разума с бестелесными аппаратами.

В вышеупомянутых изданиях пишут даже о том, что совершенно слепые люди, у которых не поврежден зрительный центр мозга (fissura calcarina), смогут получить возможность чтения и даже видения «растрового» типа. Как же это может быть реализовано? Оказывается, раздражая электрическими разрядами затылок, можно создавать так называемые «фосфены», или световые точки, ощущаемые сознанием человека как результат непосредственного воздействия на кору мозга, и хотя эти вспышки пока еще ни в какой осмысленный узор никто сложить не сумел, пишут, что через пару лет научатся так складывать буквы, что сначала незрячий сможет читать мозгом буквы алфавита Брайля, а потом и обычную газету. Не скажу, что такие прогнозы следует сразу же считать сказками или мифами (вроде того, как Геркулес сначала брал на закорки теленка, а уже через полгода мог носить на плечах быка), но некоторая сдержанность в подобных предсказаниях не повредит, тем более что пишут уже о мысленном управлении поездами и даже самолетами. А вот это уже опасные и ошибочные рассуждения.

3

В примитивных выражениях пишут о том, что, когда мозг при закрытых глазах не работает над каким-либо восприятием или проблемой, в нем появляются свободные разряды нейронов (ритм альфа), а когда глаза открыты и мозг о чем-то активно думает, альфа сменяется на быстроменяющийся ритм бета (существуют и другие ритмы, такие как тэта, но промолчу о них, так как это особый вопрос). Идея (пока что) заключается в том, чтобы человек, открывая и закрывая глаза, сменой ритмов электроэнцефалограммы своего мозга через соответствующие усилители воздействовал, например, на руль. Я бы никому не советовал рисковать своим здоровьем и жизнью, собираясь стать пассажиром транспорта, управляемого таким образом. Изменения ритма у всех людей глубоко индивидуальны. И если представить то, о чем сообщают нам восторженно настроенные «science writers», явные дилетанты в биологии и медицине, об «обратном управлении», то есть о регулировании умственных процессов с помощью управляющих воздействий на мозг через соответствующие устройства (что попахивает научной фантастикой, не соответствующей, однако, правде фактов), окажется, что всё это — из области сказок. Всё дело в том, что нам до сих пор неизвестно точно, каким образом, как и где мозг сохраняет данные в памяти, и неизвестно также, какая часть электроэнцефалограммы отражает работу мозга, порождаемую сознанием, а какая — процессы, которые это сознание создают, поддерживают и управляют. Я сам видел в лаборатории, что образы, порождаемые работающим мозгом (например, при исследовании состояний локального кровообращения, отличающихся в зависимости от того, какая часть мозга взаимодействует с какими-либо другими), различны у разных людей. Правда и то, что одна и та же проблема, занимающая личность, по-разному представлена в так называемом образе типа PET[159] в зависимости от того, наблюдаем ли мы работу мозга мужчины или женщины.

Разброс различий между образами у личностей разного пола в принципе больший, нежели у особ одного пола, но вряд ли это позволяет считать, что мы уже обо всем узнали, потому что констатация этого факта аналогична установлению того, что груди у женщины выступают вперед больше, чем у мужчин. Никакое управление «ни в том, ни в обратном направлении» невозможно без очень сложных и серьезных хирургических операций, поэтому все рассказы о совместимых с мозгом «интерфейсах» — это ерунда, поскольку все эти коды, которые индивидуум вырабатывает в нейронах, когда говорит, пишет или читает на родном или на чужом выученном языке, существенно более индивидуальны, нежели, например, отпечатки пальцев или же радужные переливы сосудов в сетчатке каждого глаза, которые notabene уже были предложены благодаря индивидуальным отличиям в качестве идентификатора личности, между прочим, и потому, что преступник серьезного класса может позволить себе изменить (чаще всего — хирургически уничтожить) отпечатки пальцев, а разветвления артерий на дне глазного яблока изменить невозможно, если только не удалять глаза и платить слепотой за эту процедуру. А значит, не может быть и речи о том, чтобы можно было «читать мысли» напрямую с помощью неслыханной аппаратуры или хотя бы определять, на каком языке данный человек мыслит, а на каком ничего не понимает. Мозг новорожденного обладает языковой потенцией, схватывает язык, с которым сталкивается, и в первые три-четыре года жизни с автоматической легкостью может выучить три языка. Чужие языки в более позднем возрасте мы учим уже с некоторым трудом, и можно будет определить центральные и локальные регионы для языка, первоначально перенятого у человеческого окружения, а при этом определить, где локализованы ресурсы иных языков при их наличии. Да, в общих чертах это можно будет установить, хотя и не сегодня и даже не завтра, но ни о каком чтении мыслей речи быть не может, поскольку для этого следовало бы заняться невозможной и через пятьдесят, и через сто лет технологией церебральной архитектуры или построить такую действующую модель данного человека, в которой электронные аналоги должны представить его нейроны (около 14 миллиардов), а также установленные в данный момент дендритово-аксонные связи с другими нейронами (до 200 тысяч на один нейрон), но и тогда мы не имели бы никакой уверенности в том, что этот искусственно сконструированный мозг является «схемой», в которой мы прочтем, о чем думает хозяин «мозгового оригинала». В принципе все внутренние компьютеры могут быть заменены в данной работе другими, ибо все они являются конечными автоматами в смысле «потомства» машины Тьюринга, а вот с делающими нынче первые шаги параллельными компьютерами было бы хуже, то есть труднее, но тест на идентичность можно будет провести в обоих случаях.

4

Мозги, отделенные от тела и (скажем) плавающие в какой-нибудь питательной жидкости, способные мыслить, несмотря на то что они лишены всякой чувственной связи со своим телом, а значит, и с окружающим миром, а также связи с кровообращением и со сплетениями plexus solaris («брюшной мозг»), находящимися в теле, — это байки, поскольку они подверглись столь тотальной «сенсорной депривации», что мозг погрузится в состояние, типичное для комы, и в крайнем случае (может быть, химическими или электрическими раздражителями) удастся возбуждать в нем «осколки сознания», словно в причудливом сне. Но и этот чудовищный, сказочный образ, который иногда можно встретить в (плохой) science fiction, не имеет ничего общего с низкопробным (потому что фиктивно-вымышленным) демонизмом мозгов, принудительно подверженных мысленному контролю и электронному «управлению», точно так же, как и с обратным явлением, то есть с управлением мышлением с помощью «короткого замыкания» с системами внетелесного окружения. Это можно реализовать лишь таким очень примитивным и грубым способом, что всё это не стоит и хлопот. Впрочем, я не утверждаю, что люди не будут пробовать прорваться в проблему мозга таким путем, поскольку люди склонны делать более или менее безумные вещи; хотя ни осмысленно оплаченными, ни социально грозными результаты таких усилий не станут. Кто-то саркастически и мизантропически заметил, что на самом деле «синтетическую любовницу», почти неотличимую от «естественной женщины», в конце концов создать можно, но такая игра не стоит свеч хотя бы по тому (достаточно тривиальному) поводу, что живую, согласную за некоторую плату на исполнение соответствующих услуг женщину можно найти за одну стомиллионную часть стоимости «синтетической наложницы». Впрочем, андроидная «гомункулизация» сразу же создаст множество более серьезных, нежели постельные, дилемм, поскольку «искусственная личность» может потребовать для себя такие же права, какими располагает личность «естественная», и пусть тогда ломают себе голову законодатели, философы, священники и юристы. Но всё это фикция — кроме надуваемых кукол, используемых в сексуальной практике. Это не та тема, внимание на которую я хотел бы обратить.

5

В целом я клоню к тому, что четкое разграничение между возможными и нереальными сферами технических и технобиотических достижений, как всегда, трудно осуществить, поскольку очень хлопотно установить даже «серую зону» между ними, особенно в ту эпоху стремительного прогресса, в которую мы живем. Никто из живущих пока не носит в груди свиное сердце, но такое достижение представляется вполне возможным и в качестве операции, в результате которой жизнь свиньи будет использоваться для спасения человеческой жизни, может быть узаконено (цинично молчим о ветчине и колбасе из свиных останков). Встречаются даже ученые, а не только недоученные журналисты, — ловцы сенсаций, которые обещают нам скорое уничтожение болезнетворных вирусов в то время, когда мы не можем управиться даже с состряпанными людьми компьютерными вирусами, или черпание энергии из «черных дыр», или путешествия во времени через эти дыры, в то время как любой трезвый физик заверит вас в том, что чернодырные технологии сегодня — это сказки о железном волке, и даже когда удастся сконструировать такого волка, всё еще будет довольно далеко до выращивания «черных дыр» и использования их в качестве туннелей, просверленных во времени и пространстве.