— Да, супружеская пара из Фонтенбло, он тоже архитектор, но моложе, чем Антуан.

Том ее почти не слушал. Он вспомнил о листках на столе, на том самом месте, где обычно стояла пишущая машинка. Элоиза уже поднималась по лестнице. С тех пор, как гостевая комната была занята Фрэнком, она большей частью пользовалась ванной комнатой Тома. Ему оставалось засунуть в конверт всего одну пластинку, что он и сделал. Волноваться не стоило — Элоиза едва ли станет задерживаться у его стола и читать какие-либо бумаги. Он погасил свет, запер парадные двери и только после этого поднялся. Элоиза была у себя и раздевалась. Он взял страницы с признанием, скрепил их, сунул сначала в правый верхний ящик, затем передумал и положил в папку с надписью «личное». Следует избавиться от этого текста как можно скорее. Какими бы литературными достоинствами он ни обладал, завтра утром его придется сжечь — с согласия автора, разумеется.

7

На следующий день, в воскресенье, Том повез Фрэнка на экскурсию в парк Фонтенбло, в восточную часть, где Фрэнк еще не бывал и где с меньшей вероятностью они могли попасться на глаза туристам. Элоиза отказалась ехать с ними, ей хотелось позагорать, тем более что Аньес Грац дала ей новый роман. Она не злоупотребляла солнечными ваннами, но иногда загорала так, что кожа становилась темнее, чем ее волосы. Возможно, способностью быстро загорать она была обязана смесью генов — ее мать была блондинкой, а отец, очевидно, брюнетом. В настоящий момент его волосы — вернее, то, что от них уцелело, — представляли собой некую тонзуру, темно-каштановую по окружности и грязно-серую внутри. Тонзура, по представлениям Тома, предполагала ореол праведности, что в данном случае отнюдь не соответствовало действительности.

Полдень застал Тома и Фрэнка возле тихой деревушки Ларшан в нескольких километрах западнее Вильперса. С десятого века, когда был возведен Ларшанский собор, он дважды наполовину сгорал. Вдоль узеньких, мощенных булыжником улочек располагались коттеджи — настолько крошечные, что казалось, будто там не может хватить места даже для одной супружеской пары. При виде их Тому вдруг пришла в голову мысль, что было бы совсем неплохо снова пожить одному в таком вот уютном домике. Впрочем, что значит «снова»? Разве когда-нибудь ему случалось жить одному? Сначала с чертовой тетушкой Дотти — старушенцией с большими странностями во всем, что не касалось денег. Затем — после того как он подростком удрал из Бостона — перенаселенные меблирашки в Манхэттене, до тех пор пока он не научился навязываться в компаньоны своим более состоятельным приятелям, у которых были свободные спальни или хотя бы незанятый диван; наконец, уже в двадцать шесть — Монджибелло и жизнь у Дикки Гринлифа. Отчего-то все это вдруг вспомнилось Тому, когда он стоял в Ларшанском соборе, разглядывая его тускло-кремовые стены.

В соборе они оказались единственными посетителями. Туристы сюда заглядывали нечасто, и можно было не опасаться, что Фрэнка кто-нибудь узнает. Совсем иное дело — замок в центре парка, туда обычно приезжали со всего света, к тому же Фрэнк наверняка его уже видел.

У входа в киоске, покинутом продавцом, Фрэнк выбрал несколько открыток с видами собора. Он бросил в деревянный ящичек положенное количество монет, а затем, недолго думая, высыпал туда же всю оставшуюся мелочь.

— У вас в семье принято посещать церковь? — спросил его Том, пока они по крутому булыжному спуску шли к машине.

— Не-ет, — протянул Фрэнк. — Отец всегда говорил, что религия — это признак культурной отсталости, а на мать она нагоняет тоску. Она терпеть не может, когда нужно что-то делать из-под палки, что-то такое, в чем она не видит смысла.

— У твоей матери роман с Тэлом?

Фрэнк удивленно взглянул на Тома и, усмехнувшись, повторил:

— Роман? Не знаю, может быть, ко по ней не скажешь. Она никогда не наделает глупостей, она же в прошлом была актрисой и, по-моему, может хорошо сыграть не только на сцене, но и в жизни. — Тэл тебе нравится?

Фрэнк пожал плечами:

— Он ничего, видал я и похуже. Спортивного типа, очень сильный, даже непохоже, что у него такая профессия — адвокат. Я к ним не лезу.

Тому подумалось, что, возможно, мать Фрэнка и Тэлмедж теперь поженятся, хотя ему-то, собственно, какое до этого дело? Его занимал только Фрэнк, а он, судя по всему, абсолютно равнодушен к деньгам, и его абсолютно не заденет, если мать и Тэл по какой-либо причине (может быть, как соучастника преступления?) лишат его доли наследства.

— Послушай, — сказал Том, — твои записки следует уничтожить. Не считаешь, что их опасно хранить?

Юноша смотрел себе под ноги. После недолгого колебания он ответил решительно:

— Да, вы правы.

— Если твои записки попадут в чьи-то руки, то вряд ли тебе удастся сослаться на то, что ты это все сочинил, там же есть все имена и подробности.

Том подумал про себя, что в принципе такое возможно, только для этого надо быть просто сумасшедшим.

— Или ты собираешься признаться? — спросил он таким тоном, что мальчику стало ясно — он считает такой шаг полным идиотизмом.

— Нет, нет, что вы!

Горячность, с которой это было произнесено, несколько успокоила Тома.

— Хорошо. Тогда, с твоего разрешения, сегодня к вечеру я этим займусь. Может, желаешь перечитать свое творение? — сказал Том, открывая дверцу машины.

— Нет, пожалуй. Я это уже сделал.

После ланча, пока Элоиза упражнялась на клавесине в гостиной, где был камин, Том с рукописью Фрэнка вышел в сад. Фрэнк в это время затачивал лопату возле оранжереи. Он был в джинсах, которые заботливая Аннет прокрутила в машине и выгладила. В дальнем углу сада, где начинался лес, Том сжег признание Фрэнка.

Незадолго до восьми Том отправился в Море, чтобы встретить на станции приятеля Ривза по имени Эрик Ланц. Фрэнк упросил взять его с собой прокатиться, он уверял, что ему не составит большого труда вернуться обратно пешком. Том с неохотой согласился на такой вариант. Перед тем как уехать, Том объяснил Элоизе, что Билли будет ужинать в своей комнате, потому что не хочет встречаться с незнакомыми людьми, и он сам тоже предпочитает, чтобы мальчик не встречался с приятелем Ривза.

— Да? А почему? — спросила Элоиза, и Том ответил:

— Потому что не хочу, чтобы он впутывал Билли в свои делишки. Не хочу подставлять паренька, даже если ему за маленькую услугу предложат большие деньги. Ты же знаешь Ривза и его приятелей.

Элоиза имела об этом смутное представление. Тому довольно часто приходилось говорить ей, что Ривз иногда бывает очень полезен. Имелось в виду, что он мог оказывать услуги, за которые вряд ли взялся кто-либо другой, — достать новый паспорт, быть посредником при сложных переговорах, обеспечить в Гамбурге безопасное проживание для человека с сомнительной репутацией...

Иногда Элоиза догадывалась о том, что происходит но по большей части — нет, что было к лучшему: таким образом папаша Плиссон не мог вытянуть из нее ничего предосудительного.

В том месте, где кончался лес, Том остановил машину и сказал:

— Давай пойдем на компромисс, Билли. Отсюда до Бель-Омбр километров пять-шесть. Этого достаточно, чтобы размять ноги. В Море я тебя везти не хочу.

— Ладно, — бросил юноша и стал выбираться из машины.

— Подожди секунду. Возьми-ка это, — и Том протянул ему тональную крем-пудру, которую он взял из комнаты Элоизы. — Не надо, чтобы кто-то заметил эту твою родинку.

С этими словами он взял на палец немного пасты и втер ее в щеку Фрэнка.

— Глупость какая, — пробормотал Фрэнк.

— Оставь себе. Элоиза не хватится, у нее этого добра полные ящики. Я передумал, сейчас сделаем петлю и проедем немного в обратном направлении.

Он легко развернул машину, поскольку на дороге было пусто, и снова остановился всего в километре от дома.

— Нужно, чтобы до моего возвращения ты уже был в своей комнате. Не хочу, чтобы мой гость видел, как ты входишь. Из комнаты не высовывайся. Мадам Аннет, наверное, уже принесла тебе ужин наверх, я объяснил, что ты собираешься лечь пораньше. Ты все понял, Билли?

— Да, сэр.

— Ну, приятной тебе прогулки.

Фрэнк вышел из машины, помахал вслед Тому и зашагал в направлении Бель-Омбр.

Том подъехал к станции как раз в тот момент, когда из прибывшего поезда стали появляться первые пассажиры. Он чувствовал себя немного глупо из-за того, что не имел ни малейшего представления, как выглядит Эрик Ланц, в то время как этот приятель Ривза его, должно быть, где-то уже видел, раз собирается узнать. Том, не торопясь двинулся к выходу с платформы, где неопрятный маленький человечек в форменной фуражке скрупулезно разглядывал каждый билет, чтобы удостовериться, действителен ли он на данный день, хотя студенты, пенсионеры, государственные служащие, инвалиды — словом, три четверти населения — все равно имели льготы и платили за проезд пятьдесят процентов от стоимости. Не удивительно, что французская железная дорога постоянно находилась на грани банкротства. Том закурил сигарету и устремил взгляд на небо.

— Мисс-тер... — донеслось до него.

Том оторвался от созерцания голубых небес и встретился взглядом с коротышкой в жутком клетчатом пиджаке и не менее вульгарном галстуке в яркую полоску. У него были сочные губы, черные усы, и он носил круглые очки в черной оправе Том выжидающе молчал. Человек совсем не походил на немца, но кто их там разберет...

— Вы — Том?

— Угадали. Меня зовут Том.

— Я — Эрик Ланц, — отозвался незнакомец с коротким поклоном. — Рад вас приветствовать и спасибо, что встретили.

В обеих руках Эрик держал два фибровых чемоданчика. Они были совсем небольшие и в самолете легко сошли бы за ручную кладь.

— Привет вам от Ривза, — расплываясь в улыбке, добавил он, когда Том уже вел его к машине.

Эрик Ланц говорил с едва заметным акцентом.

— Хорошо доехали?

— О, да! Обожаю Францию! — восторженно воскликнул тот, словно они находились на Лазурном берегу или, по крайней мере, бродили по одному из великолепных музеев.

Настроение у Тома внезапно испортилось, хотя какое это имело значение? Он будет вежлив, как всегда, накормит Эрика обедом и завтраком, предоставит ему постель, а Эрику ничего другого и не нужно.

Ланц отклонил предложение Тома положить чемоданы на заднее сиденье и поставил их в ногах.

Том завел машину, и они поехали.

— Уф! — с облегчением крякнул Эрик, сдирая усы. — Вот так-то лучше!

Взглянув через плечо, Том увидел, что очки тоже уже исчезли.

— А все этот Ривз! «Это уж слишком!» — как любят говорить англичане. Плюс ко всему — еще вот эти два паспорта.

В подтверждение своих слов он достал из внутреннего кармана один паспорт и заменил его на другой, который вытащил из потайного отделения футляра для бритвы, извлеченного из одного фибрового уродца.

«Видимо, новый документ более соответствует его теперешней внешности», — подумал Том. Интересно, как его зовут на самом деле? А черные волосы — натуральные или покрашены? И чем именно он занимается помимо того, что выполняет мелкие поручения Ривза, — вскрывает сейфы или промышляет кражей драгоценностей на Лазурном берегу? Пожалуй, лучше Тому этого не знать.

— Вы живете в Гамбурге? — спросил Том по-немецки — отчасти из вежливости, отчасти ради того, чтобы попрактиковаться в немецком.

— Нет, в Западном Берлине, там гораздо веселее, — по-английски ответил Эрик.

«И гораздо прибыльнее, — добавил про себя Том, — особенно если этот тип имеет отношение к торговле наркотиками или нелегальной переправке иммигрантов. Любопытно, что он переправляет сейчас?» В отличие от всего остального, туфли на Эрике были явно из дорогого магазина.

— Завтра у вас встреча? — спросил Том.

— Да, в Париже. Из вашего хауса я должен выехать в восемь утра, если вас это не затруднит.

Мне перед вами неловко, но Ривз не смог устроить так, чтобы тот, с кем у меня свидание, ожидал меня в аэропорту.

— Вам нужно ему что-то передать? Можно узнать, что именно?

— Драгоценности! — хохотнул Ланц. — Очень миленькие. Жемчуг — я знаю, он сейчас не в ходу, но это — нечто особенное. И еще ожерелье из смарагдов, в смысле — из изумрудов.

«Ну и ну», — подумал Том, но промолчал.

— Вы любите изумруды?

— Честно говоря, нет.

Том действительно терпеть не мог изумруды, возможно, потому, что блондинке Элоизе не нравились зеленые камни. Насколько он помнил, ему даже не нравились те женщины, которые любили изумруды или вообще отдавали предпочтение зеленым тонам.

— Я даже собирался показать их вам. Я так рад, что попал к вам, — затараторил Эрик, когда они проехали через ворота Бель-Омбр. — Теперь я своими глазами вижу ваш великолепный дом, о котором рассказывал Ривз.

— Я вас оставлю на минутку в машине, хорошо?

— У вас гости? — настороженно спросил Эрик.

— Нет, что вы. Я сейчас вернусь, — сказал Том. Он увидел свет наверху, у себя в комнате, так что Фрэнк, вероятно, уже вернулся. Торопливо перескакивая через ступеньки, Том открыл дверь в гостиную.

Элоиза читала, лежа на животе и перекинув босые ноги через подлокотник дивана.

— Ты один? — удивленно протянула она.

— Нет, нет. Эрик пока в машине. Билли вернулся?

— Да, он наверху, — сказала она, садясь.

Том пошел за Эриком, и они вернулись вместе. Он представил немца Элоизе, а также мадам Аннет, которая явилась из кухни.

— Не беспокойтесь, мадам, — сказал он последней, — я сам провожу гостя наверх.

Когда они поднялись в комнату, которую недавно занимал Фрэнк, Том быстро осмотрелся и убедился, что ничто не напоминает о ее вчерашнем обитателе.

— Я верно поступил, когда представил вас как Эрика Ланца? — спросил он.

Немец рассмеялся.

— Конечно, верно. Эрик Ланц — мое настоящее имя. Здесь его можно произносить без опаски, — сказал он и поставил оба чемоданчика на пол возле кровати.

— Ну и хорошо. Ванная рядом. Приведете себя в порядок — и прошу вниз, что-нибудь выпьем перед ужином.

Том недоумевал, зачем понадобилось Ривзу просить его о ночлеге для Ланца. Утром с поездом в 9.15 тот собирался отбыть в Париж, он уверил Тома, что ему совсем не обязательно везти его на вокзал в Море, что он вполне может заказать такси. Том тоже собирался поутру ехать с Фрэнком в Париж на машине, но предпочел не сообщать об этом Эрику.

За кофе он вполуха слушал байки Эрика о Берлине, о том, как там весело, о том, что бары и прочие заведения открыты там ночи напролет. «Там попадаются такие разные, такие любопытные типы! — болтал тот. — К твоим услугам все, что пожелаешь, — никаких запретов. Туристов мало — все они по большей части засушенные иностранцы, приезжающие на одну из бесчисленных конференций. А пиво — какое там пиво!»

Эрик выпил кружку «Мютцига» — пива немецкого производства, которое продавалось в Море, и заявил, что оно лучше «Хейнекена».

— Хотя я предпочитаю «Пльзнер», прямо из бочки!

Элоиза, судя по всему, сразила Эрика наповал, и он стремился предстать перед нею в наивыгоднейшем свете. Том надеялся, что дело не дойдет до того, что он выложит при ней драгоценности. Хотя было бы забавно посмотреть на то, как он рассыплет перед ней камешки и тут же уберет, поскольку они ему не принадлежат...

Эрик переключился на новую тему: теперь он рассуждал о том, что, возможно, вскоре в Германии снова — впервые с догитлеровских времен — начнутся забастовки. Была в Эрике какая-то излишняя суетливость. Дважды он вставал, подходил к клавесину и восторгался черно-серой гаммой клавиш. Элоиза еле сдерживала зевоту; отказавшись от кофе, она извинилась и направилась к лестнице, перед уходом пожелав Эрику доброй ночи. Эрик не отрывал от нее глаз, словно был не прочь провести эту «добрую ночь» в ее постели. Чуть не упав, он стремительно вскочил на ноги и отвесил ей еще один поклон.

— Как дела у Ривза? — вежливо осведомился Том. — Живет все в той же квартире? — Он улыбнулся: когда в квартире Ривза взорвалась бомба, ни самого Ривза, ни его приходящей экономки Габи дома не оказалось.

— Да, все там же, и прислуживает ему все та же верная Габи. Она — чистое золото. Ничего не боится. Ну, и потом ей нравится Ривз. Он вносит в ее жизнь элемент непредсказуемости.

— Можно взглянуть на ваши камешки? — спросил Том. Он решил воспользоваться случаем для расширения своих познаний в минералогии.

— Отчего же — пожалуйста! — Эрик вскочил, с сожалением взглянув на опустевшую кофейную чашку и пустой бокал из-под «драмбуйе».

Вместе они поднялись в гостевую комнату. Из-под двери Фрэнка пробивался свет. Том велел ему запереться изнутри и полагал, что тот сделал, как его просили, потому что ему, вероятно, нравилась такая таинственность.

Тем временем Эрик раскрыл один из своих неказистых чемоданов, покопался немного и извлек из-под фальшивого дна что-то, завернутое в кусок лилового бархата. Он развернул сверток на постели, и Том увидел драгоценные изделия. Ожерелье с бриллиантами и изумрудами не произвело на Тома никакого впечатления. Он не стал бы его покупать — ни для Элоизы, ни для кого другого, — даже если бы мог себе это позволить. Кроме ожерелья там было еще несколько колец и два камня без оправы — большой бриллиант и изумруд.

— А вот эти два — сапфиры, — торжественно произнес Эрик. — Не скажу, откуда они у меня, скажу лишь одно: они оч-чень дорогие.

«Уж не ограбили ли они Элизабет Тейлор?» — насмешливо подумал Том. Просто удивительно, как могут люди так высоко ценить такие безобразные вещи, как, например, это аляповатое ожерелье. Том подумал, что будь у него большие деньги, он лучше приобрел бы гравюру Дюрера или Рембрандта. Интересно, поразили бы его эти драгоценности в двадцать шесть, в период приятельства с Дикки Гринлифом? Возможно, хотя скорее всего своей стоимостью, что, конечно, не делало бы ему чести. А сейчас? Сейчас он смотрел на них с полным равнодушием, так что и вправду — вкус у него явно развился.

— Очень мило, — сказал он со вздохом. — Неужели в аэропорту имени Шарля де Голля никто не поинтересовался содержимым ваших чемоданов?

Эрик негромко рассмеялся:

— На меня не обращают внимания. Кому я такой интересен: в кричащем — так, кажется, говорят? — ну да, в кричаще безвкусном, дешевеньком костюмчике? Считается, что прохождение через таможню — дело техники, все зависит от того, как себя держать. У меня это получается идеально — я не угодничаю, но и не нахальничаю. Потому Ривз меня и любит, в смысле — предпочитает, чтобы именно я провозил для него кое-что.

— И к кому вот эти вещи в конце концов попадут?

— Не знаю, это уже не моя печаль, — отозвался Эрик, пряча драгоценности. — Мое дело — передать их завтра утром определенному лицу.

— Где у вас рандеву?

— В очень людном месте, — улыбнулся Ланц. — В районе Сен-Жермен, но я не собираюсь сообщать вам ни точное место, ни точное время встречи, — лукаво сказал Эрик и рассмеялся.

Том вежливо улыбнулся — на самом деле его это мало трогало. Ему вспомнился другой столь же анекдотичный по своей глупости эпизод — с итальянским графом Бертолоцци. Тот тоже провел ночь под его кровом, не подозревая о том, что в тюбике его зубной пасты находится микрофильм. По просьбе Ривза Тому пришлось похитить этот тюбик из той самой ванной комнаты, где только что мылся Ланц.

— Эрик, у вас есть часы, или мне сказать, чтобы мадам Аннет вас разбудила?

— У меня с собой будильник — «веккер» по-нашему. Мне бы желательно выехать отсюда сразу после восьми. Не хотелось бы брать такси, но если для вас это слишком рано...

— Нет проблем. Я спокойно просыпаюсь в любое время, — добродушно отозвался Том. — Приятных снов.

Том вышел с ощущением, что разочаровал Эрика отсутствием энтузиазма по поводу драгоценностей. Тут он вспомнил, что не взял из своей комнаты пижаму. Голым он спать не любил, считая, что, если захочется, всегда можно сбросить пижаму и посреди ночи. После недолгого колебания он тихонько постучал к Фрэнку. Под дверью все еще виднелась полоска света.

— Это Том, — шепнул он, заслышав легкие шаги босых мальчишеских ног.

Фрэнк открыл дверь и широко улыбнулся. Том приложил палец к губам, вошел в спальню, снова притворил за собою дверь и по-прежнему тихо сказал:

— Извини, забыл пижаму.

Он забрал пижаму, ночные туфли и направился к выходу.

— Ну как — встретили? Что за тип? — спросил Фрэнк, кивая в сторону соседней комнаты.

— Не все ли тебе равно? Завтра утром его уже тут не будет. До моего возвращения из Море из комнаты не выходи, понял?

— Да, сэр.

— Тогда спокойной ночи, — сказал Том и, неловко похлопав юношу по плечу, добавил: — Рад, что ты добрался без приключений.

— Спокойной ночи, сэр.

— Запрись на замок, — шепнул Том. Он вышел и задержался ровно настолько, чтобы услышать, как щелкнул замок.

У Эрика еще горел свет. Сквозь шум воды Том услышал доносящееся из ванной пение. Довольно приятный голос напевал милый сентиментальный вальс. Том затрясся от беззвучного хохота.

Перед дверью в спальню Элоизы он внезапно остановился. Его неожиданно посетила довольно тревожная мысль: что будет, если Джонни Пирсон в сопровождении детектива действительно объявится во Франции? Это было бы совсем некстати и сулило новые проблемы. А ну как Джонни прибудет, чтобы навести справки о брате, в американское посольство как раз тогда, когда в том же районе окажутся Том и Фрэнк, поскольку именно возле посольства делать фото на паспорт удобнее всего? Впрочем, к чему волноваться заранее? Даже если предположить, что такое произойдет, то стоит ли ему так беспокоиться о Фрэнке лишь оттого, что тому не хочется, чтобы его нашли? Уж не заразился ли он от Ривза Мино склонностью к играм в таинственность?!

Он постучал и услышал знакомый милый голос Элоизы: «Войдите!»

На следующее утро Том отвез все еще безусого Эрика Ланца в Море к парижскому поезду в 9.15. Эрик был в приподнятом настроении и всю дорогу болтал — о пашнях, мимо которых они проезжали о том как глупо сеять кормовое зерно, когда можно выращивать отборные сорта, об авантюрной неэффективности абсолютно убыточной системы сельского хозяйства во Франции.

— И все же я люблю сюда ездить, — говорил он — Сегодня схожу на несколько выставок, встреча у меня в... рано, а потом я свободен.

Тому было все равно, когда именно назначена у Эрика встреча, но он собирался сводить Фрэнка в Центр Помпиду, где только что открылась выставка под девизом «Париж — Берлин», и если по несчастному совпадению они там наткнутся на Эрика, то это может иметь самые неприятные последствия: не исключено, что Эрик читал или слышал об исчезновении Фрэнка Пирсона. Тома удивляло, что ни одна газета еще не высказала предположения о том, что Фрэнк мог быть похищен, хотя не надо забывать и о том, что похитители обычно очень быстро обращаются к заинтересованной стороне с требованием выкупа. Очевидно, Пирсоны по-прежнему считают, что юноша сбежал по собственной воле. И как это специалисты по киднеппингу до сих пор не догадались запросить выкуп за человека, которого у них нет? «А что? На этом можно было бы неплохо поживиться!» — мелькнула у Тома озорная мысль, и он улыбнулся.

— Что тут смешного? По-моему, для вас как американского гражданина это должно быть совсем не смешно! — вдруг услышал он слова Эрика. Ланц пытался говорить шутливым тоном, но в голосе немца Том уловил обиду. Тот как раз развивал тему падения американской валюты и беспомощной — в отличие от бережливого подхода к экономике канцлера Гельмута Шмидта — стратегии американского правительства в лице президента Джимми Картера.

— Извините. Просто в связи с вашими словами мне вспомнилось одно высказывание — может, оно принадлежит вашему же Шмидту — о том, что в Америке сейчас всем заправляют высокого ранга дилетанты, — нашелся Том.

— В самую точку!

К тому времени они уже подошли к поезду, и Эрику пришлось замолчать. Он рассыпался в благодарностях за гостеприимство и долго тряс Тому руку.

— Счастливо! — сказал Том на прощанье.

— И вам того же! — С этими словами улыбчивый Эрик подхватил свои фибровые чемоданчики и скрылся в вагоне.

Проезжая через центр Вильперса, Том заметил желтый почтовый фургончик; это значило, что почту доставят в Бель-Омбр без опозданий, ровно в 9.30. Фургончик напомнил Тому об одной небольшой операции, которую было удобнее выполнить именно здесь, а не в многолюдном Париже. Он остановил машину у местной почты и вошел внутрь. Сегодня рано утром после своей первой за день чашки кофе он спустился вниз и набросал короткое послание для Ривза: «Парню лет 16-17, на девятнадцать он точно не выглядит, рост пять футов Ю дюймов, волосы прямые, каштановые, место рождения — без разницы, важно только, чтобы в Штатах. Вышли сразу, как получишь на руки, экспресс-почтой. Извести, как тебя отблагодарить, заранее спасибо, спешу. Э. Л. здесь. У него, кажется, все в порядке. Том».

В почтовом отделении он купил конверт и заплатил дополнительные девять франков за красную наклейку «срочно», которую тут же наклеил на конверт. Девушка взяла от него письмо, но заметила, что оно не запечатано, и сказала об этом Тому. Отговорившись тем, что забыл вложить кое-что в конверт, он забрал письмо с собой.

Когда он вернулся, Элоиза еще не спустилась. Фрэнка он застал у себя в комнате. Вполне одетый, тот заканчивал завтракать.

— Доброе утро, — сказал Том. — Ты выспался?

Фрэнк тотчас встал. Его почтительность приводила Тома в некоторое замешательство. При виде Тома лицо Фрэнка иногда сияло так, словно перед ним была его любимая Тереза.

— Так точно, очень хорошо, сэр, — откликнулся он. — Мадам Аннет мне уже сказала, что вы повезли своего друга в Море.

— Верно. Мы с тобой тоже отправляемся минут через двадцать.

Том оглядел Фрэнка. Тот был в кофейного цвета свитере, и Том решил, что для паспорта это будет в самый раз — тем более что на фото в газете юноша был в рубашке и при галстуке. В простом свитере его труднее будет узнать.

— Когда станешь фотографироваться, пробор справа оставь как есть, только немножко взлохмать себе волосы на макушке и над висками. Впрочем, я тебе напомню об этом еще раз. Щетка для волос с собой?

— Да, сэр.

— А крем-пудра?

Том заметил, что после ванны Фрэнк не забыл замазать родинку, но впереди у них был еще целый день.

— Она здесь, сэр. — Юноша указал на задний карман брюк.

Том заглянул в комнату для гостей, где застал мадам Аннет за работой — она меняла постельное белье после Эрика. Будучи женщиной, мягко говоря, бережливой, она стелила те же простыни, на которых Фрэнк спал до переселения в комнату Тома. Он вспомнил, что накануне Фрэнк сам предложил, чтобы для него не стелили чистые простыни в спальне хозяина дома, и мадам Аннет его практический подход целиком одобрила.

— Вы и молодой человек вернетесь сегодня, месье Тома? — спросила мадам Аннет.

— Да. Надеюсь, что к ужину успеем.

Том услышал, как у ворот притормозил почтовый фургон. Из гардеробной он достал свой синий блейзер, который всегда был ему немного тесноват. Он решил, что Фрэнку будет лучше надеть его, чем сняться в своем собственном приметном пиджаке — твидовом в искорку.

Взгляд Тома задержался на ровном ряду туфель. Все они были начищены до зеркального блеска. Ни его туфли от Гуччи, ни испанские сапожки мягкой кожи еще никогда не сияли так ослепительно. Обработке щеткой подверглись даже его кожаные шлепанцы с несуразными помпонами.

Наверняка это дело рук Фрэнка. Мадам Аннет иногда протирала его обувь, но ей было далеко до такого совершенства. «Надо же, — подумал Том. — Наследник миллионного состояния, а не погнушался такой работой».

Он спустился вниз с блейзером и занялся просмотром корреспонденции. Ее было немного — два-три конверта со штемпелем банка, которые Том даже не стал вскрывать, и письмо Элоизе — судя по почерку, от ее подруги Ноэль. Том нетерпеливо разорвал коричневую бандерольку на «Геральд трибьюн», но в гостиной был Фрэнк, и Том сказал:

— Вот, принес тебе этот старый блейзер. Надень-ка его сегодня вместо своего пиджака.

Фрэнк тут же с видимым удовольствием стал его примерять. Рукава оказались ему немного длинны, но он подвигал руками и радостно сказал:

— Просто замечательно! Спасибо!

— Ты можешь его оставить себе насовсем.

Фрэнк широко улыбнулся, еще раз поблагодарил, сказав: «Извините, я на минутку подымусь», и исчез наверху.

Том полистал газету и внизу на второй странице нашел небольшую заметку, неброско озаглавленную: «Семейство Пирсонов посылает детектива на розыски». Фото на этот раз отсутствовало. Том прочел:

«По распоряжению миссис Лили Пирсон, вдовы Джона Пирсона, во Францию прибыл детектив, который займется поисками ее пропавшего сына. Фрэнк Пирсон оставил дом (в штате Мэн) в конце июля. Выяснилось, что он был в Лондоне и затем уехал. Его видели в Париже. Вместе с детективом во Францию прибыл и его старший брат, девятнадцатилетний Джон, чей паспорт был взят Фрэнком при бегстве из дома. Поиски предполагается начать с Парижа и его окрестностей. Данный случай не имеет никакого отношения к киднеппингу».

Заметка оставила у Тома неприятный осадок. Ему стало не по себе. С другой стороны — что страшного, даже если они сегодня столкнутся нос к носу с Джоном и детективом? Ничего — семья просто-напросто хочет найти и вернуть сбежавшего. Том решил ничего не говорить Фрэнку, а газету оставить дома. Элоиза редко заглядывала в «Геральд», но отсутствие газеты может ее насторожить. Еще неизвестно, откликнется ли как-нибудь на это местная пресса, и если да, то дадут ли они себе труд отыскать и опубликовать фотографию.

Фрэнк спустился, и Том пошел попрощаться с Элоизой.

— Мог бы и меня пригласить, — заметила она. Уже второе за день обиженное замечание. Это так не похоже на Элоизу, обычно у нее находилась куча собственных дел. — Хоть бы предупредил меня с вечера, что вы собираетесь в Париж.

На ней были джинсы в белую и синюю полоску и розовая блузка без рукавов. Такая хорошенькая женщина, как Элоиза, могла позволить себе гулять в августе по Парижу в чем угодно, но Том не хотел, чтобы ей стало известно, что Фрэнк снимается на фотографию для паспорта.

— Мы собираемся в Центр Помпиду, а вы с Ноэль уже видели это новое шоу и выставку.

— Что такое с этим Билли? — спросила вдруг Элоиза, недоуменно вздергивая светлые брови.

— Ты о чем?

— У него какой-то встревоженный вид. И на тебя он смотрит с обожанием. Он случайно не «паппет»?

Том знал это слово; оно означало «гомосексуалист».

— Я не замечал ничего такого. А ты?

— Долго он еще собирается у нас жить? Он здесь уже около недели, да?

— Я знаю, что сегодня в Париже он хочет зайти в туристическое агентство. Говорил что-то насчет Рима. На этой неделе он обязательно уедет. Ну, пока, дорогая. Около семи вернусь.

Том направился к выходу. Мимоходом он подобрал газету, сложил и сунул в задний карман брюк.

8

Том взял «рено», хотя предпочел бы «мерседес», и тут же упрекнул себя за то, что не узнал у Элоизы, не будет ли ей нужна машина, ведь «мерседес» все еще находился у Грацев. Он остановил машину возле гаража в районе Порт д\'Орлеана, объяснив Фрэнку, что в центре парковка затруднительна. В гараже его знали. Том предупредил, что они заберут машину около шести вечера, и на выходе ему был выдан квиток с указанием часа прибытия, после чего они остановили такси.

— Проспект Габриэль, пожалуйста, — сказал Том шоферу. У самого посольства он высаживаться не хотел, а название улочки, примыкавшей к проспекту, на углу которой находилась фотомастерская, забыл.

— Вместе с вами — по Парижу! Вот она, настоящая жизнь! — мечтательно проговорил Фрэнк. О чем он грезил — о полной свободе? Юноша настоял на том, что будет платить сам, и извлек бумажник из внутреннего кармана дареного блейзера.

Том попытался догадаться, что еще, кроме денег, могло храниться в этом бумажнике, — на случай, если кто-то будет обыскивать Фрэнка. Они остановили такси на углу, где на дверях виднелась маленькая табличка.

— Видишь эту вывеску? — сказал он пареньку. — Это, кажется, называется «Маргарита». Там и сфотографируешься. Я с тобой заходить не буду. Не прикасайся к щеке, где запудрена родинка, взъерошь волосы, чуть-чуть улыбнись. Только не делай серьезное лицо!

Это он сказал именно потому, что обычно у Фрэнка было серьезное выражение лица.

— Тебя попросят назвать себя и подписать квитанцию. Можешь подписаться Чарльзом Джонсоном, например. Документов они не спрашивают, я знаю, потому что сам недавно фотографировался. Все понял?

— Да, сэр.

— Я буду вон там, — продолжал Том, указывая на кафе на противоположной стороне улицы. — Туда и приходи, они попросят тебя зайти через час, но на самом деле все будет готово через сорок пять минут.

Как только Фрэнк отошел, Том направился по проспекту Габриэль к площади Согласия, где, как он помнил, был газетный киоск. Он купил «Монд», «Фигаро» и даже «Иси Пари» — скандальную газетенку, первая страница которой была окрашена в зеленый, желтый и красный цвета. По дороге к кафе он торопливо проглядел ее. Целую страницу они отвели странному замужеству Кристины Онассис, которая сочеталась браком с русским шпионом; еще одну — принцессе Маргарет и ее новому, если верить слухам, протеже — итальянскому банкиру, чуть моложе нее. Как обычно, их интересовали только проблемы секса: кто с кем спутался, кто с кем собирается спутаться, кто с кем больше не спит и так далее в том же духе. Устроившись за столиком и заказав кофе, Том просмотрел всю газету с начала до конца и не нашел там никакого упоминания о Фрэнке. Естественно: в его истории сексом и не пахло. На предпоследней странице была целая куча объявлений по поводу того, как найти себе идеального партнера: «Жизнь коротка, так спешите осуществить свое заветное желание!». Объявления сопровождались иллюстрациями самых разнообразных надувных кукол — от пятидесяти девяти до трехсот девяноста франков за штуку. Они способны были вытворять что угодно, их можно было заказать по почте и получить в запакованном виде. «Интересно, каким образом их надувают? — подумал Том. — Весь дух выйдет, пока такую надуешь. И потом, что подумает та же экономка или кто-нибудь из друзей, если застанет мужчину с насосом в руках при том, что рядом нет велосипеда? Или еще забавнее: предположим, экономка увидит в постели надутую резиновую барышню и подумает, что перед ней труп. Или откроет дверцы гардероба, и оттуда вывалится кукла в человеческий рост. Можно купить себе не одну, а несколько таких созданий и держать одну в качестве жены, а двоих или троих — в качестве любовниц и таким образом пребывать постоянно в мире своих фантазий».

Принесли кофе, и Том закурил. В «Монд» и «Фигаро» — тоже ни строчки о деле Пирсонов.

Что, если французская полиция послала в эту фотомастерскую своего человека — для того, чтобы вместе с прочими пропавшими и разыскиваемыми выследить и Фрэнка? Ведь им хорошо известно о том, что те, кого ищут, вынуждены выправлять себе новые паспорта, а следовательно, фотографироваться...

Фрэнк вернулся довольный.

— Велели прийти через час, что вы и сказали.

— Как вы сказали, — механически поправил его Том.

Родинка была не видна, но волосы у Фрэнка на макушке все еще топорщились.

— Как ты расписался?

— Чарльз Джонсон.

— Ну, теперь мы можем сорок пять минут погулять, если только тебе не хочется кофе.

Пока они разговаривали, Фрэнк стоял. Вдруг Том увидел, как паренек весь напрягся и уставился на что-то на другой стороне улицы. Том посмотрел в том же направлении, но видеть мешали проходившие машины. Фрэнк опустился на стул, отвернулся и нервно потер лоб.

— Я только что видел... — выговорил он.

Том встал, огляделся, перевел взгляд на противоположный тротуар. Как раз в этот момент один из удалявшихся мужчин оглянулся, и Том узнал Джонни Пирсона.

— Так-так-так, — протянул Том, садясь. Он посмотрел на официантов, толпившихся у стойки, но они не обращали на него ни малейшего внимания. Тогда он снова встал и подошел к дверям кафе, чтобы разглядеть получше. Детектив — во всяком случае, Том подумал, что это детектив, — был одет в серый костюм. Он был атлетического сложения, без шляпы, с волнистыми рыжеватыми волосами. Джонни был светлее Фрэнка и выше него ростом. На нем был короткий, до талии, почти белый пиджак. Тому хотелось проверить, не заглянут ли они в фотомастерскую. По сути дела, это был магазин фотопринадлежностей, о том, что там еще и делали фотографии для паспорта, нигде написано не было. К великому облегчению Тома, мужчины прошли мимо. Вероятно, они заходили в американское посольство.

— В посольстве им не могли сообщить ничего нового, — успокаивающе сказал он Фрэнку. — Ничего такого, о чем нам следовало бы знать.

Паренек молчал. Лицо его слегка побледнело.

Том оставил на столе пятифранковую купюру и сделал знак Фрэнку.

Они вышли из кафе и направились в сторону улицы Риволи и площади Согласия. Том поглядел на часы: по его расчету, фотография должна быть готова в двенадцать пятнадцать.

— Не волнуйся, — сказал он, не ускоряя шагов. — Я сначала сам зайду в магазин, чтобы проверить, нет ли их там, но они только что прошли мимо.

— Точно?

— Точно.

Про себя он подумал, что они еще могут туда заглянуть, если в посольстве им сказали, где поблизости обычно фотографируются для паспорта, и в магазине начать расспрашивать, не заходил ли к ним молодой человек, похожий на Фрэнка. Том решил выбросить из головы эти мысли — все равно ничего уже нельзя изменить. Они медленно двинулись по улице Риволи, разглядывая витрины. Тут было все вперемешку — шелковые шарфы, миниатюрные гондолы, пышные мужские рубашки с рюшами и блестящими запонками. Тому хотелось заглянуть в знаменитую книжную лавку Смита, где продавалась литература на английском, но он не стал этого делать: там всегда толпилось много англичан и американцев. Он надеялся, что эта игра в преследуемых может развлечь Фрэнка, но этого не произошло, — после того, как Фрэнк увидел брата, с его лица не сходило тревожное, напряженное выражение. Когда подошло время получать фотографии, Том велел Фрэнку прогуливаться около магазина, а в случае появления Джонни с детективом повернуть к бульвару Риволи. Сам же Том вошел в магазин и сделал вид, что рассматривает выставленные на продажу фотокамеры. На деревянных стульях в ожидании своей очереди сидела парочка — по виду явно американцы, а продавец — все тот же тощий высокий молодой человек, которого Том запомнил по прошлому посещению, — предлагал расписаться в регистрационной книге молоденькой американке. Парочка вскоре исчезла за занавеской, где находилось помещение для съемки, а Том вышел на улицу и сообщил Фрэнку, что путь свободен.

— Я буду ждать тебя прямо здесь, — сказал он. — Ты ведь уже заплатил за снимки?

Фрэнк ответил утвердительно: тридцать пять франков он уже отдал.

— Ну, вперед! Спокойно и не спеша.

Фрэнк послушно замедлил шаг и, не оглядываясь, скрылся за дверью.

Том же двинулся по улице в сторону проспекта Габриэль с таким видом, будто шел на заранее назначенную встречу. Он внимательно присматривался к прохожим, но ни Джонни, ни детектива среди них не было. Он дошел до конца улицы, повернул обратно и увидел шедшего ему навстречу Фрэнка. Подойдя вплотную, он передал Тому белый конверт с фотографиями.

На новом снимке Фрэнк и вправду выглядел совсем иначе, чем на фото из «Франс диманш»: волосы взъерошены на затылке, лицо улыбчивое, родинка не видна, но ни глаза, ни рисунок бровей изменить не удалось — если присмотреться, то можно было легко догадаться, что на обеих фотографиях один и тот же человек.

— Что ж, лучшего результата ожидать было трудно, — заметил Том. — Теперь надо найти такси. Он видел, что Фрэнк надеялся на более высокую оценку его усилий.

Им повезло — они нашли такси, еще не дойдя до площади Согласия.

Одну из фотографий, предназначенную для Ривза, Том положил в конверт, запечатал его и облегченно вздохнул. Шоферу он велел ехать к Бобуру, он помнил, что возле знаменитого Центра найдутся и почтовый ящик, и недорогое кафе. И то и другое они действительно обнаружили в нескольких шагах от входа в Центр Помпиду.

— Поразительно — тебе не кажется? Я имею в виду — поразительно безобразно, — сказал Том, указывая на здание Центра, являвшего собою, по его мнению, верх безвкусицы. — Во всяком случае, снаружи, — добавил он.

И действительно: казалось, что здание представляет собой переплетение вытянутых в длину синих шаров, надутых так, будто они вот-вот лопнут. Они определенно напоминали некоторые предметы сантехнического назначения; сомнение могло возникнуть лишь по поводу того, что именно содержат эти десятифутовые в диаметре баллоны — воду или воздух. Они невольно заставили Тома вспомнить о надувных куклах, и он подумал, какой конфуз может случиться, если ненароком такая надувная красотка лопнет под тяжестью «партнера». Он закусил губу, чтобы громко не рассмеяться.

В кафе они перекусили бифштексами с жареной картошкой, и на выходе Том кинул в желтый почтовый ящик свое экспресс-письмо. Из ящика корреспонденцию должны были забрать уже в 16.00.

На выставке «Париж — Берлин» Фрэнку больше всего понравилась картина Эмиля Нудла под названием «Танец перед Золотым Тельцом». Она изображала трех или четырех гарцующих девиц вульгарного вида, причем одна из них была голая.

— Золотой Телец — это ведь символ денег, да?

Глаза у него остекленели, и вид был совсем ошалевший.

— Да, да, деньги, — машинально отозвался Том.

Выставка была не из тех, которые успокаивают, к тому же Том все время был настороже — как бы не наткнуться невзначай на Джонни и детектива. Очень сложно и странно было воспринимать все это, вместе взятое, представление художников о немецком социуме 20-х годов, антикайзеровские плакаты Кирхнера[8], времен Первой мировой, портреты в исполнении Отто Дикса плюс его знаменитое полотно «Три уличные проститутки» и одновременно беспокоиться о появлении пары американцев, которые могут положить конец этому пиршеству духа. «Да пошли они к черту!» — сказал себе Том и сухо проговорил, обращаясь к Фрэнку.

— Давай-ка ты сам смотри, не появится ли твой брат, а я хочу насладиться сполна.

Окружавшие его полотна были словно сладчайшая, проникающая прямо в душу музыка.

— Ага, вот и Бекман[9]! — восхищенно выдохнул он. — Твой брат любит выставки? — спросил он Фрэнка.

— Не так сильно, как я, но любит, — прозвучал мало обнадеживающий ответ. Фрэнк был явно поглощен наброском, выполненным углем: темная комната, на заднем плане в левом углу окно, на переднем — одинокая фигура мужчины, от которой веяло одиночеством заточения. Рисунок по технике далеко не блестящий, однако необычайно выразительный. Тюрьма — вот первое, что приходило на ум при виде этого помещения. Видимо, поэтому Фрэнк и не мог оторвать от эскиза глаз. Тому пришлось слегка встряхнуть его за плечо.

— Простите. — Фрэнк повел головой и оглянулся на обе двери зала, где они находились. — Отец часто брал меня с собой на выставки. Он любил импрессионистов, особенно французских. У нас дома Ренуар — тоже на эту тему. «Снегопад в Париже» называется.

— Ну вот, значит, было в твоем отце что-то привлекательное — он любил живопись. И мог себе позволить ее коллекционировать.

— Да, этого у него не отнимешь. Только что такое для него картины — какие-то несколько сот тысяч долларов. — Фрэнк сказал это таким тоном, словно речь шла о ничтожных суммах. — Я заметил, что вы все время пытаетесь сказать о моем отце что-нибудь хорошее, — с долей раздражения заметил Фрэнк.

— О мертвых либо хорошо, либо ничего, — пожимая плечами, сказал Том.

— Он, видите ли, мог позволить себе приобрести Ренуара! — горячо продолжал Фрэнк. Пальцы его то и дело сжимались в кулаки, словно он собирался драться, а глаза смотрели куда-то вдаль. — Еще бы — когда рынком сбыта для него был весь мир и каждый человек в отдельности. Ну, если не каждый, то очень многие. Его компания специализировалась на деликатесных диетических продуктах. Он любил повторять, что добрая половина населения Америки — это люди, страдающие ожирением.

Они проходили через залы, в которых уже побывали. В комнате слева шел мини-показ фильмов. Около десяти человек сидели на стульях, и еще несколько смотрели стоя. На экране показались русские танки, атакующие позиции немцев.

— Как я вам говорил, есть обычные продукты и деликатесы, а есть все то же, но с низкой калорийностью: вот это и производит отцовская компания. Про это можно сказать абсолютно то же самое, что говорится об азартных играх и проституции: это значит наживаться на чужих пороках — сначала людей раскармливают, потом заставляют сбрасывать вес, а дальше все повторяется в обратном порядке.

Том улыбнулся: горячность Фрэнка забавляла его. Но откуда столько горечи? Может, подспудно им движет желание как-то оправдать свой поступок? Ладно, пускай выпустит пар. (Том при этом представил себе кипящий чайник с подпрыгивающей крышкой.) Вопрос в том, сумеет ли когда-нибудь мальчик избавиться от чувства вины полностью, избавиться раз и навсегда? Может, этому так и не суждено случиться, но рано или поздно Фрэнку придется сформировать свое отношение к происшедшему. Том был убежден, что человек обязан вырабатывать собственный подход к любому допущенному им в жизни промаху. От этой внутренней оценки будет зависеть и воздействие поступка на личность — либо позитивное, либо негативное, которое неизбежно будет иметь гибельные для личности последствия. Один и тот же поступок может быть воспринят по-разному: либо как трагедия, либо — при конструктивном подходе — относительно спокойно. Фрэнка терзало чувство вины, и потому он решил разыскать его, Тома Рипли; парадокс же заключался в том, что самого Тома никогда не мучили угрызения совести, и этим он отличался от прочих. Многие на его месте лишились бы сна или терзались бы кошмарами — в особенности после того, что он учинил с Дикки Гринлифом, — но Том спал спокойно.

Том заметил, что Фрэнк снова сжал кулаки, но поблизости ни одного подозрительного лица не было, это была мальчишеская реакция на собственные, вероятно, тревожные мысли.

Том тронул его за руку и сказал:

— Пожалуй, для одного раза довольно. Давай выбираться.

Они двинулись к выходу. Когда проходили через последний зал, у Тома возникло странное чувство: ему показалось, что он проходит не мимо портретов, а сквозь строи вооруженных солдат, — и это несмотря на то, что далеко не все картины изображали военных; на некоторых были люди во фраках. Том ощутил растерянность, и это ему очень не понравилось. Откуда оно возникло, это чувство? Вероятно, не только под впечатлением картин. Сложившаяся ситуация явно начинала действовать ему на нервы, задевать лично. Следовало избавиться от Фрэнка, положить этому конец. Неожиданно Тому пришла в голову мысль, заставившая его рассмеяться.

— В чем дело? — спросил Фрэнк и стал озираться по сторонам. Он чутко улавливал любую перемену в настроении Тома.

— Да ни в чем. Время от времени мне приходят в голову самые невероятные идеи, — ответил Том.

На самом деле он подумал о том, что если Джонни и детектив случайно увидят его рядом с Фрэнком, то, принимая во внимание его дурную славу, вполне могут решить, что Том Рипли похитил Фрэнка. Они могут прийти к подобному выводу и в том случае, если сыщику вздумается выяснить, где живет Том, и он обнаружит, что Фрэнк находится там же. Правда, кроме мадам Аннет, о пребывании в Бель-Омбр Фрэнка никто не знает — это во-первых, а во-вторых, он не затребовал от семейства никаких денег.

Они взяли такси, доехали до гаража и без приключений добрались до дома около шести. Элоиза была наверху. Она мыла голову. Вместе с сушкой эта процедура должна была занять минут двадцать, что вполне устраивало Тома. Он хотел еще раз попробовать вызвать Фрэнка на откровенность.

— Почему бы тебе не позвонить Терезе? — бодро начал он. — Скажи ей хотя бы, что ты жив и здоров. Тебе совсем необязательно сообщать, где ты находишься, тем более она уже наверняка знает, что ты во Франции.

При упоминании о Терезе Фрэнк снова весь напрягся.

— Мне кажется, вы хотите, чтобы я... исчез. Я вас понимаю, — проговорил юноша дрогнувшим голосом.

— Хочешь остаться в Европе — ради бога! В конце концов, тебе решать. Просто мне сдается, что разговор с Терезой доставит тебе радость, разве нет? Наверное, она беспокоится о тебе.

— Хотелось бы надеяться.

— В Нью-Йорке сейчас около полудня. Она ведь в Нью-Йорке? Набери девятнадцать, затем один-два-двенадцать. Я поднимусь наверх, оттуда ничего не слышно.

С этими словами Том направился к лестнице. Он был уверен, что Фрэнк позвонит.

Минуты через три в дверь комнаты Тома постучали. Уже с порога Фрэнк трагическим голосом произнес:

— Она ушла играть в теннис.

Он явно не мог смириться с мыслью, что Тереза способна спокойно играть в теннис, не имея от него никаких вестей. Еще ужаснее для него было то, что она играет в теннис с каким-то типом, который, вероятно, нравится ей больше, чем Фрэнк.

— Ты говорил с ее матерью?

— Нет, с горничной, с Луизой. Я ее знаю. Она сказала: «Позвоните через час», и еще сказала, что Тереза ушла не одна, — проговорил он упавшим голосом.

— Ты сказал, что у тебя все хорошо?

— Нет, — ответил Фрэнк, помолчав. — Зачем? И так по голосу должно быть ясно.

— Знаешь, перезванивать отсюда тебе нельзя. Если Луиза сообщит хозяевам о твоем звонке, то в случае повторного звонка они могут засечь номер, по которому ты звонишь. Мне это кажется весьма возможным, так что не будем рисковать. Почта в Фонтенбло уже закрыта, иначе я бы тебя туда отвез. Похоже, что сегодня тебе не удастся поговорить с Терезой, — с сожалением заключил Том. Он очень надеялся на то, что паренек дозвонится и услышит что-нибудь вроде: «Ой, Фрэнк, наконец-то! Я так волновалась. Когда вернешься?»

— Я вас понимаю, — сказал Фрэнк.

— Послушай, Билли, — решительно произнес Том. — Ты должен наконец понять, чего тебе больше всего хочется. Тебя никто не подозревает, никто не собирается тебя ни в чем обвинять. Сьюзи можно в расчет не принимать, тем более что она и не могла ничего увидеть. Объясни, чего ты боишься? Тебе нужно примириться с тем, что случилось, и жить дальше.

— Я боюсь себя самого, — произнес юноша. — Я уже, по-моему, об этом говорил.

— А что бы ты делал, если бы не встретил меня?

Фрэнк пожал плечами:

— Не знаю. Может, убил бы себя, может, ночевал бы на улице, на Пикадилли например. Знаете, возле фонтана, где статуя, — там всегда ночует много бродяг. Отослал бы обратно паспорт Джонни, а потом... не знаю... бродил бы, пока кто-нибудь меня бы не опознал. Ну ладно — отправят они меня домой, а дальше... как знать? Может, я вообще никогда не признаюсь. — Голос его упал до шепота. — А может, через пару недель покончу с собой. А еще — Тереза. Что скрывать — я втюрился в нее по уши, и если и тут у меня не сложится, а может, уже разладилось, то... Она ведь даже не может мне писать. Мучение сплошное — вот так.

Том не стал говорить, что, прежде чем отыскать свою «единственную», он еще повстречает не одну и не двух таких, как Тереза.

В среду после полудня Тома ждал приятный сюрприз — звонок от Ривза: искомая вещь будет к вечеру готова и к середине следующего дня доставлена в Париж. Если Том очень торопится, то может забрать «это» сам по такому-то адресу, если же время терпит, то ему вышлют «это» заказным письмом. Пунктуальный, как всегда, Ривз, кроме парижского адреса, указал даже этаж. Том на всякий случай попросил номер телефона, Ривз дал и его.

— Быстро сработано, Ривз, спасибо огромное.