— Видишь ли, Адамс знает, что это был Абдулла. Он знает об этом уже несколько дней, поскольку слышал разговоры в «Кафе де ла Плаж». Говорили, что Абдулла пропал или что-то в этом роде. Адамс слышал, как кто-то кричал. И не только это. Кто-то из слуг сказал, будто Абдулла был той ночью на моей террасе.

— Так в чем же ты тогда солгал ему?

— Я признался Адамсу, что слышал крик, но сказал, что ничего про это не знаю. Я даже не сказал, что встал с кровати.

— Это хорошо, — сказал Иенсен, прикуривая сигарету.

«Как ты думаешь, что будет, если он умер?» — хотелось спросить Ингхэму. Но он терпеливо ждал, когда Иенсен заговорит.

Иенсен молчал очень долго, и Ингхэм решил, что тот не хочет говорить об этом или думает о чем-то другом — возможно, эта история показалась ему настолько обыденной, что не вызвала особого интереса.

— На твоем месте я постарался бы забыть об этом как можно быстрее. Ведь ты даже толком не знаешь, что случилось.

Это прозвучало не слишком утешительно. Ингхэм понял, что ждал от него чего-то большего.

— Я надеюсь, ты в него попал, — тихо сказал Иенсен. — Этот араб был настоящей свиньей. Мне бы хотелось думать, что ты в него попал, потому что это слегка утешает меня, когда я вспоминаю о моей собаке, — правда, совсем чуть-чуть. Хотя этот чертов араб не стоит моего Хассо.

Неожиданно Ингхэм почувствовал себя гораздо лучше.

— Что правда, то правда.

Они снова улеглись, спрятав лица в теплые рукава свитеров. И Иенсен задул огонь.

Глава 14

Была пятница, двадцать восьмое июля, канун их возвращения в Хаммамет. Они побывали в городе Меденины и на острове Джерба. Им пришлось терпеть неудобства в маленьком городишке, где не нашлось даже отеля, и ночевать в комнатушке над рестораном, в котором они перед этим ужинали. Ингхэм, так же как и Иенсен, брился ежедневно. В Метойе, в древнем городке неподалеку от Габеса, где они останавливались выпить после обеда кофе, Иенсен облюбовал себе парнишку лет четырнадцати и ушел с ним, попросив Ингхэма подождать его несколько минут. Уже через десять минут Иенсен вернулся обратно, улыбаясь и неся с собой шерстяную подстилку в черно-красную клетку. Иенсен рассказал, что мальчишка привел его в дом, где ни в одной комнате невозможно было уединиться. Тогда Иенсен предложил ему пять сотен миллимесов, и мальчишка стащил эту подстилку прямо за спиной у матери, чтобы хоть как-то отблагодарить его. Мальчик сказал, что эту подстилку сшила его мать, но владелец ресторана, которому она продавала свои подстилки, не заплатил пять сотен миллимесов.

— Он хороший мальчик. Я уверен, он отдаст деньги матери, — улыбнулся Иенсен. Эта история какое-то время занимала Иенсена. Что могла подумать мать, когда увидела Иенсена, пришедшего к ней в дом вместе с ее сыном? Или это случалось по нескольку раз на дню? А если так, то имело ли это какое-то значение?

Когда Ингхэм вернулся в свое бунгало, опрятная голубизна и белоснежная чистота его жилища, казалось, хранили в себе нечто отталкивающее и несчастливое. Но это же абсурд, подумал Ингхэм. Он просто не видел приличного жилья целых пять дней. Но отвращение к бунгало не покидало его. Ингхэма ожидало несколько писем, из которых только два вызвали его интерес: контракт от его агента из Норвегии на издание «Игры в «Если» и письмо от Рэгги Малдавена, приятеля из Нью-Йорка. Рэгги был вольным журналистом, женатым человеком, отцом маленькой девочки, трудившимся в данный момент над своим романом. Его интересовало, как долго Ингхэм намеревается пробыть в Тунисе и что он там делает после самоубийства Джона Кастлвуда? «Как поживает Ина? Я не видел ее уже с месяц, и то лишь поздоровался с ней тогда, в ресторане…» Рэгги хорошо знал Ину, достаточно хорошо, чтобы позвонить ей и поговорить обо всем. Ингхэм понимал, что Рэгги проявлял в отношении ее деликатность. Он был уверен, что люди вроде Рэгги наслышаны об отношениях между Джоном и Иной. Окружающие всегда интересуются причинами самоубийства и не перестают задавать вопросы, пока не выяснят правду.

Ингхэм распаковал свои вещи, принял душ и побрился. Он делал все медленно, погрузившись в размышления. Он собирался заехать за Иенсеном часов в восемь, чтобы пообедать с ним вместе в ресторане отеля. А сейчас было уже шесть тридцать. Вспомнив, что так и не ответил на последнее письмо Ины, он закончил одеваться, сел за стол и принялся за письмо не потому, что ему этого хотелось, а потому, что он больше не хотел держать все это в голове.



«28 июля 19…

Дорогая Ина!

Да, твое письмо здорово удивило меня. Я и не подозревал, что дела зашли так далеко. Но я не питаю к тебе никакой обиды. Моя пишущая машинка в ремонте, поэтому я не могу писать со своей обычной легкостью.

Разумеется, я не вижу причины, по которой нам нельзя будет видеться в дальнейшем, если нам обоим этого захочется. И конечно же я понимаю, что с твоей точки зрения я казался тебе довольно равнодушным. Возможно, я осторожничал. У меня есть прошлое, о котором тебе хорошо известно, от которого не так-то просто избавиться, — я имею в виду те полтора года, пока я не повстречал и не полюбил тебя. Когда это случилось? Почти год назад. Этот период, теперь это уже год и восемь месяцев (со времени моего развода), казался мне чем-то вроде ночного кошмара (на самом деле я не спал как следует почти год, как я уже тебе говорил, и даже уже после того, как повстречал тебя), но мне страшно подумать, что сталось бы со мной, если бы я не встретил тебя. Ты вернула меня к жизни, ты подняла мой дух значительно больше, чем я хотел бы это признать. Ты заставила меня понять, что я могу быть кому-то небезразличен, что я могу полюбить снова. Я всегда буду благодарен тебе за это. Кто знает, может, ты спасла мне жизнь, потому что, хотя я всегда оставался способным работать, я был сломлен духовно и внутренне опустошен. Как долго могло бы это продолжаться?»



«Неплохо сказано, — подумал Ингхэм, — и к тому же вполне искренне».



«Я только что вернулся из пятидневного автомобильного путешествия на юг страны. Табес (оазис), езда на верблюдах, остров Джерба. И сплошная пустыня. Мне кажется, все это заставляет людей видеть вещи гораздо яснее и не так близоруко. Возможно, делает их более простыми. Давай не будем воспринимать все так серьезно. Не терзай себя случившимся. Прости, но я должен признаться тебе, что как-то засмеялся при мысли: «Джон принес свою любовь в жертву Ине на алтарь кровати Ингхэма». И мне как-то даже полегчало».

Его прервал стук. Это явился НОЖ.

— А вот и мы, здравствуйте! Рад вас видеть! — приветствовал его Ингхэм с такой же сердечностью, с какой его обычно встречал Адамс.

— И я рад! Когда вы вернулись? Я увидел вашу машину.

— Где-то около пяти. Заходите, пропустим по стаканчику.

— О нет, ведь вы работаете.

— Я всего лишь пишу письмо. — Ингхэм настоял, чтобы Адамс вошел, и тут же забеспокоился, как бы тот не заметил отсутствие пишущей машинки. — Садитесь где-нибудь. Где вам удобно. — Ингхэм вышел на кухню. Он был рад, что ему не отключили холодильник, поэтому в нем нашелся лед.

— И где же вы побывали? — спросил Адамс.

Ингхэм рассказал ему о поездке, о том, как мерз ночью в пустыне, как был вынужден вскакивать в пять утра и бегать кругами, чтобы согреться.

— Кстати, я путешествовал вместе с Андерсом Иенсеном, художником из Дании.

— О, вот как! Он симпатичный парень?

Ингхэм не знал, что Адамс имел в виду под словом «симпатичный». Возможно, это относилось к политическим взглядам Иенсена.

— Он хороший компаньон, — ответил Ингхэм. — Бедняга, до сих пор не нашел своего пса. Он уверен, что это сделали арабы, и здорово сердится на них. Трудно винить его за это.

Сейчас, должно быть, где-то около семи тридцати. Ингхэм снова подлил скотч Адамсу, потом себе.

— Я встречаюсь с Андерсом в восемь, и мы собираемся поужинать в отеле. Не хотите присоединиться к нам?

НОЖ явно обрадовался:

— Ну конечно же спасибо.

Ингхэм с Иенсеном нашли Адамса в холле отеля чуть позже восьми. Они пристроились за стойкой бара и заказали скотч. Ингхэм обратил внимание на то, что карманный калькулятор показал пугающую цифру в 480 000. Официант ткнул пальцем, и цифры перепрыгнули на 850 000. Нагнувшись ближе, Ингхэм разглядел, что изготовленный в Чикаго счетчик показывал миллимесы, а знак доллара был сброшен.

Иенсен и Адамс беззаботно болтали. Ингхэм поинтересовался, все ли в порядке в доме Иенсена, и тот ответил, что все осталось на своем месте, если не считать, что о его собаке по-прежнему ничего не известно. Он справлялся о ней у живущих по соседству арабов, с которыми у него приятельские отношения.

Иенсен набросился на еду, словно голодный волк, хотя его манеры за столом оставались безупречными, как всегда. Они ели кебаб по-тунисски и почки на шампурах. Ингхэм заказал вторую бутылку вина. Он заметил, что светловолосая блондинка и ее сын все еще были здесь, хотя большинство постояльцев за время их отсутствия сменилось.

— Абдуллу по-прежнему никто не видел, — в самый разгар их беседы сообщил Адамс.

— Tant mieux[21], — жестко произнес Иенсен.

— О, вы знаете про Абдуллу? — удивился Адамс.

Ингхэм и Иенсен сидели друг против друга. Адамс восседал между ними во главе стола.

— Говард рассказал мне о случившемся.

Ингхэм весь напрягся и пнул Иенсена под столом ногой, но, поскольку в этот момент Адамс посмотрел на него, он не мог быть уверен, что не попал в него вместо Иенсена.

— Да, это произошло прямо у дверей бунгало Говарда. Я думаю, что бедолагу убили, — обращаясь к Иенсену, сказал Адамс.

Иенсен бросил на Адамса удивленный взгляд:

— Ну и что? Одним вором станет меньше в этом городе. С ними такое частенько случается.

— Хм… — Адамс постарался сохранить добродушную улыбку. — Он все же был человеческим существом. Нельзя так просто…

— Насчет этого можно поспорить, — обронил Иенсен. — Чем отличается человеческое существо от всех прочих? Тем, что ходит на двух ногах вместо четырех?

— Ну, не только, — возразил Адамс. — Не забывайте о способности мыслить.

Намазывая очередной кусок хлеба, Иенсен невозмутимо изрек:

— Мне кажется, что Абдулла использовал эту способность исключительно для того, чтобы стащить что-нибудь из чужой собственности.

Адамс выдавил из себя смешок:

— Но от этого он не становится в меньшей степени человеческим существом.

— В меньшей? Почему же нет? Именно так, — отозвался Иенсен.

— Ну, если рассуждать подобным образом, мы примемся убивать всякого, кто нас раздражает, — возразил Адамс. — А это никуда не годится, как говорят англичане.

— Самое замечательное заключается в том, что они постоянно ищут способ прикончить друг друга. Известно ли вам, что Абдулла не отваживался ходить по той маленькой улочке, где живу я? Его сородичи арабы кидали в него камнями. И вы называете это потерей? Этот ходячий мешок со всяким отребьем и… — Иенсен не сразу нашел нужное слово. — И дерьмом, — наконец закончил он.

Ингхэм взглянул на Иенсена, как бы умоляя его не заходить слишком далеко. Иенсен, видимо, и сам это понимал, но Ингхэм почти ощущал через стол, как он закипает от негодования.

— Каждый человек может исправиться, если дать ему шанс начать новую жизнь, — назидательно изрек Адамс.

— Простите меня, но я не доживу до тех дней, а пока я предпочитаю верить своему опыту и своим глазам, — не унимался Иенсен. — Когда я приехал сюда год назад, у меня был с собой неплохой гардероб. У меня были чемоданы, хорошие запонки, мольберт. Я снимал приличный частный домик в Сиди-Бу-Зид, в живописном опрятном местечке с голубыми и белыми домами, — Иенсен махнул в воздухе рукой, — примечательном своими изящными клетками с птицами, своими кофейнями, где вас радушно напоят кофе, и не только из любви к деньгам, где вы не сыщете бутылки спиртного ни в одном магазине. Но они обчистили меня до нитки, унесли даже часть мебели моего хозяина. И все мои полотна. Интересно, на что они им? После всего этого я решил вести жизнь битника — возможно, хоть это убережет меня от очередного ограбления.

— О, как вам не повезло! — с участием воскликнул Адамс. — А ваш пес? Он не охранял дом?

— В то время Хассо находился в ветеринарной лечебнице в Тунисе. Какой-то негодяй выплеснул ему на спину кипяток. Ему было так больно, и я хотел, чтобы больное место заросло шерстью снова. О, не думаю, что эти полукровки посмели бы сунуться в дом, если бы в нем находился Хассо. Они знали, что пес отсутствует.

— Боже мой, — покачал головой Ингхэм. Рассказ Иенсена произвел на него мрачное впечатление. Бесполезно спрашивать художника, нашел ли он тех, кто ограбил его. Этого никто и никогда не узнает.

— Невозможно бороться и плыть против бурного течения, — вздохнул Иенсен. — Приходится уступить, смириться. И все же я в достаточной степени остался человеком, — да, человеком, — чтобы радоваться, когда один из них получает по заслугам. Я имею в виду Абдуллу.

НОЖ выглядел немного подавленным:

— Да. Ну, может, его прикончили парни из отеля. Но… — Адамс посмотрел на Ингхэма: — Но в ту ночь они не покидали своих постелей до того момента, как услышали чей-то крик. Мне кажется, его прибили одним ударом, чем-то тяжелым.

Одним ударом. Ингхэм стиснул зубы и едва заставил себя сдержать удивленное восклицание.

— Может, его зарезал кто-нибудь из собратьев, — усмехнулся Иенсен. — Может, сразу два араба явились грабить один и тот же дом! — Теперь Иенсен сидел развалившись в небрежной позе и, закинув руку за спинку стула, откровенно смеялся. Он смотрел на Адамса.

Адамс выглядел удивленным.

— Что вы об этом знаете? — спросил он. — Вам что-то известно?

— Не думаю, что признался бы, если бы сделал это, — произнес Иенсен. — И знаете почему? Потому что это просто… просто не имеет значения. — С этими словами он взял со стола сигарету и закурил. — Мы рассуждаем о смерти Абдуллы, как если бы он был самим президентом Кеннеди. Не думаю, что его персонa настолько важна.

Его слова заставили Адамса замолчать, но это было молчание обиженного. Иенсен ушел в себя, размышляя о чем-то своем, и когда отвечал на вопросы, то делал это неохотно и односложно. Ингхэм сожалел, что Иенсен обиделся, и, как ему показалось, обиделся на Адамса. К тому же он чувствовал, что Адамс догадывается, что он рассказал Иенсену о той ночи нечто такое, о чем не сказал ему. Адамс также догадался, что Ингхэм разделяет взгляды Иенсена на жизнь, которые, мягко говоря, не соответствовали взглядам НОЖа.

Они поехали в «Кафе де ла Плаж» на машине Ингхэма. Ингхэм надеялся, что Адамс распрощается с ними, когда они покидали ресторан отеля, но тот увязался с ними. Иенсен отошел заказать выпивку.

— Обозленный молодой человек. Жаль, что с ним приключилось столько неприятностей, — сказал Адамс Ингхэму, пока Иенсен отсутствовал.

Они сидели за столом. И на этот раз разговаривать было почти невозможно. Поднабравшиеся вина и пива посетители оживленно гудели в зале, то тут, то там раздавались громкие выкрики.

— Я уверен, он с этим справится, — снова возвращаясь к датчанину, добавил Адамс.

Ингхэм думал, что Иенсен пригласит Адамса к себе в гости взглянуть на картины, но Иенсен этого не сделал. Адамс пошел бы, Ингхэм был в этом уверен. Они покинули шумное кафе, выпив всего по одному кругу.

— Увидимся завтра! — крикнул Иенсен с дороги Ингхэму.

— A bientdt[22]. Большое спасибо за компанию.

— Спокойной ночи, Фрэнсис.

— Спокойной ночи, спокойной ночи, — откликнулся Адамс.

Они возвращались в отель молча. Ингхэм догадывался, о чем сейчас думает Адамс. Он остановил машину у бунгало Адамса. Адамс спросил, не зайдет ли он к нему выпить глоток перед сном.

— Я немного устал, спасибо.

— Мне бы хотелось поговорить с вами пару минут.

Ингхэм пошел вместе с ним. Административное здание выглядело мрачным и молчаливым. Боковую дверь, ведущую на кухню, оставили открытой для притока свежего воздуха. Слева от кухни находилась комната, где спало с десяток парней. Ингхэм отказался от выпивки и присел на край дивана, опершись локтями о колени. Адамс закурил и принялся расхаживать по комнате из стороны в сторону.

— Простите мое любопытство, но у меня появилось такое чувство, — начал он, — что вы кое-что утаили от меня из событий той ночи. Если вы не хотите говорить, то прошу прощения. — Он слегка улыбнулся, но на этот раз его улыбка не делала его похожим на бурундука. — Однако, я вел себя с вами совершенно откровенно, вы знаете о моих записях. Вы единственный человек в Тунисе, кому я рассказал об этом. Потому что вы писатель и образованный человек, к тому же не лишенный чести. — Он кивнул, как бы подтверждая сказанное.

Ингхэму не понравилось, что его назвали образованным, но он молчал. Слишком долго, как ему показалось.

— Во-первых, — мягко произнес Адамс, — непонятно, почему вы не открыли дверь или хотя бы не прислушались, после того как услышали в ту ночь крик. Ведь это произошло непосредственно на вашей террасе… Что же я должен думать обо всем этом?

Ингхэм откинулся на мягкую подушку спинки дивана, но не почувствовал себя комфортно. У него возникло ощущение, что он принимает участие в молчаливой дуэли. То, что сказал Адамс, было правдой. Он не мог продолжать лгать без того, чтобы это не выглядело явной ложью. Ингхэму хотелось как можно дипломатичнее уйти от ответа в данный момент, отложить объяснение хотя бы до завтрашнего утра. Главная беда заключалась в том, что он не мог предвидеть последствий своего откровения. Если он скажет правду — к примеру, побежит ли Адамс сообщать об этом в полицию? И что будет тогда?

— Я прощаю вам ваше любопытство, — заговорил он и, как только произнес эти слова, сразу почувствовал, насколько фальшиво они звучат. Стоило бы продолжить: «Вы не станете возражать, если я напомню вам, что имею право… в конце концов, вы же не полиция». — Но все было в точности так, как я вам рассказывал. Вы можете считать меня трусом за то, что я не открыл дверь.

Улыбка Адамса снова стала сияющей, бурундучьей.

— Я не совсем вам верю, простите… Вы можете доверять мне. Я хотел бы знать правду.

Ингхэм почувствовал, что его лицо покрывается потом, от гнева и растерянности одновременно.

— Вы поведали мне не всю историю. Вам станет легче, если вы мне все расскажете, — настаивал Адамс. — Уверяю вас.

Ингхэм испытал острое желание подскочить и как следует ему врезать. Он кто? Господь Бог? Или просто старый зануда? «Черт бы тебя побрал, кем бы ты там ни был!» — подумал Ингхэм.

— Простите меня, — сдержанно проговорил Ингхэм, — но я не обязан рассказывать вам о чем-либо. Зачем вы допытываетесь?

Адамс кашлянул.

— Да, Говард, вы не обязаны. Но вы не можете избавиться от американского наследия лишь по той простой причине, что несколько недель провели в Африке.

— Американского наследия?

— Можете смеяться, если вам угодно. Но вы же воспитывались не в тех условиях, что эти арабы.

— Я этого не говорил.

Адамс вышел на кухню.

Ингхэм поднялся с дивана и последовал за ним.

— Я, честное слово, не хочу больше пить, спасибо. И если не возражаете, я воспользуюсь вашим туалетом.

— Пожалуйста. Сюда, направо. — Адамс был рад хоть чем-то оказаться полезным. Он включил свет.

Ингхэм до этого ни разу не был в ванной комнате Адамса. Он увидел зеркало, но, вместо того чтобы разглядывать себя, принялся рассматривать содержимое аптечки. Зубная паста, крем для бритья, аспирин, энтеровиоформ, множество бутылочек с какими-то желтыми таблетками. Все расставлено с аккуратностью старой девы. На всех тюбиках стояли марки американских производителей, таких, как «Колгейт» и тому подобных. «Иенсен не стал бы таскать при себе эту кучу дерьма», — подумал Ингхэм и, спустив воду в бачке, вышел слегка воспрянувший духом. Под «кучей дерьма» он имел в виду американское наследие. Интересно, что конкретно могло бы это значить?

Адамс сидел за столом на стуле с жесткой спинкой, но, когда Ингхэм снова опустился на диван, обернулся к нему.

— Причина, по которой я веду себя столь настойчиво, — начал Адамс, слегка растягивая губы в улыбке; его голубоватые глазки теперь были крайне встревожены, — кроется в том, что я беседовал с людьми, живущими в коттедже за вами. Это очень милая французская пара средних лет. В ту ночь они слышали вскрик… и стук, как если бы что-то упало, и потом — как захлопнулась дверь. Ваша дверь. Должно быть, это вы ее захлопнули.

Ингхэм пожал плечами:

— А почему бы не кто-нибудь из другого бунгало?

— Они уверены, что звук исходил от вашей двери. — Адамс говорил теперь тем самым настойчивым, убеждающим тоном, что и на пленке с его проповедями. — Вы ударили его каким-то предметом, который издал клацающий звук?

Сейчас Ингхэм чувствовал, как слегка покраснели его щеки, хотя он казался себе холодным, словно мертвец.

— С какой целью вы меня обо всем этом расспрашиваете? Зачем вам это? — спросил он.

— Я хочу знать правду. Я считаю, что Абдулла мертв.

Но ведь он не Кеннеди, подумал Ингхэм. Должен ли он увязнуть в этой истории и продолжать отбиваться от приставаний Адамса (в противном случае ему придется покинуть Хаммамет) или сказать правду, покаяться во лжи, предоставив Адамсу действовать и, по крайней мере, испытав удовлетворение от того, что сказал правду? Ингхэм предпочел бы последнее. Но может, стоит подождать до утра? Он немного выпил, правильное ли решение он принял?

— Я же рассказал вам, что случилось. — Он слегка улыбнулся Адамсу. По крайней мере, улыбка вышла искренней. Как странно, но Фрэнсис Дж. Адамс по-прежнему был ему симпатичен. Его улыбка сделалась еще шире от мелькнувшей в голове мысли: а не могло ли случиться так, что какой-то богач — или коммунистический агитатор — платил НОЖу стипендию за его еженедельную проповедь по радио просто шутки ради, ради чистого развлечения, которое он мог себе позволить? Какой-то богач, живущий не в России? Поскольку трансляции Адамса определенно играли русским на руку. Искренность Адамса делала эти предположения еще более вероятными.

— Что вас так забавляет? — спросил Адамс. Его вопрос прозвучал вполне дружелюбно.

— Все. Африка переворачивает все с ног на голову. Вы ведь не станете это отрицать? Или вы к этому индифферентны? — Ингхэм встал с дивана, намереваясь откланяться.

— Я вовсе не индифферентен. Просто это идет вразрез с нашей моралью, скажем так. А она не меняется и не разрушается. О нет! Если только вы могли бы осознать, что это заставляет нас еще строже придерживаться наших проверенных принципов того, что хорошо, а что плохо. Эти принципы для нас вроде якоря во время шторма. Они наш спинной хребет. От них невозможно избавиться, даже если бы нам этого захотелось.

Якорь для спинного хребта! А может, для чьей-то задницы? Ингхэм не имел понятия, что ему сказать в ответ, хотя ему хотелось расстаться с Адам-сом как можно учтивее.

— Возможно, вы и правы, Фрэнсис. Но мне пора идти. Так что спокойной вам ночи.

— Спокойной ночи, Говард. И спите спокойно. — В его пожелании отсутствовал какой-либо сарказм.

И они пожали друг другу руки.

Глава 15

На следующее утро было воскресенье, день, когда Ингхэм мог забрать из ремонта свою пишущую машинку. Он ходил на почту в четверть одиннадцатого и опустил письмо Ине в почтовый ящик. Затем направился к дому Иенсена, снова избегая смотреть на то место, где лежал труп араба.

Иенсен еще не вставал, но наконец высунулся из окошка:

— Я сейчас отопру дверь!

Ингхэм вошел в небольшой цементированный дворик.

— Я еду в Тунис, забрать свою пишущую машинку. Тебе ничего не нужно?

— Нет, спасибо. Вроде ничего.

Иенсен купил кое-какие рисовальные принадлежности в Сусе, вспомнил Ингхэм.

— Я тут подумал, нельзя ли мне подыскать себе жилище вроде твоего в Хаммамете. Ты не знаешь ничего подходящего?

Иенсен слегка задумался, как бы переваривая услышанное.

— Ты имеешь в виду — пару комнат где-нибудь? Или дом?

— Пару комнат. Где-нибудь у арабов. Вроде твоих.

— Я могу спросить. Разумеется, Говард. Я сегодня же утром все разузнаю.

Ингхэм пообещал заглянуть к Иенсену, когда он вернется из Туниса. Ему не терпелось рассказать ему о своем вчерашнем разговоре с Адамсом.

Его пишущая машинка была готова. Ей сохранили старую основу, коричневую, со следами потертости до металла по краям. Ингхэм страшно обрадовался и даже не стал возражать при оплате чека, хотя и счел его слегка завышенным — семь динаров или чуть больше четырнадцати долларов. Он тут же проверил машинку. Она печатала ничуть не хуже, чем раньше. Поблагодарив хозяина мастерской, Ингхэм вышел на улицу к своей машине, ощущая себя почти счастливым.

Он вернулся в Хаммамет около двенадцати тридцати, купив несколько газет, «Тайм», «Плейбой», банку копченых устриц, ветчину и суп в пакетиках. Иенсен был на улице, он пытался выпрямить ногой мусорный бачок, вероятно свой собственный.

— Заходи, — пригласил Иенсен. — У меня есть холодное пиво.

Иенсен держал пиво в ведре с водой. Они уселись в его спальне.

— В четверти километра отсюда сдается дом, — начал Иенсен, указывая рукой в направлении Туниса, — но он совершенно пуст, и я не верю, что хозяин обставит его хоть какой-то мебелью, что бы он там ни обещал. Там имеется раковина, но нет туалета. Да и строители еще работают неподалеку. Сорок динаров в месяц, хотя я уверен, что смог бы сторговаться за тридцать, но это все. Однако подо мной пустуют две комнаты. Тридцать динаров в месяц. Там есть небольшая плита, вроде моей, раковина и что-то вроде кровати. Хочешь взглянуть? Старина Камал оставил мне ключи. — Камал был хозяином Иенсена.

Ингхэм спустился вниз вместе с Иенсеном. Дверь находилась сразу направо, за так называемым туалетом (дыркой в полу), пристроенным к стене. Комната попросторнее своим арочным, довольно большим окном выходила на улицу. Дверь напротив окна вела в маленькую квадратную комнатку с двумя окнами, смотревшими в крошечный дворик, который был совершенно скрыт от посторонних. Здесь имелась приличного размера раковина и двухконфорочная плита на низком деревянном столике. Кроватью служила плоская дверь на трех деревянных ящиках из-под фруктов, на которой было постелено что-то вроде тонкого матраса. Когда-то белые, стены теперь стали серыми от грязи, местами с них свисали ошметки отвалившейся краски. Импровизированную кровать покрывало скомканное одеяло цвета хаки. На полу, рядом с кроватью, стояла пепельница, полная окурков.

— Здесь кто-то ночует? — спросил Ингхэм.

— О, один из племянников Камала или кто-то еще из родни. Но он довольно скоро выставил его на улицу, поскольку парень и не думал платить. Ну как, годится? Или здесь слишком убого? — спросил, усмехаясь и глядя ему прямо в лицо, Иенсен.

— Думаю, вполне сойдет. Можно где-нибудь купить стол? И стул?

— Я уверен, что мы его раздобудем. Я попрошу соседей заняться этим.

Таким образом, решение было принято. Дверь в спальне имела крючок, который можно было запирать изнутри и снаружи. Передняя дверь у них с Иенсеном будет общей. Так же как этот ужасный туалет, но, как заметил Иенсен, у него, по крайней мере, имеется дверь, которую можно закрывать за собой. Рядом с Иенсеном ему будет куда безопаснее. И если что-то случится, если кому-то вздумается его ограбить, то помощь, по крайней мере, окажется совсем рядом. Ингхэм сказал, что хотел бы переехать в понедельник, и дал Иенсену пятнадцать долларов, чтобы тот заключил с Камалом окончательную сделку. Затем он поехал к себе в отель.

Вот будет здорово, если он наткнется на НОЖа, когда понесет свою пишущую машинку в бунгало. Он хотел было понаблюдать из машины и в случае появления Адамса отложить перенос машинки на потом, но затем устыдился своей трусости. Припарковав машину на стоянке у бунгало, он, не оглядываясь по сторонам, распахнул дверцу и вытащил машинку наружу. Заперев машину, он направился к своему бунгало. Адамса поблизости не было видно.

В понедельник, подумал он, у него будет достаточно времени, чтобы достойно распрощаться с отелем, найти стол и стул и, возможно, написать следующие десять страниц романа.

Странно, но прошлой ночью, сразу же после неприятной беседы с Адамсом, он придумал название для своей книги — «Содрогание от подлога». Это название казалось ему лучше двух предыдущих. Перед отъездом из Америки он где-то читал, что у мошенников, подделывающих подпись, обычно слегка дрожат руки в начале и в конце их фальшивой подписи, иногда настолько слабо, что неровность линии можно разглядеть лишь под микроскопом. Это красноречиво предвещало неминуемый крах Деннисона, падение его двуличной натуры, по мере того как это падение становилось неизбежным. Это должно было быть полное, хотя и не осознанное им самим разрушение, похожее на обвал горной лавины, долгое время незаметное для окружающих, поскольку Деннисон не испытывал каких-либо угрызений совести и не предчувствовал опасности.

Ингхэм пошел к администратору отеля и попросил подготовить ему счет на воскресенье. Затем, вернувшись к себе в бунгало, ответил в довольно веселом духе на письмо Рэгги Малдавена. Он написал, что не знал, что в этом деле замешана Ина и что она выказала по меньшей мере странное нежелание писать ему. Он также сообщил, что начал новый роман. И разумеется, выразил глубокое сожаление по поводу самоубийства Кастлвуда. Затем Ингхэм принялся за работу и с трех до шести сделал восемь страниц, после чего пошел искупаться. Он ощущал себя непонятно счастливым. Прежде всего, приятно иметь достаточно денег, чтобы быть в состоянии посылать каждый месяц чек за довольно дорогие апартаменты в Нью-Йорке, жить в комфортабельном отеле здесь и не заботиться о стоимости всего этого. Но деньги — еще не все, как сказал бы (а сказал бы?) Адамс, хотя Ингхэм знал не понаслышке то отчаянное состояние, когда их катастрофически не хватает.

Он встретился с Иенсеном около восьми в «Кафе де ла Плаж», где они пропустили по стаканчику перед тем, как пойти к Мелику. Иенсен сообщил ему, что соседи обещали найти стол к завтрашнему утру. Со стулом дело обстояло гораздо сложнее, но они могли поискать его на базаре, купить или одолжить у Мелика. У Иенсена был всего лишь один.

— Давай не будем садиться рядом с англичанами, — сказал Ингхэм, когда они поднимались по ступеням на террасу Мелика. — Мне надо кое-что рассказать тебе.

Они уселись за столик рядом с двумя арабами, полностью поглощенными беседой друг с другом.

— Как тебе это нравится? Адамс буквально вцепился в меня зубами вчера ночью. Он сказал, что пара, живущая в соседнем бунгало за мной, слышала крик, а также грохот падения и стук дверью. Закрывшейся изнутри дверью. Представляешь, НОЖ не поленился допросить соседей. Будто он не кто иной, как сам комиссар Мегрэ.

Иенсен улыбнулся:

— Как ты его называешь?

— НОЖ. Наш Образ Жизни. Американский образ. Он всегда его проповедует, разве ты не заметил? Бог, Доброта и Демократия! Они спасут мир.

Кускус на этот раз был гораздо лучше обычного, с большим количеством мяса.

— Я отрицал все, за исключением того, что тоже слышал крик, — продолжал Ингхэм. — Я отрицал, что открывал свою дверь. — Иенсен, воспринявший смерть Абдуллы с такой легкостью, словно дело касалось раздавленной блохи, располагал Ингхэма к откровенному разговору.

Иенсен улыбнулся и тряхнул головой, как бы удивляясь, как можно тратить столько времени на подобные пустяки.

Ингхэм попытался заинтересовать Иенсена:

— Адамс начал расследование в духе Порфирия Петровича[23] или знаменитых английских сыщиков. «Я догадываюсь, что вы сказали мне не всю правду, Говард. Вам станет легче, если вы это сделаете».

— А как, ты сказал, ведут себя те французы, которые живут за тобой?

— Они уехали. Там теперь немцы — муж и жена, я полагаю. И ты знаешь, Андерс, я вчера едва не выложил НОЖу всю правду. Как ты думаешь, что случилось бы? Что он станет делать? Торжествовать? Радоваться, что разгадал загадку? Я не думаю, чтобы это имело для меня большое значение.

— Он не сделал бы ничего, абсолютно ничего. Вы вели разговоры об институте правосудия? Чушь собачья. Меньше всего на свете этой стране хочется свести нос к носу на суде воров и туристов. Американцы просто чудаки.

На следующий день Ингхэм перевез свои чемоданы на новую квартиру и вместе с Иенсеном отправился на базар купить кое-что из хозяйственных вещей: пару банных полотенец, метлу, две кастрюльки, маленькое зеркало, чтобы повесить на стену, несколько стаканов, чашек и блюдец. Соседи явились со столом, не слишком большим, но довольно увесистым и прочным. Со стулом возникли осложнения, но Иенсен уговорил Мелика за динар и пятьсот миллимесов расстаться с одним из своих.

Во вторник утром Ингхэм въехал в новое жилище. Он так старательно протер кухонные полки, так что они стали почти чистыми, хотя он теперь не слишком-то привередничал. Это было все равно что поселиться в сарае; неожиданно все его представления о чистоте, безупречной чистоте и комфорте совершенно изменились. Ящик из-под фруктов служил ему ночным столиком, лампочка под потолком — светильником для чтения, заставлявшим вытягивать голову высоко из кровати, когда ему хотелось почитать лежа. Его второе одеяло — казенное тряпье, свернутое валиком, — служило подушкой. Грязную одежду Иенсен посоветовал отдавать в стирку девочке-подростку из соседнего дома.

За понедельник и вторник Ингхэм написал в общей сложности восемнадцать страниц. Иенсен одолжил ему три свои картины на выбор. Ингхэм не стал просить у него выпотрошенного араба, поскольку решил, что Иенсен сжился с ним сердцем, и ему не захотелось их разлучать. Он выбрал картину с испанской крепостью, довольно грубо набросанной, с бежевым песком на переднем плане, голубым морем и таким же голубым небом на заднем фоне. На второй картине в дверном проеме на белой ступеньке сидел арабский мальчик в широком балахоне, с печальными глазами, совершенно покинутый и одинокий. Третья изображала один из иенсеновских оранжевых хаосов; Ингхэм затруднялся сказать, что на ней нарисовано, но композиция ему почему-то нравилась.

Каждый день Ингхэм наведывался к стойке администратора в «Ла Рен» и в контору администрации бунгало, чтобы справиться о корреспонденции, хотя он сообщил Ине и своему агенту новый адрес — улица Эль-Ут, дом 15. Однажды он встретил Мокту и купил ему пива. Мокта был удивлен и восхищен тем, что Ингхэм перебрался жить в такое место. Он хорошо знал эту улочку.

— Одни арабы, — улыбнулся Мокта.

— Но это же интересно, — также улыбаясь, ответил ему Ингхэм.

— А! Это уж точно.

Кондиционер, которого добивался Ингхэм, так и не появился, Мокта даже не упомянул о нем, так что Ингхэм не стал даже спрашивать.

В среду Ингхэм пригласил Адамса к себе в гости. Он дал одному из сыновей Мелика пару сотен миллимесов, и тот снабдил его несколькими кубиками льда. Ингхэм встал на улице, поджидая Адамса, чтобы проводить его в дом. Адамс с интересом оглядывался по сторонам, пока они шли узкими проулками. Арабы глазели на Ингхэма, теперь они также останавливались, чтобы поглазеть на Адамса.

Ингхэм превратил свой рабочий стол в столик для коктейлей. Его пишущая машинка и стопка бумаги были аккуратно составлены на пол в углу.

— Вот как. Тут действительно все весьма просто! — рассмеялся Адамс. — Если не сказать — голо.

— Да. Так что не утруждайте себя комплиментами по поводу декора. Я их и не жду. — Он взял с подноса то, что осталось ото льда, бросил по нескольку кубиков в стаканы, а остальные положил обратно на поднос, поскольку он был прохладнее.

— Как вы собираетесь обходиться без холодильника? — спросил Адамс.

— О, я покупаю еду в маленьких банках и тут же съедаю ее. И не больше пары яиц за раз.

Сейчас Адамс исследовал кровать.

— Будем здоровы! — произнес Ингхэм, протягивая Адамсу его стакан.

— Будем! — кивнул Адамс. — А где же ваш друг?

Ингхэм сказал, что его комнаты находятся под комнатами Иенсена.

— Он спустится к нам через пару минут. Наверно, работает. Садитесь. Можно на кровать, если хотите.

— Здесь есть ванная комната?

— Есть кое-какое приспособление. Во дворе. Туалет. — Ингхэм надеялся, что Адамс не станет его осматривать. Еще пару минут назад ему было плевать на это, подумал он.

Адамс уселся.

— И вы можете здесь работать? — с сомнением в голосе спросил он.

— Да, а почему пет? Не хуже, чем в бунгало.

— Вы должны следить за тем, чтобы у вас было достаточно еды. И свежей еды. Что ж, — он поднял свой стакан, — надеюсь, вам здесь понравится.

— Спасибо, Фрэнсис.

Адамс посмотрел на оранжевый хаос Иенсена. Это была единственная картина из трех, на которой стояла его подпись. Адамс улыбнулся и покачал головой:

— Только от одного взгляда на эту картину мне становится жарко. Что это такое?

— Я не знаю. Вам надо спросить у Иенсена.

Иенсен спустился к ним. Ингхэм налил ему скотч.

— Вам что-то удалось узнать о собаке? — участливо поинтересовался Адамс.

— Нет.

Их разговор протекал довольно скучно, но вполне дружелюбно.

Адамс поинтересовался, на какой срок Ингхэм снял эти комнаты и какую сумму заплатил за них. Для второго круга выпивки льда уже не осталось. Иенсен расправился со своим вторым стаканом довольно быстро и, извинившись и сославшись на то, что должен работать, оставил их вдвоем.

— У вас есть какие-то новости от вашей девушки? — поинтересовался Адамс.

— Нет. Она, видимо, ждет моего письма. Может, сегодня.

Адамс взглянул на свои часы, и Ингхэм вдруг вспомнил, что сегодня среда и Адамсу надо домой, чтобы вести свою вечернюю радиопередачу. Ингхэм испытал некоторое облегчение: ему совсем не хотелось ужинать вместе с Адамсом.

— Вчера я ездил в Тунис, — сообщил Адамс. — Там мне попалось грязное слово, написанное на одной из портняжных мастерских — по всей видимости, еврейской.

— О?

Адамс кашлянул.

— Я не знаю, что значит это слово. Но я спросил у одного араба. Тот рассмеялся. Это одно из тех слов, которые не переводятся!

— Я уверен, у евреев сейчас тяжелые времена, — небрежно заметил Ингхэм. — Фотография «Восставшая Арабия» в одном из воскресных номеров «Обсервер» могла вдохновить на геройство любого: открытое море, орущие рты, грозящие кулаки, готовые сокрушить все и вся.

Адамс поднялся:

— Мне пора возвращаться к себе. Вы помните — сегодня среда. — Он направился к двери. — Говард, мой мальчик. Я не знаю, как долго вы собираетесь торчать в этой дыре.

«Он стоит достаточно близко от открытой двери, чтобы увидеть туалет, — подумал Ингхэм. Иенсен только что воспользовался туалетом, а он, выходя, никогда не закрывал за собой дверь.

— Я не считаю, что здесь уж так плохо… при такой погоде. Но вряд ли вам будет здесь удобно. Я посмотрю, как вы запоете, когда вам захочется холодного лимонада… или просто как следует выспаться ночью! Вы, кажется, решили наказать себя этим… «хождением в туземцы». Вы ведете жизнь человека с душевным надломом, но ведь вы не такой.

Совсем не такой.

— Мне иногда нравятся перемены.

— У вас что-то на уме, что не дает вам покоя.

Ингхэм промолчал. Возможно, его слегка волновала Ина. Но никак не Абдулла, если Адамс намекал на это.

— Это вовсе не тот способ для цивилизованного человека, при помощи которого цивилизованный писатель накладывает на себя епитимью, — покачал головой Адамс.

— Епитимью? — засмеялся Ингхэм. — Епитимью за что?

— Вы сами это знаете, — более резко произнес Адамс, хотя и продолжал улыбаться. — Я думаю, вы довольно скоро обнаружите, что все эти упрощения — бесполезная трата времени.

«Да кто ты такой, чтобы говорить о бесполезной трате времени, — подумал Ингхэм, — ты, часами разгуливающий с рыбьей острогой и ни разу ничего не поймавший».

— Вряд ли, если я буду работать… а я работаю. — Ингхэму стало противно из-за того, что он оправдывается перед Адамсом. С какой стати?

— Это не для вас. Вы сражаетесь против мельниц.

Ингхэм пожал плечами. Разве вся эта страна не сражается против мельниц и разве это не чужая страна? И почему все, что он делает, должно крутиться вместе с мельницей?

— Я вас провожу до дороги. Тут легко заблудиться, — как можно вежливее сказал он.

Глава 16

На следующей неделе мысли Ингхэма приняли совсем иное, более благородное направление в отношении его романа. Он был уверен, что в этом повинна смена обстановки на менее комфортную, — особое неудобство доставляло отсутствие места, куда можно было бы вешать одежду. Деннисом, обладая довольно изощренным умом, никак не предчувствовал надвигающегося краха, когда все его махинации раскрылись. Но люди, которым он некогда оказывал финансовую поддержку и которые стали теперь по большей части уважаемыми и достойными гражданами, пришли к нему на помощь и вернули все те деньги, которыми он их ссудил. А поскольку Денни-сон сам инвестировал краденые деньги в течение двадцати лет, то его ассигнования значительно выросли. И теперь разъяренные хозяева банка, недосчитавшиеся не менее трех четвертей миллиона долларов за эти двадцать лет, смогли получить обратно семьсот пятьдесят тысяч. Что же тогда оставалось на долю правосудия? Да и название «Содрогание от подлога» теперь не годилось. Может, оно и сошло бы, но, поскольку Деннисон никогда не испытывал содрогания ни по какому поводу, Ингхэм счел его неподходящим. Он решил оставить поступки Деннисона на суд читателю. Учитывая все благодеяния, которые совершались им — воссоединение семей, развертывание бизнеса, оплата учебы в колледжах, не говоря о бесчисленных пожертвоваииях в пользу бедных, — кто бы мог назвать Деннисона мошенником?

Однако Ингхэму было жаль расставаться с названием.

Между абзацами он часто вскакивал и принимался ходить из угла в угол по комнате в своем голубом махровом халате, который он мочил в холодной воде и натягивал на себя поверх трусов. Так было прохладнее всего. Так он чувствовал себя в окружении арабов-соседей не так по-дурацки, как в шортах и рубашке с коротким рукавом. Никто из арабов-мужчин не носил шорты, а уж кому, как не им, знать, в чем здесь не так жарко, решил Ингхэм. Иенсен подшучивал над ним: «Уж не собираешься ли ты обзавестись шароварами?»

Обычно Иенсен обедал с ним вместе или же Ингхэм поднимался к нему наверх. Это не имело значения, поскольку оба пользовались одной и той же посудой и общими продуктами, так что стол у одного ничем не отличался от стола другого. Просто один из них откладывал в сторону свою работу. Ингхэм любил обедать с кем-нибудь за компанию, этой маленькой радостью можно было тешить себя в течение дня во время работы, а с Иенсеном все выходило очень просто, как в отношении стряпни, так и беседы. Хотя бывали вечера, когда Иенсен едва ронял пару слов.

На Ингхэма накатывали странные моменты, когда он с головой уходил в свою книгу, принимаясь ходить по комнате в своих непрезентабельных шлепанцах. Где-то пиликал транзисторный приемник, слышался крик женщины, зовущей ребенка, или голос уличного торговца; время от времени Ингхэм ловил в маленьком зеркале на стене отражение угрюмого лица, загорелого до черноты и похудевшего, совсем чужого. В эти моменты на него набрасывалось одиночество (как тогда, в бунгало, когда его мучила рвота), ощущение того, что он здесь совсем один, без друзей, без работы, без возможности общаться, неспособный понять ни язык, ни людей этой чуждой ему страны. И тогда, становясь почти Деннисоном, он пытался найти ответ на вопрос: «Кто же я такой? Можно ли существовать одному? Или, точнее, в какой степени индивидуум может считать себя существующим, не имея ни семьи, ни друзей, ни единого человека, на которого он мог бы положиться и для которого его существование хоть что-то значило?» Это было все равно что искать ответ на вопрос, существует ли Бог. Все равно как стать ничем и осознать, что одиночка всегда был ничем. И это нетленная истина. Ингхэм вспомнил историю об одном западном жителе Средиземноморья, увезенном далеко от своей деревни. Этот человек представлял собой только то, чем он был, — по мнению его семьи, друзей и соседей — простым отражением их мыслей о нем, а без них он стал никем и сошел с ума. Истина или ложь, подумал Ингхэм, — это то, что думают об этом окружающие тебя люди. Это куда более верно, чем занудная проповедь НОЖа об американском наследии.

НОЖ считал, что одни люди вырабатывают моральный кодекс, по которому должны жить другие. Но справедливо ли это? И до какой степени этот кодекс может оставаться неизменным, до какой степени он может действовать, если окружающие тебя люди не соотносят его со своими моральными принципами? И поскольку этот вопрос не относился всецело к проблеме Деннисона, Ингхэм снова возвращался за пишущую машинку и продолжал печатать свой роман. Теперь у него набралось уже больше двухсот страниц. Доживая в этих комнатах вторую неделю, он наслаждался тем, что работа над книгой двигалась столь успешно.

Затем, в пятницу, пришло срочное письмо от Ины. Ингхэм старался не думать о ней, не надеясь получить письмо раньше чем через несколько дней, но теперь заметил (машинально, в силу привычки), что она, видимо, ответила сразу же, как получила его письмо, в котором он сообщал ей свой новый адрес. И он прочел следующее:



«8 августа 19…

Мой дорогой Говард!

Изменение твоего адреса явилось для меня неожиданностью. Как я поняла из твоего письма, ты собираешься остаться там еще на какое-то время, поэтому я и удивилась. В любом случае ты упоминаешь о месяце. Кстати, я рада, что твоя работа над книгой идет успешно.

У меня полная апатия, и я не нахожу себе места, с этим ничего не поделаешь, или это просто я ничего не могу с этим поделать. Одним словом, я решила, что могла бы повидаться с тобой. У меня есть две недели отпуска, и я уверена, что смогу выторговать себе еще и третью. Я очень хочу тебя видеть — а если мы с тобой расцарапаем друг другу физиономии или придем к выводу, что между нами все кончено, я всегда смогу уехать в Париж. Как мне показалось, ты здорово прирос к этому месту, и мне до смерти хочется увидеть его. Я заказала билет на «Пан-Америкэн», рейс 807, прибывающий в Тунис в воскресенье, 13 августа, в 10.30 утра. Ночной рейс. Если ты хочешь, чтобы я что-нибудь привезла тебе, то напиши.

Я надеюсь, что мой приезд не будет для тебя неприятным сюрпризом. Я просто не могу поехать куда-нибудь в Европу или Мексику и уверять себя, что это то, что мне надо, чтобы расслабиться. Мне бы хотелось сказать тебе что-нибудь веселое. Привожу одно из нью-йоркских замечаний, на случай, если ты еще не читал его: «Некоторые из моих лучших друзей — арабы».

Я надеюсь увидеть тебя в аэропорту Туниса. Но если ты по какой-то причине не сможешь меня встретить, я сама отыщу дорогу в Хаммамет. Всего тебе самого доброго, мой любимый,

Ина».



Ингхэм был ошарашен. Он на минуту не поверил своим глазам. Ина здесь? В этих комнатах? Ради всего святого, нет! У нее лопнут глаза от удивления! Разумеется, он подыщет ей комнату в отеле.

В воскресенье. Это уже послезавтра. Ингхэм хотел немедленно бежать наверх и поделиться новостью с Иенсеном. Но Иенсен ничего не знал об Ине.

— Черт возьми, — тихо выругался Ингхэм и сел обратно за стол с письмом в руке. Ему нельзя мешкать с поиском комнаты. В августе здесь все забито туристами.

Ингхэм запер наружную дверь, чтобы фатьма — так называемая уборщица, девочка-подросток, которая раз или два на неделе заглядывала к ним, когда ей вздумается, — не могла бы сейчас зайти. Он схватил стоявшее рядом с туалетом ведро, из которого они устраивали себе душ. Оно всегда стояло под краном, собирая капли. Ингхэм попытался отвернуть кран, но тот оказался так туго затянут — а может, наоборот, открыт до отказа, — что у него ничего не вышло.

— Что за спешка? — крикнул ему из окна Иенсен.

— О, разве я спешу? — Ингхэм оставил кран в покое, сунул ведро на место и с беззаботным видом направился к себе, вытираясь полотенцем.

Ингхэм получил комнату с ванной в «Ла Рен де Хаммамет» в субботу после обеда. Последнюю, как сообщил ему клерк, хотя Ингхэм не больно ему поверил. Это был номер на двоих, за два динара восемьсот, включая завтрак на одного. Ингхэм чувствовал себя теперь несколько лучше. Он вышел на улицу к своей машине, даже не побеспокоившись справиться насчет корреспонденции.

В этот день он тоже работал, но не с такой самоотдачей, как обычно.

Они ужинали у Мелика. Ингхэм пригласил Иенсена.

— Еще один контракт? — спросил Иенсен.

— Нет. Но я думаю, что осталось не более двух недель до окончания первого варианта моей книги.

После этой фразы не составляло большого труда сказать, что у него есть подруга, по имени Ина Паллант, двадцати восьми лет, и что она прилетает в воскресенье. Иенсен не из тех, кто станет задавать вопросы вроде: «Она твоя любовница?»

— О? Как она выглядит? — только и спросил Иенсен.

— Она работает для Си-би-эс. На телевидении. Она редактирует телевизионные сценарии, а также пишет сама. Очень талантливая. Очень симпатичная, блондинка.

— Она бывала здесь раньше?

— Не думаю.

Затем они перешли на другие темы. Но Ингхэм понимал, что все выйдет наружу, как только приедет Ина. Он теперь был слишком близок с Иенсеном — и даже в физическом смысле, поскольку жил с ним в одном доме, — чтобы можно было скрывать от него правду.

— Кажется, я говорил тебе, что человек, с которым я предполагал здесь работать, — американец, — покончил с собой в Нью-Йорке.

— Да. Ты мне об этом рассказывал.

— Ина тоже его знала. Он был в нее влюблен. Она отвергла его. Поэтому он и покончил с собой. Но если верить Ине, Джон был влюблен в нее не больше нескольких недель. По крайней мере, Ине стало об этом известно всего за пару недель до его самоубийства.

— Как странно, — произнес Иенсен. — Она любила тебя?