– Спокойно. Всем хватит места, – прокричал охранник, хотя зал был уже набит битком. В зале собрались журналисты и фотографы не только из южной части Швеции, но и со всей страны и даже несколько из соседних стран. Здесь присутствовали каналы TV4 и SVT, а также DR и TV2 из Дании и NRK из Норвегии. Фабиан мог понять, откуда такой интерес. В высшей степени громкое дело. Это не просто тело человека, которого нашли в лесу изнасилованным и убитым. Нет, в данном случае речь шла об изощренном и хорошо спланированном преступлении.

– Сначала хочу приветствовать всех собравшихся на этой пресс-конференции, – крикнула Тувессон в гуле голосов, которые быстро стихли. – Для тех, кто меня не знает. Меня зовут Астрид Тувессон, я начальник криминального отдела полиции Хельсингборга. Вместе со мной здесь присутствует Стина Хегсель, главный прокурор.

– Правда ли, что один из ваших полицейских учился в одном классе с двумя жертвами? – спросил кто-то из зала.

– У вас будет время задать вопросы, – ответила Тувессон. – С момента убийства Йоргена Польссона и сразу же вслед за ним – Гленна Гранквиста мы главным образом работаем над тем, чтобы найти обоснованный мотив и преступника. Сначала мы шли по нескольким параллельным следам, но теперь один представляется нам наиболее интересным. Поэтому сегодня мы объявляем в розыск вот этого человека. – Тувессон достала пульт и направила его в сторону проектора на потолке. У нее за спиной показался большой фотопортрет Руне Шмекеля. – Это фото есть на нашем сайте, и сразу же после пресс-конференции мы откроем круглосуточную телефонную линию, куда общественность сможет звонить со своими соображениями.

– Вы знаете, как его зовут?

– Его зовут Руне Шмекель, так он называет себя с 1993 года. До этого его звали Клаес Мельвик. Он учился в одном классе с двумя жертвами, которые, как говорят, подвергали его травле все годы учебы в средней школе. Есть также ряд сведений, которые указывают на то, что травля продолжалась в течение долгого времени и после школы.

– Вы хотите сказать, что мотив – месть за то, что над ним издевались?

– Это один из мотивов, которые мы прорабатываем.

– А он еще будет мстить?

– По понятным причинам, мы не можем ответить на этот вопрос. Но сейчас мы отрабатываем версию, согласно которой он уже завершил свое дело и теперь скрывается. Может быть, даже за пределами Швеции. Поэтому мы также объявим его в международный розыск. Пользуясь случаем хочу подчеркнуть, что даже если он закончил мстить двум своим мучителям, он крайне опасен, и ему ничего не стоит лишить еще кого-то жизни, чтобы скрыться, пример чему мы видим в Дании.

– Но разве не по вашей ошибке произошло то, что произошло? – спросил датский журналист. – Разве вы не должны были позвонить в полицию Копенгагена и сообщить о том, что преступник в Дании?

– Я не считаю, что мы действовали неправильно. Я не могу сейчас дать более подробный комментарий, ведется расследование. Мы прилагаем все усилия, чтобы найти и задержать преступника. Этому и посвящена наша пресс-конференция.

Фабиана не могло не впечатлить, как Тувессон ловко рулит происходящим и как она замяла происшествие в Дании. Защищая его, она даже не назвала его имени.

– Мой вопрос на самом деле адресован Фабиану Риску. Насколько хорошо он знал подозреваемого?

– Сейчас Фабиана Риска здесь нет. Так что попрошу вас направлять ваши вопросы…

– Нет, вот он стоит! – сказал кто-то из публики и показал в его сторону.

Тувессон повернулась к Фабиану, который кивнул и помахал рукой.

– Да, это так. Я здесь. Отвечаю: можно сказать, что я его совсем не знал.

– А вы знали, что его травили?

Фабиан подумал и только потом ответил:

– Да, знал. Думаю, об этом знали все в классе.

– И все же ничего с этим не делали? Разве не надо было еще тогда…

– Как вы понимаете, мы не можем вникать во все детали, – вмешалась Тувессон. – У нас есть человек, которого мы подозреваем и который в данный момент находится на свобо…

– Спокойно. Я не против ответить, – прервал ее Фабиан.

Тувессон кивнула и откинулась на спинку стула.

– Конечно, надо было как-то отреагировать. И мне, и всем остальным. Но все очень боялись высунуться, рискуя стать следующей жертвой. Наверное, это чувство знакомо большинству из нас. Гордиться тут нечем. Наоборот, это одна из причин, по которым я стал полицейским. Я не мог оставаться тем, кто поворачивается спиной и закрывает глаза. Так что сейчас, по иронии судьбы, я стою перед вами.

Тувессон сделала паузу, чтобы все могли осознать эти слова, и наклонилась к микрофону.

– Еще есть вопросы?

– У меня есть вопрос о машине, которую вы нашли в Дании, – выкрикнул кто-то из толпы. Судя по выговору, вопрос задал датчанин, пытающийся говорить по-шведски.

– На данный момент машина изъята датской полицией. И поскольку идет следствие в отношении событий в Дании, мы не можем давать комментарии.

– О’кей. Спрашиваю на всякий случай, а там уж вам решать, отвечать или нет. Это по вашему приказу Фабиан Риск снял одно колесо с машины и передал его и всю ответственность молодой женщине, которую потом лишили жизни?

Фабиан попытался увидеть, кто задал вопрос, но мужчину заслоняли другие журналисты. Он повернулся к Тувессон, которая как раз спрашивала:

– Извините, я не поняла, кто задал вопрос?

– Я! – мужчина встал и поднял руку. – Меня зовут Свен Меллер, я работаю в «Зеландской газете».

Это был блондин с рыжеватой бородкой, в круглых очках и бежевой спортивной одежде.

– И что вы хотели спросить? – продолжила Тувессон.

– У меня есть сведения, что с машины подозреваемого сняли одно колесо, и на ветровом стекле оставили записку о том, что колесо можно забрать на заправке, – сказал мужчина на трескучем датско-шведском. – Насколько я понимаю, преступник должен был обратиться к персоналу, которому было приказано вызвать полицию. Вот я и спрашиваю: вы давали на это санкции? Как оказалось, это стоило жизни невинной датской девушки.

Молчание длилось не более нескольких секунд, и все же стало совершенно ясно, что у Тувессон нет ответа. Фабиан не понимал, откуда этот журналист так хорошо осведомлен. Кто-то сливает информацию? Они теряли контроль над ситуацией, и он решил взять дело в свои руки:

– Извините, но откуда у вас эта информация?

Бородатый журналист с довольным видом повернулся к Фабиану.

– От двух коллег Метте Луизе Рисгор. Они утверждают, что колесо от машины находилось у них с четверга 1-го до пятницы 2-го, когда преступник якобы забрал его. В качестве доказательства они дали мне вот что, – мужчина поднял заламинированную записку, чтобы все смогли прочесть:


МАШИНА ЗАДЕРЖАНА ПО ПРИЧИНАМ ЛИЧНОГО ХАРАКТЕРА
ПОЖАЛУЙСТА, ОБРАТИТЕСЬ К ПЕРСОНАЛУ


Теперь все внимание было направлено на журналиста, который с улыбкой держал записку перед камерами и отвечал на вопросы своих коллег-журналистов, рекомендуя им купить следующий номер «Зеландской газеты» или, еще лучше, оформить подписку.

Один из журналистов из «Хельсингборгс Дагблад» обратился к Тувессон, которая пока что даже не посмотрела на Фабиана:

– Вы можете подтвердить, что это верные сведения?

– В данный момент я не могу подтвердить ничего, что касается различных деталей полицейской работы. Это вызвано как причинами оперативно-технического характера, так и идущим в Дании следствием. Но, пользуясь случаем, подчеркиваю, что беру на себя полную ответственность за действия моих полицейских, которые привели к установлению личности подозреваемого. Конечно, я глубоко сожалею о том, что это стоило жизни невинного человека. Хотя не надо забывать, что жизни ее лишил преступник, а не полиция.

– Но в своем послании преступник возложил всю вину на Фабиана Риска. Разве нет?

Сообщение о том, что преступник якобы напрямую указал на Риска, вызвало среди журналистов в зале эффект разорвавшейся бомбы. Мужчина в бежевой одежде одержал победу нокаутом, и все остальные журналисты словно почуяли запах крови и буквально забросали Тувессон вопросами.

– Никаких комментариев! – повторяла Тувессон, объявив пресс-конференцию оконченной.

Фабиан стал протискиваться сквозь толпу журналистов, где все пытались перекричать друг друга, задавая вопросы, к тому месту, где стоял датчанин. Но, добравшись до места, Фабиан увидел, что того уже нет и нигде не видно. Фабиан забрался на пустой стул и обвел глазами собравшихся. Как же датчанину удалось так быстро уйти? Риск повернулся к подиуму и увидел, что Тувессон уже выходит из помещения.

27

Дуня Хоугор стояла у лифта и ждала, когда откроются двери. Сердце все еще сильно билось, и она чувствовала, как обливается потом, а блузка прилипает к спине. Потеть в неподходящий момент для нее хуже некуда. И все же она каждый раз повторяла ошибку и слишком быстро ехала на велосипеде. Словно она начинала спешить, как только садилась на велосипед.

Сейчас она спешила к Мортену Стенструпу, чье здоровье стало государственным делом и освещалось в СМИ, будто он особа королевских кровей. Светилам, прилетевшим из Германии и Англии, после долгой череды сложных операций удалось остановить внутренние кровотечения, и теперь его состояние можно было назвать относительно стабильным, что давало Дуне возможность совсем ненадолго увидеться с ним до подготовки к следующей операции.

Двери лифта открылись, она вошла и нажала на кнопку четвертого этажа. Но лифт остановился уже на втором; вошли двое мужчин в зеленых операционных одеждах с марлевыми повязками, висевшими на шее, и нажали на кнопку третьего этажа.

– Сколько, ты сказал, ей лет?

– Сорок два.

– Дети?

– Трое. В этом-то все и дело. Обычно я на такое внимания не обращаю. Но тут, несмотря на возраст и троих детей, они у нее просто идеальные.

– Настоящие?

– Думаю, да.

– Думаешь?

– В этом-то и проблема. По виду понять невозможно.

– Да ладно, всегда возможно.

– Поверь мне, я старался.

– Тогда остается только одно, – он сделал вид, что хватает что-то руками. – В какой палате, говоришь, она лежит?

Мужчины рассмеялись и вышли из лифта на третьем этаже.

Дуня задумалась, не стоит ли выйти вслед за этими врачами и узнать их имена, но передумала и доехала до своего этажа. Она уже опаздывала.

Она вышла из лифта и выкинула из головы мысль о том, как бы лечили Стенструпа, если бы не его слава. Сейчас надо сосредоточиться и максимально использовать время. Лечащий врач после долгого давления на него согласился на три минуты. Три минуты. Он ясно дал ей понять, что ни секунды больше ей не выделит. Стенструп недавно пришел в себя и был не в состоянии выдержать более длительный допрос. Он едва осознавал, где находится. Еще меньше – какой переполох вызвали его действия. Но для Дуни тут проблем не было. Она точно знала, чего добивается, и для этого ей нужно не больше полминуты.

Она пошла дальше по длинному коридору, в конце которого находилась комната ожидания. В ней сидело множество журналистов. Некоторые стучали по клавишам своих ноутбуков, другие играли в шахматы. Дуня увидела, что там представлены «Юлландспостен» и «Политикен», и с разочарованием отметила, что перевес на стороне «Юлландспостен».

Один из журналистов заметил ее и поспешил к ней с кучей вопросов, что в свою очередь заставило оживиться остальных. Камеры защелкали так, словно она преступник; ее стали закидывать вопросами, как снежками, которые попадали ей за шиворот и стекали по спине. Блузка насквозь промокла от пота. И тем не менее, ей было холодно. И, похоже, никто не слышал, как она беспрерывно повторяла, что в данный момент не может дать каких-либо комментариев.

В конце концов она сдалась и, повернувшись к куче журналистов и их камерам, рассказала, что пришла на первую и крайне непродолжительную встречу с Мортеном Стенструпом, который совсем недавно пришел в себя. После чего предъявила дежурному полицейскому удостоверение и прошла в отделение. И только когда за ней закрылась дверь, она смогла выдохнуть.

Лечащий врач встретил ее, посмотрев ей прямо в глаза и не дрогнув ни одним мускулом.

– Дуня Хоугор?

Она кивнула.

– Когда я скажу «стоп», это значит стоп. Не продолжайте, а стоп. О’кей?

Дуне он уже не нравился, и она, ничего ему не ответив, пошла дальше по коридору.

– Надеюсь, вы понимаете, что мы делаем большое исключение и что ответственность за жизнь пациента лежит на мне и ни на ком другом, – продолжал врач, свернув налево в еще один коридор. – И что бы вы там ни думали, я собираюсь взять эту ответственность на себя. – Врач остановился у двери, которую охраняли двое полицейских в форме, и вперил взгляд в Дуню. – Теперь, я надеюсь, вы осознали, насколько все серьезно, и я могу рассчитывать на то, что вы избавите моего пациента от массы лишних вопросов.

– Предлагаю открыть дверь, пока у него не начался альцгеймер.



Мортен Стенструп лежал в глубине палаты и выглядел далеко не как герой. Обе ноги в гипсе. Вокруг шеи – лечебный воротник, почти все волосы сбриты. К руке подсоединен катетер капельницы и целый ряд пищащих и мигающих датчиков, которые следили за его состоянием.

Рот полуоткрыт, взгляд под углом направлен в потолок. На приход Дуни он никак не отреагировал.

Первая мысль, пришедшая ей в голову, – он мертв. За секунду до ее прихода он скончался, и теперь из-за этого врача-придурка она не сможет сделать то, ради чего пришла сюда. Она взяла стул и села у края кровати.

– Привет, Мортен. Меня зовут Дуня Хоугор, я работаю криминальным ассистентом в криминальном отделе в Копенгагене. – Она ждала реакции и проигнорировала врача, который откашлялся и наверняка показал на часы. Но никакой реакции не последовало.

– У меня есть только несколько минут, и я не хочу утомлять вас понапрасну. Сейчас я хочу узнать только одно: на вас напал этот человек? – она взяла фотографию Руне Шмекеля из объявления о розыске и поднесла ее к лицу полицейского, но тот опять никак не отреагировал.

– Мортен. Вы видите мужчину на фото?

– Да, – слабым голосом прошипел полицейский.

– Это тот человек, который на вас напал?

– Нет.

Ответ оказался совершенно неожиданным. Дуне даже не приходило в голову, что он не опознает преступника.

– Вы совершенно уверены? Я хочу, чтобы вы посмотрел еще раз очень и очень внимательно.

– Я уверен. Это не он.

– Не хочу больше на вас давить, приду снова через два дня. И мы…

– Это не он.

– О’кей, Мортен. Вы можете сказать, что здесь не так? Волосы или что-то еще, что легко изменить? Думайте столько, сколько вам нужно. Нет никакого смысла форсировать ответ.

Врач откашлялся, подошел к ней и показал на свои наручные часы.

– Все, – выдавил из себя Мортен.

– Что значит «все»? Может быть, я не понимаю, что вы хотите сказать?

– Все не так. Это не он. У вас не тот человек.

28

Теперь на газетных афишах красовался снимок Руне Шмекеля.


РАЗЫСКИВАЕТСЯ


Фабиан Риск одним глотком выпил эспрессо, съел ложечку торта «Принцесса» и начал просматривать сайты газет на своем мобильном. Оставив машину у полицейского участка, он пошел пешком в центр города до кондитерской «Fahlman», где сел за столик в самом дальнем углу. Здесь он мог спокойно сидеть, пока все остальные теснились под маркизами уличного кафе.

После пресс-конференции он сразу же направился в кабинет Тувессон. Астрид там не было, но он остался ее ждать – она наверняка захочет с ним поговорить и, скорее всего, отстранит от расследования. Но Тувессон все не приходила. Тогда он решил уйти и пешком пошел до города. По дороге он увидел, как меняют газетные афиши. Происходящее все больше и больше начинало напоминать травлю. Вокруг его служебной ошибки раздули почти такую же шумиху, как вокруг факта опознания преступника. Несколько газет опубликовало его фото, а часть дошла до того, что обвиняла его в убийстве. Нельзя сказать, чтобы он был удивлен. Пресс-конференция провалилась, и все внимание переключилось на него.

Он размышлял, как поступить, если его отстранят. Опять взять запланированный отпуск или продолжить собственное расследование? Он выбрал первый вариант, хотя в глубине души знал, что все кончится вторым.

Больше всего о нем написали в вечерней газете «Квельспостен». Кто бы сомневался? С впечатляющей быстротой им удалось воссоздать его прошлое с помощью старых фото и интервью с людьми, с которыми он имел дело.

Ему не первый раз пришла в голову мысль, что в полицию надо набирать людей из числа новостных репортеров. Они, в частности, нашли старого футбольного тренера на пенсии, который утверждал, что учил его играть в футбол и что Фабиан, однозначно, никогда не был командным игроком, а всегда пытался один вести игру и в одиночку забить гол.

Фабиан не помнил, чтобы играл в футбол хоть сколько-то продолжительное время. Его никогда по-настоящему не интересовали игры с мячом. Но он не мог отрицать, что не является командным игроком. Для него цель всегда была важнее дороги к ней.


ВЛЮБЛЕН В ЖЕНУ ЖЕРТВЫ


Он прочел заголовок, и его словно стегнули хлыстом. В статье говорилось о том, что в юности он был сильно влюблен в Лину Польссон, и задавался вопрос: любит ли он ее по-прежнему и не по этой ли причине потерял способность рассуждать?

Как им удалось все разузнать? Сам он никогда никому об этом не рассказывал и еще несколько дней назад вообще об этом не думал.

Единственное объяснение – они общались с Линой. Он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь объяснялся ей в любви. Она выбрала Йоргена, а он в свою очередь предпочел так глубоко запрятать свои чувства, чтобы никто и никогда не смог их найти. Несмотря на это, теперь его чувства без его ведома выставлялись на всеобщее обозрение.

Не было ничего странного в том, что «Афтонбладет» решила раздуть эту историю. Ясно, что это может повлиять на его работу по расследованию дела. Сможет ли он совсем не принимать в расчет, что убитый состоял в отношениях с любовью его юности? Он взял мобильный и набрал ее номер, но передумал, как только услышал гудки. Он понятия не имел, что сказать.

Покончив с газетами, он пошел дальше мимо городского театра и потом на север города по прогулочной набережной. Поднялся ветер; волны били через крепостную стену, и ему на лицо попадала прохладная соленая вода. Он понял, что очень скучал по Хельсингборгу, и чтобы еще больше вымокнуть, забрался наверх и отправился бродить по стене.

Только войдя в прихожую и стянув с себя мокрую одежду, он почувствовал, до чего устал. День, который начался с известия о смерти Гленна, перешел в сумбурную пресс-конференцию и закончился тем, что его самого выставили напоказ, воспринимался как целая неделя, а ведь всего-то было семь часов вечера.

Он прошел дальше в дом, и его встретила плотная тишина и три пустые картонные коробки из-под пиццы на мойке. Они поужинали без него. Ничего странного. Он ведь сам не знал, когда вернется домой. Он даже не знал, голоден ли он. И если даже голоден, возникнет ли у него желание есть. Словно торт «Принцесса» придавил своей тяжестью все другие чувства и не давал им выйти наружу. Это касалось как голода, так и отчаяния.

Фабиан поднялся по лестнице на второй этаж, заглянул в комнату Матильды и поразился, как много она сделала, чтобы навести у себя порядок. На стенах висели афиши «Grease», «Highschool Musical» и «Dirty Dancing», а на книжной полке стояли ее книги и множество маленьких пластмассовых безделушек, которые она собирала. Письменный стол с пеналами и ластиками был готов к началу учебного года в августе. Кровать была заправлена, а на потолок она повесила свой знак зодиака, Рыбы, со светящимися звездами.

Не хватало только самой Матильды. Он заглянул в спальню, но и там никого не было. Переодевшись в сухую одежду, постучал в дверь Теодора, но никакой реакции не последовало. Но открыв дверь и заглянув в комнату, он увидел, что сын почти неподвижно лежит на животе в своей кровати, и откуда-то доносится шипение.

– Тео? Эй? Тео, ты меня слышишь? – спросил он, не слишком повышая голос, но сын по-прежнему не подавал никаких признаков жизни. – Привет?! Теодор?! – он подошел к кровати и положил руку на плечо Теодора. Тот резко обернулся и вынул из уха наушник.

Gripping your pillow tight[15]

– Тебе чего?

– Ты не слышал, как я тебя звал?

– Нет.

Exit light[16]

Тео пожал плечами и вставил наушник обратно в ухо. Фабиан опять его вытащил, а вслед за ним и второй.

Enter night[17]

– Что тебе надо?

– Где все?

– Откуда я знаю?

Take my hand[18]

Нельзя сказать, что Фабиан не был готов к трудностям переходного возраста. Он просто ожидал больше криков, конфликтов, хлопающих дверей и поздних возвращений домой. Эта тишина – нечто совсем иное, и он понятия не имел, как ему с этим быть.

We’re off to never never-land[19]

– Послушай… Как у тебя дела… на самом деле?

Теодор вздохнул и поставил музыку на паузу.

– Ты скучаешь по своим стокгольмским приятелям? Я могу понять, если это то, что тебе…

– Какие приятели?

– Ну, не знаю. Те, с кем ты обычно играл.

Теодор закатил глаза.

– Или тусовался, или как там у вас это называется? – продолжил Фабиан и почувствовал себя слепым канатоходцем. – Но у тебя здесь появятся новые друзья. Ну, может быть, не именно здесь. Ясно, что ты должен выйти из этой комнаты, пойти на улицу и… Пойти на улицу и…

– Ты все сказал?

Фабиан кивнул и понял, что на такого отца, как он, нельзя, наверное, реагировать иначе, чем в стиле Теодора. Он вышел из комнаты, невольно испытывая определенное облегчение.



Соню он нашел в мастерской. Она писала новую большую картину, нанося на холст широкие агрессивные мазки. Он задержал на ней взгляд, хорошо зная, что ей не нравится, когда за ней наблюдают во время работы. Но он любил это и считал, что именно так она лучше всего выглядит – без косметики, со следами краски на лице и этой полной сосредоточенностью, которая отсекала все окружающее.

Она стояла, повернувшись к нему боком и держа по кисти в каждой руке. Волосы заколоты ручками от кистей, на ней рабочий комбинезон, настолько заляпанный краской, что сам по себе является произведением искусства. Под комбинезоном красный лифчик – подарок на Рождество, который он преподнес ей два с половиной года назад.

– Привет, любимая.

– Привет, – ответила она с улыбкой. Но ее выдал взгляд. Она стала опять наносить краски на картину.

– Можно войти?

Соня не ответила, и он прошел в мастерскую и встал у нее за спиной.

– Как здорово, что ты начала работать.

Эта картина отличалась от всего, что она делала раньше. Фабиан знал, что жена, долгие годы писавшая рыб, ищет новые образы. Это был успешный период – ее доходы в несколько раз превосходили его зарплату, независимо от количества переработок. Ее картины, изображающие ускользающий подводный мир – косяки рыб, каракатиц и крабов, – были очень востребованы.

Большая мечта каждого художника. Но для Сони это в конечном итоге обернулось кошмаром. В самые тяжелые периоды заказы у нее были расписаны на год вперед. Клиенты сообщали нужный размер и выбирали цвета, которые должны гармонировать с интерьером. Соня чувствовала себя кем угодно, но только не художником, и в конце концов дошла до ручки.

Это случилось чуть больше полугода назад, и с тех пор она искала и экспериментировала. Спустя какое-то время показалось, что на смену рыбам пришли птицы. Она рисовала гнезда, яйца и стаи в небе.

Но сейчас она работала над чем-то совершенно иным. Бурная какофония со всеми оттенками красного.

– Пожалуйста. Я работаю.

– Как я понимаю, ты читала газеты.

– Нельзя верить всему тому, что читаешь.

– Молодая девушка. Это моя ответственность. Моя вина.

– А эта Лина Польссон?

Фабиан ждал этого вопроса и не мог ее за него упрекать. После истории с Нивой доверие было подорвано и висело на тоненькой ниточке. Если оно вообще осталось.

– Да, я был в нее влюблен и хотел только одного – чтобы мы были вместе. Но, Соня, это было тогда. В старших классах. Мы так и не стали парой, чему сейчас я очень рад.

Соня повернулась к нему и посмотрела ему в глаза. Краска капала с кистей на пол.

– Получается, теперь она для тебя ничего не значит?

– Она всего лишь моя бывшая одноклассница, у которой жестоко убили мужа.

– О’кей, – Соня продолжила рисовать, а он стоял и думал, не подойти ли к ней и обнять, как тут зазвонил его мобильный.

– Да, але?

– Ты как? – раздался голос Ирен Лильи.

– Получил по заслугам, как сказала бы моя мама, – Фабиан отошел на несколько шагов назад, чтобы Соня, которая опять взялась за картину, не брызнула на него краской. – Но сейчас мне не совсем удобно говорить. Можно я перезвоню?

– Послушай. Это действительно так? – оборвала она. – Насчет Лины Польссон?

– Да.

Наступила тишина, и Фабиан буквально услышал, что Лилья думает о том же, что и он. Как это повлияет на его расследование? Он вышел из мастерской и спустился вниз.

– Но чтобы ты знала: сначала я сам этого не осознавал. Я словно вытеснил из памяти всю свою юность. – У него возникла потребность объясниться, заставить ее понять. – Именно поэтому я ничего не сказал, а потом…

– Послушай, тебе лучше обсудить это с Тувессон. У тебя наверняка есть очень хорошее объяснение, – нельзя было не заметить иронию в голосе Ирен. – Но я звоню не поэтому. У нас новый смертный случай.

Фабиан попытался думать быстрее, чтобы понять, кто это может быть. Кого он упустил?

– Это не одноклассник.

– Вот как? Тогда кто?..

– Моника Крусеншерна. Ваша классная руководительница.

О Монике Крусеншерна Фабиан помнил немногое: она всегда носила юбки до колена, чаще всего в клетку, и никогда не растягивала уголки рта. Все ее уроки проходили по одинаковой схеме. Цифры надо было считать, контурные карты закрашивать, а книги читать вслух, глава за главой. О дискуссии и размышлении не могло быть и речи. Чем больше Фабиан об этом думал, тем больше годы с Моникой Крусеншерна казались ему одной большой проверкой словарного запаса.

– Ее нашла помощница по хозяйству. Если быть точной, то в кресле у нее дома. Они не сразу поняли, что она умерла, поскольку на теле не было каких-либо видимых повреждений.

– Получается, она просто сидела? Причина смерти установлена?

– Остановка сердца. Только что Коса зачитал по телефону предварительное заключение. Похоже, ее сосуды были забиты больше, чем старая кофеварка.

– Значит, это не убийство?

– Нет. Я просто хотела, чтобы ты узнал это до того, как напишут в газетах. Мы ведь знаем, как они все вывернут. Пикантная деталь: у нее на коленях лежала развернутая «Квельспостен», сегодняшний номер.

– А какой разворот?

– Тот, где спрашивают, как могли допустить такое.

Фабиан точно знал, о каком развороте идет речь. Заголовок гласил:


УЧИТЕЛЬ, КОТОРЫЙ ЗАКРЫВАЛ ГЛАЗА


В статье рассказывалось о том, как Клаеса Мельвика систематически третировали Йорген и Гленн и как никто ничего не делал. Даже взрослым было наплевать. В связи с этим ставился вопрос, почему Моника Крусеншерна не забила тревогу. Она наверняка предполагала, что в классе не все в порядке. Фабиан сочувствовал ей. Наверняка ей было ужасно читать обвинения, содержащиеся в статье, и они, несомненно, явились косвенной причиной ее смерти.

– О’кей. Спасибо, что позвонила.

– Не за что. До встречи, донжуан.

29

Он слишком поздно понял, что недооценивал Фабиана Риска. Инцидента в саду Гленна, который задержал его на сутки, было достаточно, чтобы Риск нашел в Дании машину. Он уже буквально сломал себе голову, но по-прежнему не имел ни малейшего представления о том, как это вышло. К тому же Риск открутил заднее колесо, что явилось полной неожиданностью. Риск оказался гораздо большей угрозой, чем он когда-либо мог предположить, и, хоть и в самой глубине души, он был вынужден признать, что это произвело на него впечатление.

Ему не удалось осуществить задуманное – он не перегнал машину. Ему пришлось сдаться, бросить ее и сбежать. Теперь ее конфисковала датская полиция, что само по себе лучше, чем если бы она оказалась у шведов. Датчане не найдут ничего особо интересного. Только непонятно, сколько она у них пробудет.

Он всерьез подумывал о том, чтобы все бросить и прямо сейчас сесть на катер, который, полностью заправленный и с запасами продовольствия, ждал его на причале в Роо. Но он решил изучить возможность частично изменить план. Пока что это стоило ему целых суток задержки. Но выбора у него не было. Альтернатива – все бросить – представлялась ему настолько большим поражением, что не было никакой уверенности в том, что он сможет с этим жить.

По первоначальному плану Риску отводилась всего лишь маленькая второстепенная роль, почти что статиста. Еще один в ряду. Но когда выяснилось, что Фабиан переедет сюда со своей семьей, он отвел ему немного более активную роль. Но все пошло не так, и он занял гораздо больше пространства, чем ему первоначально предназначалось. Риска надо проконтролировать и поставить на место, пока все не сошло с рельсов. Пока он точно не знал, как это сделать. Но когда-то ему уже удавалось превращать недостатки в достоинства, и поэтому не было оснований сомневаться, что и в этот раз все получится.

Последние часы масть шла ему. Его моноспектакль в роли датского журналиста превзошел все ожидания. Более того: теперь все переключили внимание на Риска, что затруднит и наверняка замедлит ход полицейского расследования. К тому же датчане подставили подножку и самим себе, и шведам, что надо принять с благодарностью. И в довершение всего, только что перед ним мелькнула фарами машина, освобождая парковочное место прямо перед таунхаусом Риска.

Он прикрепил маленькую веб-камеру на присоске к внутренней стороне бокового стекла, привинтил антенну и присоединил источник тока к кабелю, который протянул от автомобильной батареи. Включил камеру так, что диод замигал как автомобильная сигнализация. Секунд через десять в мобильном появилось изображение, и он смог направить камеру на вход в дом Риска и настроить резкость.

Он вышел из взятой напрокат машины и запер ее, все время не снимая перчаток. Эту ошибку он не собирается повторять. Он пошел налево по тротуару и, насчитав четыре входа, свернул за угол направо на улицу Броммагатан. Сразу же за освещенными витринами агентства недвижимости, где рекламировались дома, доступные только переехавшим сюда столичным жителям, он свернул направо на покрытую гравием дорожку и пошел дальше мимо нескольких мусорных контейнеров и таблички «Вход только для резидентов».

С задней стороны таунхаусов теснились маленькие сады, один вычурнее другого. Он дошел до дома Риска, отметив, что предыдущие хозяева предпочли вообще не иметь сада. Перелез через полусгнившую ограду и спрятался за сараем. Отсюда можно смотреть прямо в дом.



Веки у Фабиана были свинцовыми. И все же он не мог заснуть. Мысли никак не давали ему покоя, и он не мог отделаться от ощущения, что все, что он предпринимает, идет прахом и вот-вот рухнет.

Он сидел за кухонным столом со своим ноутбуком и просматривал блог Метте Луизе Рисгор. Сначала ему показалось, что блог главным образом состоит из массы ничего не значащих коротеньких постов, где она описывает, что будет делать и что уже сделала. Иногда она делилась какой-нибудь мыслью или наблюдением.

Но чем больше он читал о том, как она пойдет на работу на заправку, встретится с приятелями, сделает новые татуировки и посмотрит фильмы на DVD, тем больше погружался в ее жизнь. Возникал образ умной молодой девушки, полной мыслей и идей, которым она не может найти никакого применения в той дыре, где выросла. Метте Луизе Рисгор ненавидела Леллинге больше всего на свете и скорее была готова лишить себя жизни, чем состариться там.

По блогу было непонятно, есть ли у нее бойфренд. Но Фабиан прочел о самом себе как о «шведе», оставившем колесо от машины, что обернулось самым захватывающим событием за целую неделю. Через два поста – один о сломавшейся кофеварке, другой о соседе, купившем порнофильм, – блог заканчивался. Если не знать, что случилось, только через несколько дней можно понять, что блог больше не возобновится.

Он умер.

Фабиан зашел на другой сайт, где сообщалось, что похороны состоятся послезавтра в 13:00 в церкви Леллинге. Он решил пойти на похороны независимо от того, даст ли ему Тувессон дальше участвовать в расследовании или нет. Это самое меньшее, что он может сделать.

Он закрыл компьютер и пошел чистить зубы в гостевой туалет, но в этот момент в дверь позвонили. Он посмотрел на часы – начало первого ночи – и выключил воду. Может быть, ему почудилось? Он решил продолжить чистить зубы, и только выдавил зубную пасту, как опять раздался звонок. На этот раз не было никакого сомнения. Кто-то стоял у его двери и звонил.

Фабиан вытерся и пошел открывать. По дороге он задумался, кто бы это мог быть, но не вспомнил никого, кого можно ждать в такой поздний час. Он решил вставить в дверь глазок, как только у него будет время.

После чего отпер дверь и открыл ее.

30

Чтобы понять, что произошло, ему пришлось перечитать новость несколько раз. Он не воспринял информацию с первого раза. Показалось, что это не имеет к нему ни малейшего отношения. Сведения из другой параллельной реальности. Но после еще двух прочтений новость окатила его, как ведро холодной воды. Неужели это правда? Он стал искать на других новостных страницах и увидел еще больше сообщений. Это случилось на самом деле.

Моника Крусеншерна умерла.

– Проклятие, – прошипел он себе под нос.

У дома Риска все прошло по плану, и он только что взял напрокат свою вторую машину и ехал забирать ее, когда стал просматривать на мобильном последние новости. Ему пришлось остановиться на обочине, чтобы прочесть коротенькую заметку в третий раз. Может быть, это другая Моника Крусеншерна? Он поискал ее в справочнике «Eniro» и нашел только одного человека с таким именем. И этот человек жил в Хельсингборге по адресу, который он выяснил во время своих поисков. И все же он чувствовал, что ему надо поехать туда, чтобы увидеть собственными глазами. Убедиться, что это не очередная выдумка Риска.

Моника Крусеншерна жила на улице Дальхемсвеген, 69, на пятом этаже в последнем из четырех многоэтажных домов, на которых только что обновили фасад. Желтые металлические плитки заменили на серые. Он припарковал машину рядом со школой и последний отрезок пути проделал пешком. На середине наземного перехода через Дальхемвеген он увидел, как мигающий синий цвет отражается на фасаде домов и что на парковке полно полицейских машин. Ясно, что это его Моника.

Роль, отведенная в этой истории их бывшей классной руководительнице, не только стоила времени и ресурсов, но и должна была стать венцом творения. Последняя часть пазла, после которой все встало бы на свои места. Теперь ничего не сработает, и ему еще раз придется сесть за чертежный стол.

Самая большая проблема – время. Крайние сроки уже прошли, и он не может выкроить еще несколько суток для переделки плана. Завтрашний день забит под завязку. Он должен ехать обратно в Данию и завершить то, что начал. Он не мог ответить на вопрос, почему не сделал все сразу. В его план не входило лишать жизни невинных посторонних людей, и его застали врасплох – сначала девушка, а потом полицейский. Он заколебался и решил бежать вместо того, чтобы закончить. Но это больше не повторится. С этого момента ему ничего не помешает.

Мобильник загудел, и экран засветился. Он взял его и убедился, что в арендованной машине включилась входная камера. Установленный в ней детектор движения был запрограммирован так, чтобы реагировать не на каждого проходящего мимо, а только на того, кто станет подниматься по крыльцу. Он набрал код и стал ждать.

Когда на экране возникло изображение и он увидел, что Риск открыл дверь и впустил своего позднего посетителя, все встало на свои места. Вместо Моники Крусеншерна главную роль будет играть Фабиан Риск. С этой минуты он будет центральной и решающей частью всей конструкции. Простое и одновременно гениальное решение, и сейчас, задним числом, он не мог понять, почему не задумал так с самого начала.

31

Лина Польссон сидела на диване рядом с Фабианом Риском. Лицо у нее распухло, глаза покраснели от слез. Он дал ей платок и налил горячего чая. Когда он увидел, что за дверью стоит Лина, то засомневался, впускать ли ее, памятуя о реакции Сони на статью в газете. Он спросил, что ей нужно, а она спросила, можно ли ей войти. Он повторил свой вопрос. Она извинилась, разрыдалась, и он обнял ее.

Теперь они сидели и пили чай. Часы на DVD-плеере показывали 01:33. Фабиан не говорил ни слова. По его мнению, молчание, заполнившее комнату, должна нарушить Лина. За полчаса до этого он слышал, как Соня вышла из мастерской и стала спускаться вниз по лестнице, но передумала и снова поднялась наверх. Спустя двадцать минут она спустилась вниз, на ней было только японское кимоно, которое, она знала, он любит. Она поздоровалась с Линой, выразила ей соболезнования, после чего, поцеловав его, пожелала ему спокойной ночи и снова пошла наверх. Он крикнул ей вслед, что скоро придет, и она ответила, что торопиться не надо.

– Честно говоря, не знаю, почему плачу. Думаю, что я его вряд ли любила.

– Когда-то ты его точно любила, – отозвался Фабиан и сразу же пожалел о сказанном. Эту тему им лучше не обсуждать.

Лина покачала головой.

– На самом деле не понимаю, почему мы с Йоргеном начали встречаться. Если уж совсем начистоту, я все время думала, что мы с тобой будем вместе, – она засмеялась и сделала глоток горячего чая.

– Тогда почему Йорген? – он не хотел спрашивать, но не смог удержаться.

– Помнишь тот классный вечер? Тот, который был у нас в седьмом классе в помещении рядом с нашими домами?

Фабиан слишком хорошо помнил. Был объявлен маскарад, и они со Стефаном Мунте совершенно измучились, пока шили себе костюмы – тюремные робы. Они взяли старые простыни, нанесли на них полоски цветным спреем и маскировочным скотчем, а потом шили, шили и шили. Они как маньяки работали все вечера и всю субботу. Им хотелось сшить лучшие маскарадные костюмы, как будто речь шла о жизни и смерти. К тому же он решил рискнуть и объясниться с Линой. Пришло время наконец-то рассказать о его чувствах.

Но в маскарадных костюмах пришли только он и Стефан. Они поняли, что остальные хихикают у них за спиной. Все показалось таким неправильным, и через пятнадцать минут они поехали на велосипедах по домам, чтобы переодеться в нормальную одежду.

– В общем, он меня поцеловал, – продолжила Лина. – И сказал, что теперь мы с ним будем вместе. Я же надеялась, что это будешь ты, но тебе, похоже, было довольно безразлично. Ты смылся и вернулся только много позже, и… И все получилось так, как получилось. – Она пожала плечами и замолчала.

Фабиан молча кивнул. Он прекрасно помнил, как ему было больно.

– Лина… Ты хочешь что-нибудь рассказать, что может помочь нам в расследовании?

Лина не отреагировала на вопрос. Она сделала еще глоток и медленно поставила чашку на стол.

– Они с Гленном наделали много глупостей. Иногда я его по-настоящему боялась.

– Он тебя бил?

– Нет, но он мог быть очень жестоким.

– В чем это выражалось?

– Например, когда у нас был секс. Тогда он мог зайти довольно далеко, так сказать. Я пыталась поговорить с ним, но он отвечал, что видит, что мне нравится и что это только в шутку. Для него, в основном, это была игра. – Она замолчала и допила чай.

– Лина, я понимаю, что тебе надо выговориться. Но сомневаюсь, что для этого тебе нужен именно я.

Лина кивнула и положила на придиванный столик позолоченный ключ.

– Это от сейфа у Гленна дома.

Фабиан поднял ключ и осмотрел его. Муландер со своими людьми уже побывал дома у Гленна и провел первый осмотр. Поскольку ничего особо интересного они не обнаружили, более тщательный осмотр отложили на потом. Если бы они нашли запертый сейф, он бы наверняка слышал об этом.

– Сейф стоит где-то на кухне. Я пыталась выяснить где, но не смогла его найти, – Лина подняла глаза и встретилась с ним взглядом. – Хотя знаю, что он там есть.

– А как ты достала ключ?

– Гленн боялся держать его у себя. Он считал, что достаточно того, что у него есть сейф.

– Как ты обо всем этом узнала? Вряд ли тебе рассказал Йорген.

– Они не всегда бывали трезвыми и теряли бдительность, а для меня это было своего рода страховкой на случай, если Йоргену взбредет в голову слишком далеко зайти.

– Ты знаешь, что лежит в сейфе?

Лина устало улыбнулась в ответ и встала.

– Спасибо за чай и за то, что выслушал. Не провожай меня.

– Подожди, я отвезу тебя домой.

– Спасибо, не надо. Я приехала на машине.

– Тогда пойду провожу тебя до машины. Больше я для тебя ничего не могу сделать, – Фабиан встал и пошел за ней в сторону холла.

– Фаббе, пожалуйста, не надо. Машина стоит довольно далеко.

– Тем больше оснований, чтобы я…

– И если уж совсем честно, мне кажется, это не понравится твоей жене.

– Да, в этом ты права, – сказала Фабиан с улыбкой, открыл дверь и вышел с ней на улицу.

Она взяла его за руку, и они пошли по пустынному тротуару. Всю дорогу они не сказали ни одного слова, и их молчание казалось вполне естественным. И только когда они подошли к машине, Лина обернулась и посмотрела ему в глаза.

– А ты помнишь, как мы на перемене играли в шары, и ты проиграл все свои и взял мой последний?

Фабиан кивнул. Это была одна из первых побед в его жизни. С помощью последнего шара Лины он сумел разрушить одну пирамиду за другой. До сегодняшнего дня он не понимал, как ему это удалось. Словно его рука стала волшебной. Вокруг стоял почти весь их класс, а вскоре подошли ребята и из других классов, чтобы посмотреть на его чудо-ловкость. Или просто везение? Неважно, что это было, но он выиграл большой пакет с шарами и отдал ей.

– Так вот, я до сих пор храню эти шары. – Она обняла его и поцеловала в щеку, а потом открыла дверь машины и уехала.



Фабиан как можно более осторожно заполз под одеяло, чтобы не разбудить Соню. Но она все равно проснулась, повернулась к нему, положила руку ему на грудь и приподняла голову, чтобы он мог подложить под нее свою руку. Она была голая и теплая. Он же – слишком уставший.

– Фабиан, ты меня любишь?

– Да, конечно.

– Точно?

Он прижал ее нагое тело к своему и наклонился к ней для поцелуя. Но она закрыла ему рот рукой.