Ему хватает деликатности смутиться – даже едва заметно покраснеть.

А та вещь, которую Вы просите прислать на просмотр — пустячок, на 10 мин<ут> чтения вслух — и никакого отношения к «Мать и Музыка» не имеет: просто диалог, верней триалог, а успех имела потому что — веселая.[1480]

– Мой случай не такой уж и редкий, – продолжаю я. – На Кубе очень многие женщины присоединились к повстанцам и боролись за то, во что верили. Я восхищаюсь их решимостью, даже если не придерживаюсь тех же самых убеждений.



Кроме того, она сразу была предназначена для Посл<едних> Новостей — на небольшой фельетон.

– А я беспокоюсь за твою безопасность, даже если это тебя раздражает. Ничего не могу с собой поделать, Беатрис.



Я поворачиваюсь и целую его.

«Мать и Музыка» вышлю на днях, кто-нибудь завезет на Rue Daviel. М. б. и стихи какие-нибудь присоединю, хотя мало верю, что вы (множеств<енное> числом — поместите: из-за ЛЕГЕНДЫ, что мои стихи — темны.



– Давай не будем говорить о таких вещах. Не хочется, чтобы между нами вставала политика. По крайней мере сейчас.

Пока до свидания — в рукописи!

– Тогда чего ты хочешь? – спрашивает Ник. – От меня?



— Неужели эмиграция даст погибнуть своему единственному журналу? Какой позор. На всё есть деньги (— у богатых, а они — есть!) — на картеж, на меха, на виллы, на рулетку, на издание идиотских романов — все это есть и будет — а журналу дают сдохнуть.

Судя по интонации, он действительно не знает ответа на свой вопрос. Надо полагать, он из тех людей, от которых очень многие хотят очень многого.



Это — настоящий позор исторический.



– Вот этого.

_______



Во всяком случае, у Вас должно быть чувство полного удовлетворения: Вы, своими силами, делали все, что могли — до конца. Но что «силы» перед — КАРМАНАМИ: ПОРТФЕЛЯМИ.

– Чего «этого»?



Какая все это — мерзость! И как хочется об этом сказать — открыто: в лица тем, у которых на лице вместо своей кожи — КОЖАНАЯ, (нет, лучше нашла!) — СВИНАЯ.

– Тебя. Только тебя. Без денег на тумбочке, без лжи, без обещаний, которых мы не намерены выполнять.



Итак — до свидания: может быть — последнего.



– Молоденькие девушки нынче не те, что раньше!

МЦ.



Я закатываю глаза.

27-го ноября 1934 г.



Vanves (Seine)

– Ты бы предпочел, чтобы я предоставила тебе рулить нашими отношениями?



33, Rue Jean Baptiste Potin



Ник смеется.

Милый Вадим Викторович,



– Думаю, я бы справился, но спасибо, не надо. Насколько я понимаю, ты отказываешься быть моей любовницей, хоть я пока и не предлагал тебе перевести наш эксперимент на постоянную основу?

А у меня случилось горе: гибель молодого Гронского, бывшего моим большим другом. Но вчера, схоронив, — в том самом медонском лесу (новое кладбище), где мы с ним так много ходили — п. ч. он был пешеход, как я — сразу села за рукопись,[1481] хотя так не хотелось, — ничего не хотелось!



Она совсем готова, только местами сокращаю — для ее же цельности. Надеюсь доставить ее Вам в четверг: Мурин свободный день, а то не с кем оставить, меня никогда нет дома, а в доме вечный угар — и соседи жутковатые.

– Не принимай на свой счет. Я ничьей любовницей не хочу быть.



Есть и стихи, м. б., подойдут.[1482]

– Значит, относительно Фиделя у тебя какой-то другой план?



– Моих планов относительно Фиделя тебе лучше не знать.

Длина рукописи — приблизительно 52.200 печатн<ых> знаков, но это уже в сокращенном виде.

– Он скоро вернется в Гавану. А ты останешься здесь?



– Я буду в Палм-Бич.

До скорого свидания!



– Я хотел бы увидеть тебя снова, – говорит Ник и, помолчав, спрашивает: – Это возможно?

МЦ.



– Мой самолет улетает завтра вечером. Хочешь, чтобы мы провели оставшееся время вместе?

Жаль твердого знака, не люблю нецельности, но это уже вопрос моего максимализма, а конечно, прочтут и без твердого.

– Да.



На этом наша политическая беседа заканчивается.

Вообще, жить — сдавать: одну за другой — все твердыни. (Я лично твердый знак люблю, как человека, действующее лицо своей жизни, так же, как Ъ.)

Второй раз оказывается не таким, как первый. За удивительно короткое время между нами возникло взаимопонимание и доверие: мы получили друг о друге знания, которые приходят только с близостью.



13-го дек<абря>, четверг <1934 г.>



Перед тем как заснуть, он поворачивается ко мне лицом, не отрывая голову от подушки, и спрашивает:

Vanves (Seine)



– Почему сегодня? Почему я?

33, J. В. Potin



– Потому что я хотела, чтобы это был ты. – Я глубоко вздыхаю, глядя в потолок, по которому бегают отсветы уличных огней, проникающие сквозь щель между шторами. – А почему я?

Милый Вадим Викторович,



– Потому что я хотел, чтобы это была ты.

Корректуру — самое позднее — получите завтра, в пятницу. Не сердитесь, но два подсомненных для Вас места (о нотах и, позже, о «правой» и «левой») я отстаиваю, ибо и так уж рукопись сокращена до предела. Кроме того, первого еще никто не отмечал, а второе — вообще показательно для ребенка (невозможность представить себе вещь с другой стороны) — и кроме всего — ведь это такое маленькое!



– С тех пор, как мы встретились на балконе?

(А какая грязная была рукопись! У — жас — ная! Отсылала ее с отвращением…)



– Еще раньше.

А почему Вы против «УМОЛКШЕЙ птице». Ведь две формы: умолкший в умолкнувший, я беру короткую. Я там, выскребая Вашу поправку, до дыры проскребла и теперь не знаю, что делать. (Мне УМОЛКШЕЙ — милее ритмически.) Да, в подтверждение мне: несмолчность — несмолкаемость, тоже две формы, — немолчность — неумолкаемость. Это уж — корень такой?



Приложу отдельный листок особенно-опасных опечаток. А корректор Вы — чудный, после Вас почти ничего не остается делать.

– Еще раньше?! – удивляюсь я, немного захмелевшая от шампанского, которое мы заказали в номер и выпили.



Всего доброго!



– Я обратил на тебя внимание в бальном зале, когда Эндрю стоял перед тобой, как дурак, на одном колене, а ты была вроде бы там и в то же время где-то далеко. Где бы ты ни витала, мне захотелось туда же, к тебе.

МЦ.



– Но ведь в этом году выборы.

Читали в Посл<едних> Нов<остях> поэму Гронского?[1483] Погиб настоящий поэт.



<14-го декабря 1934 г.>

Сейчас не время для безрассудства.



Пятница



– Да.

Милый В<адим> Викт<орович>

– И ты скоро женишься.



Ник вздыхает.

(Страшно спешу.) Вчера не ответила на ряд вещей, п. ч. не знала, что в моем тексте — письмо.



– Да.

О кавычках и тире. Кавычки у меня только в таких случаях:



«…это тебя не касается». Тогда я, обиженная…

Он притягивает меня к себе, обвив рукой мою талию. Я закрываю глаза, слушая его дыхание и спиной чувствуя, как бьется его сердце.



если же

Глава 13



Сон начинается, как обычно. Я, крадучись, выхожу из нашего дома в Гаване. На запястье маленькая сумочка с деньгами, которые я выкрала из отцовского сейфа, чтобы передать брату. Я тороплюсь и очень взволнована: беспокоюсь, не случилось ли чего-нибудь с Алехандро.

…это тебя не касается, сказала мать — то без кавычек. Кавычки только, чтобы не сливалось, а во втором случае слиться не может. Это у меня проведено строжайшим образом, проверьте в любом месте.



Заметив одного из наших садовников, я ощущаю укол страха. Мы смотрим друг на друга. Донесет ли он родителям? Или он более предан новому режиму, чем нашей семье?

Прилагаемые 2 листочка — наборщику, там все основное выписано, ему будет легче, а нам с Вами — спокойнее.



Садовник первым отводит взгляд и возвращается к своей работе с таким видом, будто знает, что от меня одни неприятности, а он предпочитает держаться в стороне от проблем.

Если Аля Вас застанет, передайте ей, пожалуйста, бунинские деньги, за к<отор>ые — спасибо.



Чуть-чуть не дойдя до центральных ворот нашей усадьбы, я вижу машину, которая вывернула из-за угла и едет на большой скорости. По нашей улице нельзя так гонять: в соседних домах полно детей.

Да! А Муру книжку очень хотела бы какую-нибудь русскую — посерьезнее и потолще, не детскую, какого-нибудь классика. И был бы подарок на Рождество. Нет ли, случайно, Жуковского?



Но — всякое даяние — благо, и вообще — спасибо.

Скрипят шины. Дверца открывается. На землю выпадает тело.



Желаю удачи с N. А что — если бы устроить вечер в пользу С<овременных> 3<аписок> и притянуть Бунина? Я бы охотно и бескорыстно выступила (но не одна). Подумайте!



Я бегу, бросив сумочку с деньгами где-то на гравии нашей подъездной дорожки. Сердце колотится.

МЦ.



Я кричу.

31-го декабря 1934 г.



Vanves (Seine)

В детстве я как-то раз увязалась с Алехандро на пляж и далеко заплыла. Когда меня накрыло волной, вода попала в легкие, а все тело, брыкающееся в попытке спастись, заполнила паника.



33, Rue Jean Baptiste Potin

Вот и этот сон заставляет меня чувствовать себя так же: будто я тону и не могу всплыть.



С Новым Годом, дорогой Вадим Викторович!

Не могу отвернуться от лица брата, который смотрит на меня широко раскрытыми мертвыми глазами.



Дай Бог — Вам и журналу…



Я резко просыпаюсь, руки и ноги словно бы налились свинцом, грудь вздымается, дыхание тяжелое и прерывистое.

А пока, как новогодний Вам подарок — 4 артистически-урезанные, в самом конце, строки — переверстывать придется самую малость.



Новый Год встречаю одна, как большевики пишут: — «Цветаева все более и более дичает».[1484]

– Ты в безопасности. Это только сон.



Алю наверное увидите на вечере Красного креста. Большая просьба: я давным-давно должна А. И. Андреевой деньги, и все не могу вернуть из-за тянущейся канители с «Посл<едними> Новостями». Если можно, вышлите ей из моего гонорара 60 фр. по адр<есу>

Глаза привыкают к полутьме, я поворачиваюсь и, в первую секунду не успев сообразить, где я и с кем, с удивлением вижу Ника, который встревоженно заглядывает мне в лицо.



Он гладит меня по спине, а я делаю глубокие вдохи, стараясь успокоить сердечный ритм.

Mme Anna Andréieff

– Тебе чего-нибудь принести? – спрашивает Ник, и в его голосе столько доброты, что у меня в горле встает ком.



24, Rue de la Tourelle

Я качаю головой.



Boulogne (Seine)

– Хочешь поговорить?



— она в кровной нужде: стирает белье, и т. д., и я уже ей не могу на глаза показаться.

– Нет, – говорю я хрипло.



Сердечный привет и лучшие пожелания.



Он меняет позу, чтобы мне было удобнее к нему прижаться. В сердце что-то поворачивается.

МЦ.



Возникает такое ощущение, будто нет ничего естественнее, чем лежать вот так в его крепких объятиях, положив голову ему на грудь.

Выпуск отчеркнут красным: ровно 4 строки в конце последней стр<аницы>.

– Когда я вернулся с войны, мне тоже снились такие сны, – говорит Ник и морщится. – Даже сейчас иногда снятся.

АДАМОВИЧУ Г. В

31-го марта 1933 г.

– Значит, легче не станет? – спрашиваю я.



Он наклоняется и целует меня в макушку.

Clamart (Seine)

– Станет. Со временем. – Его руки сжимают меня еще сильнее. – Но совсем, наверное, не отпустит.



10, Rue Lazare Carnot

– Да, наверное, не отпустит.



Мы лежим, обнявшись, до самого утра.

Милый Георгий Викторович,

* * *



В мой последний день перед отъездом мы валяемся голые в постели и попиваем шампанское, обедаем холодным омаром и медальонами из говядины. Ни о политике, ни о Фиделе, ни о невесте Ника, ни о будущем мы больше не разговариваем, зато я узнаю ответы на кое-какие давно интересовавшие меня вопросы, а он выведывает кое-какие мои секреты.

Большая просьба: 20-го у меня доклад — Эпос и лирика Сов<етской> России — т. е. то, что печаталось в Нов<ом> Граде + окончание, как видите — приманка сомнительная. Не можете ли Вы придти мне на выручку, т. е. сказать о сов<етской> поэзии, что угодно, но заранее дав мне название, — как бы ни было коротко то, что Вы собираетесь сказать, — чтобы мне можно было дать в газетах. На этот раз мне придется выезжать на содокладчиках, ибо вещь во-первых коротка, во-вторых частично уже напечатана, а другой у меня сейчас нету, п. ч. всю зиму писала по-французски.[1485]

– Расскажи о своей семье, – говорит он.



– О семье?

Но — главное — будете ли Вы в Париже 20-го апреля? — (Четверг пасхальной недели).



– Ну да, мне любопытно.

Не пугайтесь содоклада, п. ч. прошу еще нескольких, — дело не в длительности, а в разнообразии, — если я устала от себя на эстраде, то каково же публике!



– Ничего особо любопытного моя семья собой не представляет.

Вечер, увы, термовый и даже с опозданием на 5 дней — но нельзя же читать о Маяковском как раз в первый день Пасхи!



– Почему-то мне слабо в это верится. Я видел твоих сестер на боевом задании.

Вы чудесно выступили на <…> Жиде[1486] (почему я чуть было не написала о Блоке? М. б. в связи с Пасхой, единственно о ком бы, и т. д.), т. е. сказали как раз то, что сказала бы я. Иного мерила, увы, у нас нету!



Я смеюсь.

Зачеркнуто.



А каков Мережковский с chien и parfum??.[1487][1488] Слава Богу, что Вайан,[1489] по глупости, не понял. КАКОЙ ПОШЛЯК! БЕДНЫЙ ЖИД!

– Каким был твой брат? – спрашивает Ник мягко.



До свидания! Жду ответа. Если да — не забудьте сказать — о чем.

– Веселым. Вечно что-нибудь затевал, вечно искал приключений. Он был очаровательный. И добрый. Мы, конечно, баловали его – единственного мальчика при четырех сестрах. Он обожал, когда мы вокруг него крутились.



МЦ.



– Дружить со своими братьями и сестрами – это прекрасно. Тебе повезло. Так бывает не у всех.

<Приписка на полях:>



– С девочками мы всегда хорошо ладили. Но Алехандро был мне особенно близок. Даже не знаю, как объяснить… Мы понимали друг друга так, как больше никто в семье нас не понимал. Может, это потому что мы были близнецами.

Будете отвечать — дайте мне пожалуйста свой адрес: противно писать в пустоту: на газету.

– Ты, наверное, ужасно по нему тоскуешь.

– Да, постоянно. Я не могу спокойно жить дальше, зная, что он такой возможности лишен.

ХОДАСЕВИЧУ В. Ф

12-го июля 1933 г.



Ник смахивает с моей щеки одинокую слезинку.

Clamart (Seine)



10, Rue Lazare Carnot

– Понимаю. Сочувствую.



Милый Владислав Фелицианович,



— Не удивляйтесь —



Только что получила от Руднева письмо с следующей опаской: — в моей вещи о Максе Волошине я даю его рассказ о поэтессе Марии Паппер и, между прочим, о ее Вас посещении. Всего несколько строк: как поэтесса всё читает, а Вы всё слушаете. Вы даны очень милым и живым, всё сочувствие на Вашей стороне (верьте моему такту и esprit de corps:[1490] я настоящих поэтов никогда не выдаю, и, если ругаю — бывает! — то знаю, кому: никогда не низшим). Словом, десятистрочная сценка, кончающаяся Вашим скачком: «простите, мне надо идти, ко мне сейчас придет приятель, и меня ждет издатель…» А через неделю — сидит поэт, пишет стихи — нечаянный взгляд в окно: а в окне — за окном — огромные мужские калоши, из калош шейка, на шейке головка… И тут обрывается.



Вы — явно dans le beau role:[1491] серьезного и воспитанного человека, которому мешает монстр. Весь рассказ (как он и был) от имени Макса Волошина.



И вот Руднев, которого научил Вишняк, убежденный, что все поэты «немножко не того», опасается, как бы Совр<еменным> Запискам от Вас — за МОЙ рассказ!!! — не нагорело. (NB! Авторской ответственности они (Записки) совершенно не признают.)



— Как быть? — пишет Руднев. Заменить Ходасевича — вымышленным именем? Вовсе выбросить сценку? Спрашивать разрешения у Ходасевича — что-то глупо…



А я нахожу — вовсе нет. И вот, спрашиваю. Если Вы меня знаете, Вы бояться не будете. Если забыли — напоминаю. Если же, и зная, несогласны — напишу вместо Вас просто: ПОЭТ, хотя, конечно, прелести и живости убудет.



Пишу Вам для окончательной очистки совести. Вы, конечно, можете мне ответить, что никакой Марии Паппер не помните, но она наверное у Вас была, ибо она — собирательное.



До свидания, ОЧЕНЬ прошу Вас отозваться сразу, ибо должна вернуть корректуру.



Всего доброго



М. Цветаева.



«Я великого, нежданного,
Невозможного прошу.
И одной струей желанного
Вечный мрамор орошу»