Но должен был знать.

Еще до того, как он успел вымолвить слово, Шарлотта сказала по-русски:

Он осторожно приоткрыл дверь еще на пару сантиметров.

И тогда он их увидел: мать, абсолютно голая, лежала на полу между столом и диваном; отчим, полуодетый, со спущенными штанами, навалился на нее, буквально впечатав ее в ковер. Оба тяжело дышали.

— Вы отдаете себе отчет в том, что мы не нарушили закон? У меня очень тесные связи с американским посольством, — в общем, это было действительно так, — и я думаю, вы должны знать, что если вы не освободите нас сейчас же, произойдет международный скандал. — Шарлотта подкрепила свое требование обворожительной улыбкой. Такие дела надо делать осторожно, не следует раздражать советскую милицию. — В свете предстоящей встречи в верхах, может быть, не стоит затевать скандал? — мягко предложила Шарлотта.

Несколько минут он наблюдал за этим зрелищем, оцепенев от изумления. Он понимал, что они делают, он достаточно насмотрелся на это по телевизору (хотя на телеэкране все выглядело совсем не так). Они занимались любовью… трахались, как говорил Франк Видаль (который, без сомнения, мог бы подобрать и десятки других синонимов к этому слову, поскольку его лексикон в смысле всяческой похабщины был богаче, чем у любого другого ученика в «Сент-Экзюпери»).

Она посмотрела вокруг и увидела, что в дверях стоит еще какой-то человек и слушает разговор: это был седой военный в форме. Шарлотта заметила, что у него серые грустные глаза.

Он никак не мог прийти в себя. Он был потрясен. Сама мысль о том, что его мать и отчим трахаются, не укладывалась у него в голове.

Военный протянул Шарлотте руку.

Сам не понимая почему, он ощущал глубокую печаль. Он никогда не мог бы подумать, что они этим занимаются. Потому что в восемь лет еще веришь, что это могут делать только те, кто по-настоящему друг друга любит.

— Полковник Власик, — представился он. — Никита Власик. — Он прекрасно говорил по-английски.

Оказалось, что это не так. Они трахались, и матери это нравилось. У нее было такое выражение лица, как будто она ела что-то вкусное.

Шарлотта помедлила и пожала полковнику руку.

— А-аарргх…

— Шарлотта Харпер.

Сдавленный крик матери вывел его из оцепенения.

Маленький призрак шагнул назад, в коридор.

— Я вас знаю, мисс Харпер. Я иногда смотрю ваши репортажи.

Затем, так же бесшумно, как спустился, поднялся по четырнадцати ступенькам на второй этаж, держась за старые деревянные перила. И, по-прежнему ступая на цыпочках, дошел до своей комнаты.

Он отворил дверь и вошел, стараясь не наступать на те половицы, которые могли заскрипеть, — он уже их все знал. Лег в постель и накрыл голову подушкой — не для того, чтобы заглушить крики, как раньше, а чтобы не слышать шума дождевой воды в водосточной трубе. Ему все еще чудился приглушенный крик матери, и он не мог избавиться от воспоминания об ее лице с закрытыми глазами…

— Спасибо. Приятно слышать. — Вероятно, он смотрел видеокассеты, записываемые в обход закона; речь шла о новостях, которые Шарлотта передавала по каналу спутниковой связи. Это говорило о том, что этот человек был влиятельной фигурой среди военных.

И вот тогда, лежа в постели в этой комнате, расположенной прямо над гостиной и пропитанной запахом мочи, в свои восемь лет он дал себе твердое обещание уехать отсюда. Во что бы то ни стало — уехать. И никогда больше не возвращаться.

Военный сделал знак рукой, и милиционер вышел.

«Святой истинный крест!»

— Вы привели очень хороший аргумент, — сказал он. — Но подобная логика редко действует на наших милиционеров. Они не думают о политических последствиях. Они думают, прошу прощения, о том, чтобы не получить по заднице.

Не возвращаться в этот ад.

Шарлотта улыбнулась. «Откуда взялся этот человек?» — спрашивала она себя.

* * *

Полковник продолжал:

Николя Ле Гаррек открыл глаза. Лидер The Cure Роберт Смит, постер с изображением которого с незапамятных времен висел на стене, смотрел на него круглыми глазами, обведенными черным, словно спрашивал: ну, как спалось?

Ле Гаррек провел рукой по лицу и тряхнул головой, словно только что вынырнул из воды. Сон сморил его, как только он сел на кровать в своей бывшей детской комнате. Он даже не успел оживить в памяти прошлое: он вошел в комнату, словно в кабину машины времени, и сразу же перенесся на много лет назад. Он опустился на кровать, чтобы рассмотреть все вокруг и как следует вспомнить, и тут же провалился в тяжелый свинцовый сон.

— Нам нужно, чтобы на нашей стороне были такие люди, как вы.

Но воспоминания — хаотично мелькающие образы, всевозможные неврозы, ночные кошмары… — всегда находят к нам дорогу, как во сне, так и наяву. Здесь, в этой комнате, их скопилось особенно много: ничто не изменилось после его отъезда. Отсутствие пыли только усиливало это ощущение. Она сюда часто заходила, подумал Ле Гаррек и машинально повернул голову к двери, словно бы она и сейчас собиралась зайти.

— Благодарю вас, но я уже нахожусь на своей стороне.

Полковник был любезен, поэтому и Шарлотта отвечала вежливо.

Обедать. Николя! Как дела в школе? Вечером нас не будет, но я оставлю тебе курицу и паштет — ты ведь сможешь их разогреть? Ты опять написал в постель? Можешь отдохнуть от уроков. Не запирайся на ключ. Он умер, все кончено, почему же ты хочешь уехать? Не уезжай…

Ему хотелось заплакать, но никак не получалось.

— Вы напоминаете мне мою дочь, — сказал полковник.

Он встал и подошел к окну. Туман начинал сгущаться — точно таким же он увидел его в первый раз, много лет назад. Как будто облака спустились с неба и улеглись прямо на улицах…

— О, неужели? — «Русские мужчины, — в который раз подумала Шарлотта, — неисправимы: сексисты, шовинисты и до смешного старомодны; есть от чего прийти в ярость».

Внезапно он подумал о подвале. Вспомнил, как удивился, обнаружив там комиссара Бертеги… И испугался.

— Вы оба, как это у вас называется, вели себя достаточно нахально. — Он улыбнулся. — Если вы хотите нарушать наши законы, мисс Харпер, разрешите мне дать вам несколько советов, как это лучше делать, не навлекая на себя неприятностей. У моих людей много работы. Возможно, в следующий раз вы лишите нас необходимости арестовывать вас.

Бертеги… При других обстоятельствах он счел бы этого человека вполне симпатичным своим видом, особенно большой головой, поросшей жесткими волосами, напоминавшими щетину, и своей манерой одеваться тот напоминал знаменитого комиссара Тарчинини, а заодно — скверным характером и тонкостью психологических наблюдений — выдуманного им самим персонажа из «Квинтета красок», лейтенанта Куттоли. Можно было бы даже посмеяться над таким гибридом Тарчинини и Куттоли, но…

— Может быть, вы скажете своим людям, чтобы они не мешали репортеру делать свою работу?

Бертеги подозревает его в причастности к убийству. Его, сына покойной! Но в чем именно? И почему? Бертеги, по-видимому, и сам точно этого не знал, но инстинктивно чувствовал какую-то тайну — словно хищник, почуявший кровь. Он не упустит добычу. Нужно срочно повесить новый замок… и поторопиться. А потом? Заколотить подвал, продать дом и уехать? Но удастся ли полностью скрыть все следы?..

Полковник улыбнулся.

Он взглянул на часы: пора было ехать к Рошфорам. Он и так уже опаздывал, а надо было еще заехать в отель, чтобы переодеться. К счастью, отель находился недалеко от дома Клеанс. Приглашение на вечеринку, думал он, спускаясь по лестнице (ровно четырнадцать ступенек! разве что обои поменялись — да и вообще дом выглядел более приветливым, а главное — более светлым), на самом деле, разумеется, было приказом, хотя и прозвучало дружески-небрежно.

Надень шарф! Это Анри… Анри Вильбуа. Поздороваешься с ним? Он… он некоторое время у нас поживет. Зачем ты водишься с этими шишками вроде Клеанс? У богатых людей свой мир, Николя, ты никогда туда не попадешь. Нет, Анри, нет! Он умер, Николя… ты слышишь? Умер! Не спускайся в подвал… НИ-КОГ-ДА!

— Мне нечего возразить. И все-таки разрешите мне дать вам маленький совет.

Она была здесь, повсюду! На пороге кухни, в холле, в гостиной — сидела в старом честерфилдовском кресле, которое он сразу узнал, в отличие от дивана, на котором сменили обивку… Всюду ее лицо, силуэт… всюду тень его матери! Он чуть было не закричал, обращаясь к призракам: оставьте меня в покое! Все в прошлом! Вас больше нет!

— Хорошо, — не очень-то уверенно ответила Шарлотта.

Но Николя Ле Гаррек понимал, что это неправда, — отчего так и не произнес этих слов. Поскольку они всегда были рядом с ним — и здесь, на рю де Карм, 36, и в любом другом месте. И не собирались покидать его. Никогда.

…и ничто уже не будет так, как прежде…

— Изучите наш Уголовный кодекс. Если с вами что-нибудь случится, то, как принято говорить у вас, задайте им жару. Если вас будут допрашивать, не отвечайте на вопросы. В статье 46 советского Уголовного кодекса говорится, что вы не обязаны отвечать на вопросы. В статье 142 сказано, что вы не должны ничего подписывать. Тот, кто будет вас допрашивать, наделает в штаны, как только услышит от вас такой ответ. Я прошу прощения за мой язык.

Да, именно так, как говорила мать: НИ-КОГ-ДА!

Шарлотта улыбнулась.

Глава 19

— Ничего.

Рошфоры знали толк в приемах. Клеанс ввела Одри в «большую гостиную» и буквально толкнула в объятия своего мужа.



— Посмотри, кто пришел, дорогой!

Шарлотта вернулась в офис и села за обычную работу — стала просматривать «Правду», «Известия», «Литературную газету» и некоторые другие невероятно скучные советские издания. Пробегая глазами распечатки сообщений «Ассошиэйтед пресс», Шарлотта наткнулась на коротенькое сообщение о деле Элфрида Стоуна: Чарльз Стоун по-прежнему был в розыске по подозрению в убийстве отца.

Одри оказалась почти в центре комнаты, в которой хозяева, очевидно, постарались создать домашний уют, чтобы огромные размеры помещения не сразу бросались в глаза. В большом камине плясали языки пламени, повсюду горели десятки свечей и ароматических ламп, здесь и там были расставлены кресла, кушетки и канапе всех стилей и эпох; они наводили на мысли о небольших буржуазных гостиных, будуарах или «уголках наслаждений», однако в основном пустовали, поскольку гости (человек сорок — пятьдесят, как прикинула на глаз Одри) предпочитали стоять или перемещаться по комнате, образовывая небольшие группы. В руках у них были бокалы и иногда — пирожные, которые разносили на больших плоских блюдах официанты. Играла негромкая ненавязчивая музыка, а из большой стеклянной двери, расположенной напротив входа и распахнутой прямо в сад, открывался великолепный вид на Лавилль.

Шли дни, а она так и не сделала ничего, чтобы найти Соню Кунецкую, являвшуюся, по мнению Чарли, ключом к тайне. Чарли нуждался в ее помощи.

Антуан смотрел на Одри с широкой, слегка развязной улыбкой. Он был в превосходно сидевшем на нем смокинге, который придавал ему сходство с голливудским актером.

Конечно, для начала надо посмотреть в телефонном справочнике. Но найти его не так просто: телефонный справочник в России — страшный дефицит. Последний был переиздан в 1973 году и Министерство связи выпустило только 50 тысяч экземпляров для восьмимиллионного города.

— О, мадам Мийе! — воскликнул Рошфор. — Вы оказали нам большую честь…

В справочнике 1973 года был телефон С. Кунецкой, и Шарлотта набрала номер.

Одри даже замерла на мгновение: настолько его слова и тон, которым он их произнес, были фальшивы. Человек, стоявший напротив нее, не имел ничего общего с ее любовником, так же как и с директором лицея «Сент-Экзюпери». Он выглядел обычным светским бездельником, любезным и наигранно-оживленным.

Данные устарели. В трубке послышался неприятный мужской голос, который утверждал, что он не знает никакой Кунецкой.

Она попыталась взять себя в руки и ответить что-нибудь подходящее к обстоятельствам. Перед этим Антуан беседовал с тремя какими-то людьми, и появление Одри вынудило их прервать разговор.

Весьма вероятно, что он лгал, но даже если это была правда, было очевидно, что Шарлотта зашла в тупик. Чтобы это проверить, ей ничего не оставалось, как пойти по адресу, указанному в книге.

— Ни за что на свете я бы не пропустила вашу вечеринку, месье Рошфор.

Адрес указывал на Краснопресненскую улицу, известную как район проживания рабочего класса, несмотря на тот факт, что в Советском Союзе якобы существует бесклассовое общество. Дом, который нашла Шарлотта, был ветхий и грязный.

Эти слова как будто сами собой сорвались с языка, и Одри поспешила загладить слишком явный сарказм:

Мужчина, открывший дверь, встретил Шарлотту враждебно: он не хотел разговаривать с американской журналисткой.

— …поскольку наша утренняя встреча с месье Ле Гарреком достоялась при несколько… непредвиденных обстоятельствах, я рада, что смогу засвидетельствовать ему свое почтение.

— Не знаю никакой Кунецкой, — пробурчал он. — Уходите.

Но вышло еще хуже — фраза получилась глупая и абсолютно бестактная. Все равно что заявить открытым текстом: я приехала только ради Ле Гаррека, а на всех остальных, включая и тебя, мне плевать.

В конце концов, обзвонив все соседние квартиры, Шарлотта нашла то, что искала.

Она почувствовала, что Рошфор и его собеседники словно окаменели, лишь обменялись короткими взглядами.

— Да, конечно, я помню Соню Кунецкую, — коротко ответила старушка. — А почему вы спрашиваете? Она переехала много лет назад.

— Мадам Мийе проводила встречу Николя со своими учениками сегодня утром. Именно тогда ему и сообщили эту печальную новость…

— У вас есть ее адрес?

Послышались приглушенные вздохи и возгласы: «Ужасно!», «Но как это случилось?», «Сердечный приступ?..»

Женщина подозрительно смотрела на Шарлотту.

— Итак, Одри… — неожиданно заговорила вновь оказавшаяся рядом с ней Клеанс Рошфор. — Вы ведь не возражаете, если я буду называть вас по имени, правда?.. Итак, позвольте вам представить…

— А вы кто?

Адвокат… нотариус… супруга такого-то… жена такого-то… Не люди, а функции и статусы. Все эти социальные ритуалы, которых она никак не могла как следует освоить…

— Я ее старая подруга, — сказала Шарлотта. — Я из Америки. Мы не виделись много лет, а узнать номер телефона так трудно…

Старушка пожала плечами.

Антуан еще некоторое время занимался ею, представил ее еще кому-то из гостей — винозаводчикам и «женам таких-то». При этом женщины разглядывали ее с холодным любопытством, ненатурально улыбаясь, а мужчины — с оценивающим видом и двусмысленными гримасами, поскольку ее платье было слишком коротким по сравнению с нарядами других дам, а туфельки на шпильках слишком вызывающе блестели. Видимо, она и в самом деле производила впечатление парижской «девушки по вызову», особенно по сравнению с почтенными супругами местных дельцов, — хотя, будучи проницательной и достаточно хорошо зная человеческую натуру, она смутно догадывалась, что многих из гостей связывают внебрачные узы. Все они уже более-менее перетрахались между собой, подумала Одри. Антуан уж точно не упустил возможности переспать с парой-тройкой из присутствующих женщин, поскольку, судя по его жене, он умел ценить женскую красоту. Одри было трудно избежать подобных мыслей, потому что Антуан то и дело украдкой касался ее руки, и видно было, что ему доставляет удовольствие всякий раз, когда в течение нескольких секунд никого не оставалось рядом с ними, шептать ей на ухо: «Ты меня так возбуждаешь в этом платье… Я хочу тебя… прямо здесь и сейчас!» Она знала, что он любит сексуальные игры и что нынешняя ситуация возбуждает его в той же степени, в какой ее отталкивает.

— Я посмотрю.

Несколько раз она замечала вскользь брошенные на нее холодно-насмешливые взгляды Клеанс Рошфор (та порхала от одной группы гостей к другой, все с той же ослепительной улыбкой на губах, еще более сияющей, чем улыбка ее мужа) и любопытные, заинтересованные, подозрительные взгляды других женщин, «жен таких-то». Должно быть, не одна Клеанс Рошфор знала об отношениях своего мужа с Одри: большинство остальных тоже были в курсе… или просто догадывались, как обстоят дела. Среди них были и родители ее учеников — некоторые сами об этом говорили, с едва скрытым презрением, улыбаясь одними уголками губ, словно давая понять: вы у нас на службе… мы вам платим.

Спустя несколько минут она возвратилась, держа в руках маленькую затертую записную книжку.

— Вот он, — сказала старушка. — Я знала, что он у меня где-то записан.

Одри познакомилась с родителями Опаль Камерлен и с Флорианой Мандель, матерью Сезара, — сухой и тощей, словно посох чародея, одетой в стиле Катрин Денев 1990-х — в длинное черное платье-болеро, в декольте которого, едва прикрывая выпирающие ключицы, переливались ряды великолепных жемчужин. От нее Одри узнала, что «Сезар, возможно, не доучится этот год в „Сент-Экзюпери“». Поинтересовавшись почему, учительница тут же услышала: «Поскольку Ролан, мой муж, вот-вот получит ответственный пост в Саудовской Аравии», — после чего сразу последовал вопрос: «Как вы думаете, это не слишком проблематично — переходить в другую школу в середине учебного года?»

Не дожидаясь ответа, мадам Мандель вернулась к своим приятельницам, с которыми болтала до знакомства с Одри, и продолжила щебетать: «Нет, в самом деле, вы можете представить меня в этой… как ее… чадре?»

В этот момент Клеанс Рошфор подошла к мужу со словами «Я бы хотела представить тебе месье…» — фамилии Одри не расслышала. Антуан отошел, и она осталась в одиночестве, глядя в спину мадам Мандель с совершенно идиотским, надо полагать, выражением лица. Нервно сжимая в пальцах ножку бокала, Одри чувствовала, как в глубине ее души нарастает ненависть.

31

Жос… Это из-за него она затеяла эту дурацкую авантюру. Все эти ухищрения, этот маскарад — только для того, чтобы вернуть сына. Украсть его у этого мерзавца. Больше ни с кем его не делить.

Вашингтон

Господи, найдется ли такое место на земле, где она сможет скрыться после того, как это все закончится? От своего бывшего мужа? От ужаса нынешней ситуации?

Жилье, которое удалось найти Стоуну по приезде в Вашингтон, было не бог весть каким, но здесь его никто не беспокоил. По справочнику он нашел адрес гостиницы на Адамс-Морган. Здание гостиницы было построено семьдесят лет тому назад и явно нуждалось в ремонте; в нем было три этажа, на которых располагались двенадцать комнат. В коридорах давно не убиралось. Номер Стоуна с маленькой кухонькой и провалившейся кроватью, покрытой чем-то по внешнему виду и запаху напоминавшим попону, находился на третьем этаже. Больше в номере ничего не было. Стоун заплатил наличными за две ночи вперед. Хозяйка — пожилая женщина, одетая в не подходящий ей по размеру зеленый синтетический брючный костюм, — была недовольна тем, что Стоун останется только на два дня; ей было удобнее, когда постояльцы оставались хотя бы на пару недель. Однако она все же взяла деньги.

— Кажется, вы мне не ответили.

Одри растерянно моргнула. Небольшая группа Флорианы Мандель только что распалась, словно нестойкое летучее химическое соединение, и теперь будущая жительница Саудовской Аравии стояла перед ней в одиночестве.

За несколько часов до этого в Бостоне продуктовый грузовик, выехавший из отеля «Риц», направился к другому дорогому отелю в другой части города. Вероятно, Стоун немного выиграл бы, если бы продолжал прятаться в грузовике, поэтому он решил представиться шоферу. Тот, оправившись от первого испуга, кажется, начал верить истории, рассказанной ему Стоуном: будто бы Стоун убежал от разъяренного мужа женщины, с которой у него было свидание в «Рице». Шофера позабавила эта история, и он согласился высадить Стоуна там, где тот пожелает. Шофер даже предложил пересесть ему в кабину, где после сидения на ящиках было совсем комфортабельно.

Таким образом, Одри предстояло провести родительское собрание в миниатюре. По правде сказать, такая перспектива ее не радовала: Сезар Мандель был не их тех, о ком она охотно поговорила бы… особенно сегодня.

Шофер высадил Стоуна на окраине Бостона; здесь Стоун пересел в грузовик, везущий партию женской одежды на юг, в Филадельфию. Ранним утром, в пятом часу утра, Стоун проснулся в грузовике в Филадельфии. Позавтракав и выпив несколько чашек кофе, Стоун договорился с водителем другого грузовика, идущего прямо в Вашингтон.

— Я не думаю, что это слишком хорошая идея, — все же ответила Одри.

В разговоре возникла пауза.



— Да, он трудный ребенок… — наконец проговорила мать Сезара.

Она заглянула в свой бокал — он был почти пуст — и с грустным видом продолжала:

Во второй половине дня Стоун был готов заняться жизненно важными делами. Он не мог больше носить с собой такую большую сумму денег, пошел в банк и поменял деньги на более крупные купюры. На часть денег он купил дорожный чек, предъявив паспорт Роберта Джила. Остальные деньги он решил спрятать позже. Стоун зашел в несколько магазинов и купил вещей для повседневной носки и для деловой обстановки, и небольшой кожаный чемоданчик, в подкладке которого был потайной кармашек. В кармашек Стоун положил свой паспорт и водительские права на имя Роберта Джила. Сразу после этого Стоун вернулся в гостиницу и несколько часов потратил на то, чтобы при помощи бритвы и клея спрятать свой настоящий паспорт и оставшиеся деньги в переплете двух книг в толстой обложке, в подошвы ботинок, и за подкладку кожаного чемодана.

— О, он очень милый, поверьте… Но… никогда не знаешь точно, что у него на уме. Он не слишком откровенничает…

Одри взглянула на собеседницу с некоторым подозрением: кажется, та уже была под хмельком. Отсюда и эта перемена тона.

— А из-за чего его оставили на второй год? — спросила она.

Стоун нашел телефон-автомат и набрал номер справочной Вашингтонского района. Не было ничего удивительного в том, что номер заместителя госсекретаря Уильяма Армитиджа в справочниках не значился. Стоун знал, что он не может обратиться к Армитиджу публично, даже если бы ему удалось с ним повидаться. Гораздо лучше было бы побеседовать с ним дома. К тому же неожиданный визит мог чрезвычайно прояснить ситуацию.

— Ну, как и любого второгодника — из-за недостатка прилежания… Но он умный мальчик!

Армитидж допрашивал в 1953 году Анну Зиновьеву. Может быть, он был одним из них? Его непосредственная реакция на неожиданное появление Стоуна сможет показать, действительно ли Армитидж является жизненно важным звеном в заговоре.

В этом Одри не сомневалась. Скрытая злоба Манделя не имела ничего общего с глупостью.



— У него всегда были хорошие оценки… до недавнего времени, во всяком случае. Да, он был одним из лучших учеников, но потом… вдруг покатился вниз. Это очень расстроило Ролана — нам пришлось тратить дополнительные средства… То есть мы, конечно, не разорились, но… У Сезара такой характер…

Конечно же, Стоун рисковал, но теперь у него почти не было выбора.

Последние слова она произнесла почти испуганным тоном, и Одри поняла, что здесь кроется что-то более серьезное, чем простая тревога об успеваемости сына.

Стоун позвонил в госдепартамент и попросил дежурного связать его с заместителем госсекретаря Уильямом Армитиджем. В кабинете Армитиджа взяла трубку женщина-секретарь.

— И эта его страсть к животным…

— Говорит Кен Оувенс из «Вашингтон пост», — сказал Стоун. — Дело в том, что вчера я разговаривал с одним из помощников г-на Армитиджа, я забыл его имя.

— С одним из помощников?

— К животным? — удивленно переспросила Одри.

— Да. С мужчиной.

Флориана Мандель захлопала ресницами, словно внезапно осознала, что сказала что-то лишнее.

— Это могут быть два человека, — сказала секретарь. — Вы говорите, мужчина? Может быть, Поль Ригазио?

Она повернула голову, и ряды жемчужин всколыхнулись на худой шее.

— Точно. Это он. Благодарю вас.

— Жак, какой сюрприз! Соланж мне сказала, что ты был в Токио — покупал сеть ресторанов.

— Вы будете с ним говорить?

Жак увел Флориану, и Одри осталась одна. В полной растерянности. С пустым бокалом.

— Чуть позже. Мне надо было узнать его имя. Спасибо. Может быть, у вас есть его добавочный номер?

Она подошла к одному из официантов и спросила, где туалет.

Секретарь назвала добавочный номер Поля Ригазио, и Стоун повесил трубку.

Официант указал ей на коридор в противоположной стороне холла. Одри направилась туда и обнаружила, что дверь в туалет закрыта. Неподалеку болтали несколько гостей. Одри решила не ждать и подняться на второй этаж, хотя это и было некоторым нарушением правил приличия.

Затем Стоун позвонил в отдел кадров госдепартамента.

Она поднялась по широкой лестнице, оставив позади шум голосов, который все больше заглушал музыку по мере того, как опустошались бокалы. Наверху был еще один коридор. Двери, двери… Спальни, кабинеты…

— Говорит Поль Ригазио из секретариата Уильяма Армитиджа. Добавочный номер 7410. Уильям оставил мне записку, в которой он просит позвонить ему домой, но он не дал мне свой новый номер телефона.

Ее внимание привлекла небольшая фотография, стоявшая на комоде. Одри узнала внутренний двор «Сент-Экзюпери», почти не изменившийся, в центре которого стояла группа учеников: пять-шесть юношей и девушек. В центре, между двумя молодыми людьми, стояла Клеанс Рошфор — Клеанс, чья красота уже тогда была многообещающей, Клеанс, сияющая улыбкой и свежестью своих семнадцати-восемнадцати лет. Но эта улыбка была обращена не к загорелому и спортивному молодому человеку, уже тогда, видимо, пользовавшемуся успехом у девиц, который позже стал ее мужем, а к другому, стоявшему слева от нее юноше — у него был слегка рассеянный вид и густые черные волосы, по которым Клеанс слегка проводила рукой. Николя Ле Гаррек.

— Вы их знаете?

Одри обернулась. Женщина с фотографии, постаревшая на два десятка лет, стояла у нее за спиной — в своем безупречного стиля платье цвета слоновой кости. Всей своей потрясающей элегантностью и врожденным аристократизмом она словно говорила: «Вы можете спать с моим мужем, но это единственное, что есть между нами общего, поэтому не воображайте о себе слишком много».

— Извините, — пробормотала Одри, — я искала туалет. Тот, что внизу, был занят…

— Это было так давно, — вздохнула Клеанс, словно не слышала ее слов. — Кажется, сто лет прошло…

Одри машинально кивнула, не зная, что сказать.

— Идите за мной, — неожиданно произнесла Клеанс почти приказным тоном.

Она привела Одри в роскошную ванную комнату и сказала с улыбкой:

— Мой персональный уголок.

В самом деле, все здесь говорило о том, что эта женщина тщательно заботится о своей красоте.

— Так что, если захотите попудрить носик, не стесняйтесь…

Она указала на громадное зеркало и многочисленные полочки вокруг него, заставленные баночками, тюбиками и флаконами, среди которых немало было и косметических средств фирмы «Гектикон».

— О, вы тоже пользуетесь этой маркой?

Клеанс Рошфор удивленно взглянула на Одри.

— А вы не знали?..

Одри растерянно моргнула.

— «Гектикон» — это моя фирма.

После этих слов Клеанс вышла, закрыв за собой дверь.

Глава 20

Сюзи Блэр подняла глаза: три ряда монстров, безупречно выстроенных у нее над головой. Горгульи на соборе Сен-Мишель.

Женщина-астролог на секунду остановилась, глядя на фантастические фигуры. Собор был великолепным образчиком готической архитектуры, но главной его достопримечательностью были горгульи. Три ряда на разных уровнях по всей длине фасада. Демоны, гоблины, драконоподобные монстры не просто стояли вдоль стены, но, казалось, готовы были вот-вот броситься на любого, кто проходил внизу, пересекая небольшую площадь перед собором. Легионы Сатаны — такой была первая мысль Сюзи, когда она впервые их увидела. Сегодня вечером, из-за тумана и хитроумной подсветки, недавно установленной на средства мэрии и создающей невероятную игру света и теней, этот огромный демонический бестиарий казался живым.

Сюзи машинально потерла руки, как всегда делала, чтобы снять напряжение (этот жест стал привычным после операции и последующих сеансов лучевой терапии; и хотя с тех пор прошло много лет, мысль о том, что раковые клетки продолжают жить в ее теле, никогда ее не покидала), затем быстро оглянулась по сторонам, как человек, собирающийся совершить что-то предосудительное и остаться незамеченным.

Она снова подняла глаза и сквозь подсвеченную пелену тумана увидела над собой двух гоблинов, ухмылявшихся из-под капюшонов: лапа одного из них была плотно прижата к стене, как будто он недавно вышел из камня, порожденный темной громадой собора, как и все остальные его собратья.

Сюзи вздрогнула: сырой осенний холод, дурные предчувствия, события последних дней…

Затем подошла к двери и, толкнув ее, без всякого удивления обнаружила, что она не заперта, несмотря на поздний час.

* * *

— Благословите, святой отец…

По другую сторону занавешенной решетки не раздалось ни звука.

— Что происходит? — наконец прошелестел тихий, чуть хрипловатый голос.

— Кажется, началось…

Снова молчание.

— Почему вы решили прийти сюда? Вы могли бы позвонить.

— Ко мне приходили из полиции.

Ее собеседник явно ждал дальнейших объяснений.

— Этот комиссар… он чего-то не договаривал. Я решила, что осторожность не помешает.

— Вы боитесь, что телефон прослушивается?

Сюзи слегка усмехнулась в полумраке исповедальни. Это плутонианин, отец мой… вот с кем мы имеем дело. Мы не должны его недооценивать. Никоим образом… Но, очевидно, это не те объяснения, которые удовлетворили бы ее собеседника. Большинство служителей Церкви и слышать не хотят об астрологии. Только вера, только молитва… Вера во что-то, не постижимое разумом. Но астрология никогда не нуждалась в вере — она изучала реальные факты и явления. Полицейские и медики также имели с ними дело, сами не подозревая о том, — всем известно, что массовые всплески самоубийств, дорожных аварий, изнасилований и убийств на почве ревности происходят в периоды полнолуния…

— Одну минуту, — ответил в трубке женский голос.

— Я многого сейчас боюсь…

Короткое раздраженное покашливание. Он много курит, она это знала. Это было также признаком нетерпения.

Через полминуты Стоун услышал:

— Что заставило вас предположить, что это началось?

— Здесь нет никакого нового номера, сэр.

Пьет он тоже много — Сюзи ощущала слабый запах скотча, примешивающийся к запахам пыли и церковных благовоний.

— А какой есть?

— Смерть Одиль.

Женщина прочла Стоуну номер телефона; он поблагодарил и повесил трубку.

— Она не была естественной?

На всякий случай надо сделать еще один звонок. Если не будет ответа, ему понадобится домашний адрес Армитиджа, если потребуется, он пойдет прямо к секретарю, и тогда Армитидж не успеет никого позвать.

— Вначале я так и подумала. Но полицейский задавал вопросы, по которым можно было догадаться, что в смерти Одиль не было ничего… естественного.

Молчание.

Общеизвестно, что в бухгалтерии телефонной компании работают осторожные люди, неохотно дающие информацию, ревностно охраняя покой своих абонентов. Но чем менее значительна бюрократическая структура, тем меньше там порядка. Стоун позвонил в телефонную компанию, в бюро по ремонту телефонов, назвался Уильямом Армитиджем и с раздражением заявил, что у него барахлит телефон.

— От чего именно она умерла?

— Знаете, я сейчас на работе и мне некогда разговаривать, — сказал он взявшему трубку служащему. — У меня в трубке какое-то пиликание.

Сюзи подумала о похоронах, о надгробии… Внезапно ей стало душно.

— Какой у вас номер, сэр?

— Вам будет легче это выяснить, чем мне. Мне ничего не сказали. Но комиссар меня спрашивал о ее сыне… и о том, не угрожал ли ей кто-либо незадолго до смерти.

Стоун назвал номер.

— Должен ли я платить за эту починку? — спросил он недовольным голосом.

С той стороны решетки донесся вздох с хрипами — начальными признаками туберкулеза легких.

— Мы ведь знали, что это когда-нибудь случится, не так ли? Я говорю не о смерти Одиль, а…

— Нет, сэр. Мы сейчас же устраним неполадку.

— Да, — подтвердила Сюзи.

— Да, и еще, раз я уж с вами разговариваю: мне еще не прислали последний счет.

— За вами никто не следил?

— Вам, вероятно, следует обратиться в бухгалтерию.

Сюзи прикрыла глаза, испытывая легкое раздражение. Он думает лишь о собственной безопасности! Что скажет епископ, если узнает?.. Но, в сущности, разве он не знает? В конце концов, в Лавилль-Сен-Жур издавна обитает Зло… И Церковь наблюдает за ним — издали, молча, не вмешиваясь, понимая, что вынуждена предоставлять ему свободно действовать на этом пространстве, являющемся одним из владений ада… Не является ли само существование Лавилля одним из пунктов некоего негласного договора, ответом на появление Лурда и других святых мест? Необходимым элементом равновесия сил?

— Знаете, я недавно переехал и послал вам уведомление о моем новом месте жительства. Скажите, какой адрес в вашем компьютере?

— Кажется, нет… Я долго петляла по улицам. И не заметила ничьей слежки.

— Хорошо, очень хорошо… Что вы собираетесь делать?

— Аппер Хаусорн, 79.

Сюзи глубоко вздохнула. Значит, именно ей предстоит справляться с ситуацией. Этого хотела и Одиль… Да и сама она это знала — ее миссия была изучена ею во всех подробностях. Она приняла ее, еще о ней не догадываясь, — в тот самый день, когда ей сообщили о меланоме: «Солнце для вас губительно. Вы должны полностью защищать от него кожу. Даже зимой. Никакого ультрафиолета!» Какое место было более благоприятно для этого, чем Лавилль-Сен-Жур, где солнечный свет лишь едва просачивался сквозь завесу тумана?

— Я должна как можно скорее нанести ответный удар, — сказала она наконец. — Найти ребенка.

— Совершенно верно, — сказал Стоун с неподдельным недоумением в голосе. — Непонятно. Спасибо.

Над городом разнесся звон колокола. Но это не был колокол собора Сен-Мишель.



За пять дней до этого разговора отдел безопасности телефонной компании «Чизепик энд Потомэк Телефоун» в центральном районе Вашингтона посетили двое крепких рослых мужчин лет сорока. Они представились служащими ФБР и показали удостоверения. Их приход не был неожиданностью: утром того же дня кто-то, назвавшийся специальным агентом ФБР, позвонил дежурному агенту безопасности в телефонной компании и сказал, что он пришлет двух человек для осуществления прослушивания телефонных разговоров, санкционированного в судебном порядке.

Глава 21

Двое пришедших представили необходимый документ: ордер за подписью федерального судьи. Хотя удостоверения этих людей были фальшивыми и звонивший утром был не из ФБР, а из организации, именовавшей себя «Американский флаг», судебный ордер был настоящий. Судья, давший разрешение на подслушивание телефонных разговоров, был давним другом директора ЦРУ и твердо верил в необходимость время от времени проводить тайные операции на территории США.

Одри стояла на террасе, дрожа от холода и сознавая, что, несмотря на норковое манто, закрывающее шею и плечи, она все же рискует простудиться, поскольку температура падает буквально с каждой минутой. Вернувшись из роскошной ванной комнаты на втором этаже в гостиную, она немного поболтала с Мартиной Руве, своей коллегой из лицея. Мартина представила ее нескольким своим знакомым, оказавшимся гораздо более приятными в общении, чем «друзья» Антуана, и Одри даже получила удовольствие от разговора с одним из них, журналистом. Затем его окликнул кто-то еще, Мартина тоже отошла, а опьяневший Антуан, напротив, вознамерился к ней подойти, и Одри поспешно выскользнула на террасу через распахнутое в сад стеклянное окно-дверь, — его открыли, чтобы впустить немного свежего воздуха в гостиную, все сильнее заполнявшуюся клубами табачного дыма.

Двух посетителей провели в небольшую комнату, предоставили им наушники и показали, что нужно делать для того, чтобы прослушивать все телефонные разговоры в Вашингтонском районе, идущие по семи линиям.

Несколько минут она смотрела на необычное зрелище — туман, расстилавшийся внизу, казался огромным застывшим озером, на дне которого лежал невидимый сейчас город. Как всегда по вечерам, она подумала о Давиде — каким был для него сегодняшний день «великой белизны»? Сама она могла наблюдать эту белизну воочию: пронизанный лучами луны туман был уже не мутно-серым, как раньше, а серебряно-белым. Внезапно она услышала:



— Вам не холодно?

— Господин Армитидж?

Одри вздрогнула и обернулась. Ле Гаррек.

Голос на противоположном конце провода принадлежал пожилому мужчине; приглушенные интонации и манера округлять гласные выдавала в нем человека с хорошими манерами, привыкшего, чтобы его указаниям подчинялись.

Она заметила его еще раньше — не могла не заметить, поскольку при его появлении все собравшиеся как будто мгновенно наэлектризовались и окружили его, словно притянутые магнитом. Одри невольно подумала, что он похож на известного актера, прибывшего на премьеру своего фильма. Без сомнения, Антуан (или его жена?) решил сделать писателя гвоздем программы сегодняшнего вечера, хотя и не мог предвидеть, что в первую очередь гости начнут выражать ему не восторги, а соболезнования (хотя и восторги и соболезнования в любом случае вряд ли были искренними). Одри не стала подходить к Ле Гарреку в толпе остальных гостей, решив выбрать для этого более походящий момент.

— Кто говорит?

— Мэтт Келли, сослуживец Уинтропа Лемана.

Она почувствовала, что краснеет, и порадовалась тому, что терраса не была освещена. Затем показала бокал, который держала в одной руке, и сигарету в другой.

— Слушаю вас. — Патрицианский тон Армитиджа внезапно исчез, голос стал более вкрадчивым. — Это он дал вам мой номер телефона?

— Я согреваюсь.

— Да. Уинтроп хотел, чтобы я связался с вами.

Он стоял перед ней в превосходно скроенном пиджаке, джинсах и шикарных ботинках — типичное богемное сочетание, подумала Одри, — и улыбался. У Николя Ле Гаррека была хорошая открытая улыбка, сразу вызывавшая доверие.

Теперь все зависело от ответа Армитиджа. Если последует многозначительная пауза — свидетельство того, что Армитидж удивлен этим звонком, — это будет означать, что он больше не поддерживает связи с Леманом. Если нет — Стоун тут же повесит трубку: значит, Армитидж с ними в сговоре.

— Вы смелая женщина. Однако я уверен, что директору лицея не понравится, если из-за простуды в течение недели не сможет работать одна из преподавательниц…

— Он так сказал вам? — спросил Армитидж. — Но по какому вопросу?

Одри рассмеялась, но почти сразу же смущенно замолчала. Как же теперь перейти к соболезнованиям?..

Мозг Стоуна работал как счетная машина, просчитывая сотни вариантов. Кажется, Армитидж говорил искренно.

— Не говорите ничего, — мягко произнес Ле Гаррек, словно прочел ее мысли. — Я уже сыт по горло всеми этими «Соболезную» и «Ах, какое несчастье!». Но вы, я уверен, действительно соболезнуете. Мне этого достаточно.

— Он не сказал вам, что я буду звонить?

Это прозвучало как приказ, и Одри повиновалась.

— Я не говорил с Уинтропом уже лет двенадцать-тринадцать.

Они стояли рядом перед каменной балюстрадой. Внезапно в памяти Одри возникла сцена из «Титаника» (все время эти кинематографические параллели!): Джек и Роуз на носу корабля. Правда, пред ней и Николя Ле Гарреком расстилалась не Атлантика, а туман над Лавиллем, и сами они были гораздо старше героев фильма… Однако праздничная вечеринка в ярко освещенной гостиной у них за спиной, полная луна в небе и таинственный невидимый мир внизу создавали похожую атмосферу.

— Это связано с гибелью Элфрида Стоуна. Вам известно это имя?

— Как себя чувствует ваш ученик? Что с ним случилось?

— Господи, конечно. Я знал этого человека, по крайней мере, встречался с ним. Это скверная история. Но что вы хотите от меня? — Армитидж, очевидно, не замешан в этом деле.

Одри была тронута тем, что Ле Гаррек об этом помнил.

— Мне надо с вами поговорить.

— Все это так таинственно.

— Ему приснился кошмар. Кажется, он проблемный ребенок. Я не ожидала встретить такого в Лавилле. По крайней мере, в «Сент-Экзюпери»…

— Боюсь, мне придется сохранять тайну.

— Вы хотите сказать, что он из так называемой социально-неблагополучной семьи?

— Позвоните мне завтра на работу во второй половине дня. У меня очень насыщенный график, но я постараюсь его уплотнить.

— Нет-нет, не в этом смысле… Даже не знаю… Когда долгое время работаешь в обычных муниципальных школах, а потом попадаешь в заведение вроде местного лицея, то наивно ждешь, что вокруг будут одни ангелочки, единственная проблема которых — найти партнера для выпускного бала…

— Нет. В госдепартамент я звонить не буду.

— Кто же вы?

— Да, в самом деле, это слегка наивно.

— Я не могу говорить об этом по телефону. Может быть, мы могли бы где-нибудь встретиться? Например, у вас дома.

Одри искоса взглянула на Ле Гаррека. Его профиль четко обозначился в янтарном свете, льющемся из гостиной: сжатые челюсти, тонкий прямой нос. Сдвинутые брови и легкие продольные морщины на лбу свидетельствовали о постоянном напряжении — словно бы Ле Гаррек никогда не мог по-настоящему расслабиться…

— Я тут жду к обеду гостей, г-н, простите, как вы сказали, ваша фамилия?

— Келли.

— В подростковом возрасте, как и в любом другом, гораздо проще живется с деньгами, чем без них… Но даже деньги не решают всех проблем. «Сент-Экзюпери» похож на все остальные школы: там тоже есть свои кланы, соперничество, популярные ученики и изгои, те, кого окружают почетом, и те, кого достают… Те, у кого хорошие отношения с родителями, и те, кому не так повезло… Конечно, большинство учеников «Сент-Экзюпери» не рискуют связаться с плохой компанией — родители о них заботятся или, в крайнем случае, отдают на попечение гувернанткам… но, по большому счету, проблемы у них те же самые. Или почти…